Туманы Йокогамы

Дадзай терпеть не может пасмурные дни. Когда Йокогаму затягивает туманом, сырость проникает сквозь малейшие щели и наполняет темные углы. Она вбирает в себя цвета и звуки, поглощая, растворяя их в себе до последней капли, и Дадзаю начинает казаться хорошей идеей заставить все же Мори выполнить обещание, данное перед делом Арахабаки. Все равно мир слишком блеклый, чтобы жизнь в нем хоть чего-то стоила. Акутагава вписывается в этот выцветший мир просто идеально: материализуется темной кляксой, подходит тихо, почти бесшумно — лишь глухой кашель, настигающий его в последний момент, выдает с головой. — Дадзай-сан, — его голос хриплый то ли от сырости — он только с задания, разбирался с очередной мелкой бандой в доках, — то ли от болезни, — вы обещали потренировать… Дадзай окидывает его ленивым взглядом. Туман, словно проникнув сквозь закрытые окна, давит на грудь. Акутагава приходит по первому же его требованию. Он терпит удары во время тренировок, жадно ловит каждое слово, смотрит бездумно преданно — так, что, кажется, прикажи ему покончить жизнь самоубийством, и он это сделает. Дадзай не приказывает: Акутагава слишком далек от образа прекрасной незнакомки, с которой можно было бы вместе перешагнуть порог смерти, а на полумеры в таком важном вопросе как суицид Дадзай размениваться не готов. Сейчас Акутагава молча смотрит ему в глаза, ожидая ответа. Дадзай заглядывает в темную бездну его зрачков, затем, поддавшись порыву, протягивает руку и холодными пальцами ловит за подбородок; заставляет наклониться к себе. Это всего лишь шутка, внезапная придурь, возникшая в голове просто так. Ничего особенного, но Акутагава резко бледнеет, боясь вдохнуть. Дадзай силой заставляет его приоткрыть рот и целует обветренные, слегка солоноватые то ли от пота, то ли от морского бриза губы. Акутагава вздрагивает всем телом и замирает, широко распахнутые глаза захлестывает паника. Дадзай отпускает его, окидывает долгим взглядом. И наконец чувствует, как туман, тесно оплетавший то место, где у нормальных людей находится сердце, отступает. Акутагава стоит перед ним на коленях. Он дрожит, тусклые глаза широко открыты. — Дадзай-сан… — пытается сказать, но шепот настолько тихий, что приходится читать по губам. Дадзай прижимает к ним палец, останавливая даже эти жалкие попытки. — Разве я приказывал тебе говорить? — он наклоняется, быстро расстегивает рубашку на худой грудной клетке — две или три пуговицы со стуком падают на пол, но Дадзаю все равно. Спускает ее с плеч на руки — пальцы скользят по костлявым ключицам, и Акутагава от этого прикосновения вздрагивает, будто его бьет током, — заматывает вокруг заведенных назад локтей так, чтобы их трудно было освободить. — Ты послушный мальчик, правда, Акутагава-кун? — улыбается самими уголками губ и одной рукой берет его за подбородок. Проводит большим пальцем по нижней губе, оттягивает ее немного вниз, заставляет приоткрыть рот и проталкивает палец внутрь. — Ты сделаешь мне приятно? Акутагаву трясет так, что на секунду Дадзаю кажется: сейчас он потеряет сознание. Но этого не происходит: Акутагава покорно открывает рот, проходится пересохшим языком по подушечке пальца. Только глаза остаются распахнутыми все так же широко. Дадзай тихо смеется. Несколько раз двигает большим пальцем взад-вперед, свободной рукой снимая пояс и расстегивая штаны. Акутагава смотрит на него, не отводя глаз — так, словно если он это сделает, произойдет что-то непоправимое. Когда полувозбужденный член касается тонких бледных губ, Акутагава все же пытается отпрянуть. Дадзай мягко ловит его за затылок, зарываясь пальцами в тонкие спутанные волосы. — Так нельзя, — шепчет тихо, а улыбка сама расползается по губам все шире. Акутагава замирает, слепо таращась вверх, и Дадзай долгий, нескончаемо долгий миг не может отвести взгляд от его покрасневших глаз — а затем наконец толкается бедрами вперед. Конечно же, ничего не получается. Акутагава давится и кашляет, по его щекам текут слезы, подбородок становится мокрым от слюны. Он несколько раз инстинктивно пытается вырваться, но