В комнате напротив

Максин — сегодня — спит чутко, перекатывается на спину и едва не падает. Прямо на маленькую полоску света. — Можно? Виктория в домашнем, растрёпанная и — явно смущенно — переминается с ноги на ногу. Смотрит поверх скрещенных рук, устало и умоляюще. Однако улыбается — больше всё же неловко, чем дружелюбно — и наблюдает за грандиозным в своей неловкости подъёмом, слишком тихо закрывая дверь. Макс сползает на пол. Поза лотоса, всеми силами подавляемый зевок. Почти три ночи на часах и слишком пугающее лицо напротив в дисплейном освещении. Но рука в руке — вполне искренне, чужое дыхание — тёплое и немного хмельное, голос — тихий и немного хриплый. — И кто же причина? — Марк, мистер Джефферсон, если угодно. — Опять не одарил тебя должным вниманием? — Мы переспали, Макс. — Оу… — Но он не сказал ни слова. — Что? Серьёзно? — Да, он молчал всё время, только рычал что-то неразборчивое. Он надрачивал себе, Макс! — Виктория… мне жаль бельё было не сексуальным что ж, это было ожидаемо — Ничего не говори, Макс. Я и сама знаю, что неудачница. Встаёт — стройная фигура, сгорбленная высказанным позором — подходит к столу, берёт сигареты, останавливается у окна. — Только попробуй что-то сделать Лизе. — Почему Лизе? — Элайза не подошла — Торнбери? — Колфилд. Виктория открывает окно, отодвигает вентилятор, курит и замолкает. Макс же продолжает притворяться цветком и параллельно обдумывает зачем, когда и почему. А потом вспоминает. Удивлённый взгляд, губы-уточкой, кошачью почти-драку, которую никто не хотел. — Почему бы не попробовать с кем-то другим? У неё, долбанной победы — слёзы в глазах, листья — лизы — у ног и сигаретный фильтр в руках, почти обжигающий пальцы. — С кем, например? С Нейтаном, Тейлор, тобой?

***

— Виктория, я… Колфилд выглядит как всегда. Говорит как всегда. Дышит. Переминается с ноги на ногу. Но смотрит по-другому, ожидающе, сфокусировано, пристально и… жа-алостливо — Чего тебе? У Макс чешутся язык — обсудить, руки — заживают, и нос — парфюм резкий. Она — успокаиваясь и собираясь с мыслями — сжимает лямку сумку. — Хотела сказать, что всегда поддержу тебя… — Иди нахуй.

***

Чейз хочется, чтобы Колфилд умерла, или переехала. Куда-то как можно дальше, в какую-нибудь самую глубокую задницу мира. Хочется покоя и продолжать иногда быть ебаным обдолбышем. Чтобы сидеть спиной к спине с Нейтаном, жаловаться на пиздецкую жизнь, слушать и говорить, что марк вновь не обратил внимания, тот самый, с которым недавно трахалась Но вместо этого она получает блядскую теплоту долбанных веснушек, холод анорексичных ручонок и раздраженное «пойдём, пожалуйста», когда вновь забывается в душевой, не желая никого видеть, с кем-то контактировать и вообще хотя выкинуть из телефонного списка памяти больше половины своих пиздецки пустых знакомых, таких глянцевых, что зубы сводит. Шлёт на все селфи мира, вырывает руку и смеётся на закономерное сука Потом осознаёт: Макс ёбанная святая, ебанная Марш — в её тихом медлячем голосе нет злости, раздражительности. И она переплетает пальцы, мягко толкая, закрывая дверь. Доводит до двери и приводит в порядок, чёртова несушка над ёбанной залупой. Но Чейз соврёт себе, богу ебучему, всеми миру, если скажет, что ей это не нравится. Что она терпеть не может искренность, задротский запах, ласковые прикосновения и как её короткие волосы пропускают сквозь пальцы. Если соврёт, что ей противна Колфилд во всех своих проявлениях. И поэтому Чейз лишь прикусывает тощие пальцы, губы, кончик носа. Обжигает долбанную россыпь десятков и сотен веснушек дыханием и отпускает — дальше лежать на пиздецки острых — она вообще ест? — коленках. А Макс улыбается, уголками губ, смотрит счастливо куда-то в диванную точку, гладит по голове. Всегда готовая помочь, всегда готовая понять и принять. отвратительная мерзкая самая лучшая на свете