Дадзай держит крепко — правда, удовольствия от этого не так уж много. Ему надоедает довольно быстро: Дадзай отпускает темные пряди и делает полшага назад. Акутагава поднимает на него взгляд с какой-то дикой смесью чувств. Страх, вина, стыд, желание все исправить — и еще что-то, чему Дадзай не может (и не хочет) найти названия: — Д-Дадзай-сан, я… Я постара… — Не стоит, — на мгновение взгляд Акутагавы затапливает непреодолимый ужас, но Дадзай не дает ему ничего ответить: подхватив под все еще связанный локоть, он заставляет Акутагаву встать, а затем толкает на кровать. Когда его пальцы стаскивают с костлявого зада штаны и белье, Акутагава дергается снова. Дадзай левой рукой отводит его руки в сторону, болезненно выворачивая плечо, пальцами правой легко проходит по ребрам — они всегда так сильно выпирали? Спускается ниже, поглаживает ягодицы. Акутагава напряженно замирает, он словно до боли натянутая струна: одно неверное движение — и она оборвется. Когда пальцы Дадзая касаются сфинктера, Акутагава впервые всхлипывает. — Эй, чертов Дадзай, просыпайся! — пинок прилетает точно в поручень дивана. — Босс зовет. — Ну-у-у, еще пять минуток, Чу-уя-кун!.. — Дадзай картинно зевает и накрывается пледом с головой. — Мне только начал сниться сон о том, как я наконец смог вырваться из сетей этого жестокого и неприветливого мира… — Вставай, я сказал, иначе следующий пинок будет в ребро. Сам знаешь, босс не любит ждать. Дадзай лениво приоткрывает один глаз. Чуя нависает над ним, уперев руки в бока, и выражение на его лице крайне решительное. Мгновение Дадзай всерьез борется с желанием запустить руку ему в шевелюру, притянуть к себе и силком поцеловать — а затем поставить раком прямо на этом диване и трахнуть так, чтобы половина портовой мафии это слышала. Чуя едва ли не самый красивый в мафии: даже одноразовые любовницы Дадзая признают, что будь у Чуи характер помягче, девушки не давали бы ему прохода. Рыжие волосы крупными локонами, пронзительные ярко-голубые глаза, миловидное лицо. Плюс там, где у Акутагавы торчат ребра и ключицы, у Чуи, пусть и незаметные под одеждой, крепкие, похожие на перевитые канаты мышцы: тело, постоянно подвергаясь гравитационным перегрузкам, вынуждено было адаптироваться. Если Акутагава — полусдохшая потрепанная дворняга, Чуя — породистый зверь в самом расцвете сил. Дадзай закрывает глаза и представляет, как меняется лицо Чуи: мучительный надлом бровей, румянец на щеках, податливо приоткрытый влажный рот. Почти слышит сдавленный стон, когда медленно спускается пальцами по напряженному прессу вниз и поглаживает натянутую ткань брюк. Чуя в его воображении сбивается на рваное дыхание, прогибает спину, толкается пахом в его ладонь. Прерывисто всхлипывает, когда рука Дадзая расстегивает ремень и касается возбужденного члена. Дадзаю грезится крепкая, испещренная сеткой старых шрамов спина, налипшие на потные плечи огненно-рыжие волосы, обжигающий жар чужого тела под ним, горячий язык, который облизывает грубо засунутые в рот перед самым оргазмом пальцы. Это было бы не так уж сложно устроить: Чуя совершенно не умеет пить, несколько бокалов вина — и с ним можно делать что угодно. «Досадно, что последствий будет слишком много», — думает Дадзай: темные засосы и покрасневшие припухшие укусы на чужой бледной шее никак не хотят покидать его воображение. — Я сказал, подъем, чертова мумия! — Чуя замахивается во второй раз и сдерживает свое обещание: носок ботинка врезается ровно в то место, где всего лишь долю секунды назад находился бок Дадзая. Сам Дадзай успевает сгруппироваться и ловко скатывается через поручень дивана. Встает, картинно стряхивая с колен невидимую пыль. — Позер придурошный, чего я каждый раз должен так тебя будить? Я тебе нянька, что ли?! — Чуя раздраженно цыкает и разворачивается на каблуках. — Руки в ноги и бегом в кабинет босса. — Да, да, иду-иду, — лениво тянет Дадзай. Подхватывает плащ, небрежно перекинутый через спинку дивана, и одним плавным движением набрасывает его на плечи. Бледная шея за огненными прядями вьющихся волос все еще приковывает его взгляд. Рассвет призрачными пальцами размазывает цвета по стенам, шторам, кровати. Дадзай лежит, закинув обутые ноги на подушку, и смотрит в потолок. Сон не идет к нему всю ночь, и сейчас в глаза словно насыпали песка, а в груди снулым морем Йокогамы плещется раздражение. Бесит. Акутагава — босиком, в одних брюках — стоит у входа. Камень пола холодит его ступни, и Акутагава невольно переступает с ноги на ногу; худые руки обнимают плечи. В призрачном утреннем свете особенно видно, насколько он костлявый и нескладный, и от этого кровь в жилах закипает холодной злобой. Акутагава приходит, как Дадзай ему и приказывал — каждое утро, несмотря на то, когда и в каком состоянии он возвращается с миссий. Сейчас на его правом предплечье расцветает пурпуром свежая повязка, и трудно сказать, от чего Акутагаву больше трясет — от холода или от боли. Дадзай резко вдыхает сквозь сжатые зубы: сегодня Акутагава поразительно остро напоминает побитого ободранного дворового щенка, прибившегося к порогу в надежде на хоть какую-то ласку. Как же бесит. — Убирайся, — бросает он, не отрывая взгляда от потолка. Слова сталью звенят в воздухе, грубо раскалывая стеклянное молчание утра. — И больше не смей приходить. Мне надоело. Какое-то мгновение в комнате царит звенящая тишина — только рассвет шаг за шагом отвоевывает место у сумрака, оттесняя тени в дальние углы. А затем слышится резкий вдох — больше похожий на мучительный всхлип, чем на дыхание. — Дадзай-сан… — начинает Акутагава и запинается — его голос обрывается сдавленным хрипом. Дадзай поворачивает голову к нему и безразлично смотрит в темные глаза — кажется, на дне зрачков застыло отчаяние, но ему все равно. Бесит. Просто бесконечно сильно, невыносимо бесит, и сейчас он готов своими руками придушить Акутагаву, лишь бы избавиться от этого чувства. — Дадзай-сан, если я!.. — начинает Акутагава надломленным голосом, но Дадзай обрывает его коротким движением левой руки. — Я сказал, убирайся, — чеканит каждое слово и отворачивается. Он не слушает, как в ломаном истерическом ритме шлепают босые ноги по каменному полу, не слышит, как стучат двери и щелкает замок на двери. Туман Йокогамы, словно пробираясь в комнату сквозь закрытые окна вместе с рассветом, наполняет пустоту в груди. * * * Вечереет. Большинство работников агентства уже разошлись по домам, только Куникида решительно проштамповывает официальной печатью какую-то документацию у себя на столе. Ацуши рядом уже почти полчаса как пытается родить отчет: смешно хмурится, чешет затылок, тяжело вздыхает. Выглядит так, словно он борется с врагом едва не более страшным, чем Фицджеральд. Дадзай наблюдает за ним с подоконника, закинув ногу на ногу. В надетом на левое ухо наушнике играет один из последних треков Утады Хикару. — Дадзай-сан, как лучше: «опираясь на найденные доказательства» или «на основании найденных доказательств», если дальше будет о том, что мы вышли на след преступников? — Ацуши поднимает на него мученический взгляд. Дадзай ласково улыбается самыми уголками губ. — «На основании найденных доказательств», — отвечает, особо не задумываясь: к написанию отчетов Дадзай относится безразлично еще со времен портовой мафии, а оставшись без строгого начальника в виде Мори, вообще прекращает ими заниматься и сбрасывает на окружающих. Куникида его за это, кажется, ненавидит. Лицо Ацуши светлеет. — Спасибо, Дадзай-сан! — в больших глазах — восторг и искренняя благодарность. Ацуши смотрит на него доверчиво, Ацуши ловит каждое его слово чуть ли не с открытым ртом, Ацуши, не спрашивая, выполняет все, что он скажет. Дадзай криво усмехается и бросает взгляд за окно. Там, за тонким стеклом, туман медленно расползается по улочкам Йокогамы, окутывая фундаменты домов, кольцами сворачиваясь вокруг фонарей и замирая в водостоках. Дадзай снимает наушник, легко соскакивает с подоконника, делает шаг к столу. Ацуши отрывается от отчета и поднимает на него молчаливый взгляд; смотрит снизу вверх, его желто-карие глаза широко распахнуты. Дадзай протягивает руку, касаясь холодными пальцами бледной щеки, и наклоняется.