these hearts adore

Воспитание ребёнка — дело сложное и серьёзное. Воспитание ребёнка-волшебника в мире, где столько опасностей, ненависти и неизведанного, которое хочется поскорее познать — ещё сложнее и ещё серьёзнее. И Римус, и Сириус — оба боялись такой ответственности. Пожалуй, они были одной из тех парочек, про которых говорили: «Противоположности притягиваются». Ещё как. Вообще, про них много чего говорили, но именно эта фраза в целом отражала положение дел. Римус, прилежный ученик Гриффиндора, спокойный и сдержанный мальчик, словно в типичной школьной истории любви, не мог не выбрать кого-то иного, кроме как Сириуса Блэка, патлатого хулиганистого шутника, не слишком заботящегося об учёбе. Он ловил себя всё чаще и чаще на том, что краснеет в его присутствии, что в голове его крутятся такие мысли, которых он стыдился днями и с которыми засыпал по ночам. Ему было так сложно привыкнуть к этим чувствам, что он решил, что самым непыльным вариантом будет отложить их в долгий ящик, забыть и быть хорошим другом Блэку. Не высовываться и не быть «неправильным». А потом выяснилось, что всё чуть сложнее, чем он мог себе представлять. Первым, на удивление, понял Сириус. Нет, он, конечно, не дурак, просто всё это казалось таким до смешного очевидным, что даже Сириус, который до последнего не хотел соглашаться с собственными чувствами к этому парню, всё же догадался, что что-то здесь не так. Он стал замечать, что всё отчётливее и отчётливее понимает чувства Люпина, и дело было не только в том, как мило он краснел, каждый раз задерживая на нём взгляд. Он знал, что тот переживает. Буквально. Словно мог в его голову пролезть и без стеснения покопаться там. Всё стало ещё более очевидным, когда однажды Римус спросил его: — Ты когда-нибудь говорил мне о своём прошлом? Я имею в виду, о том, что с тобой было в детстве, в семье, — они сидели на небольшом диване в общей гостиной после того, как Джеймс и Питер уже ушли спать. Было довольно тихо, лишь потрескивала древесина в костре, который освещал их лица и согревал. — Нет, вроде бы. И не особо горю желанием, — Сириус фыркнул, отвёл взгляд. Ему всегда нравилось, как покрывались румянцем щёки Римуса. — Точно? Я думал, ты рассказывал мне. Ну, о том, как ссорился с родителями, как из дома сбежал. Я так отчётливо это помню, как будто рядом с тобой был всё это время… Представляешь, такие живые картинки, как будто, ну, не знаю, как будто я книжку листаю и до мелочей всё прочесть могу. — Ну, Муни! Просто скажи то, что хочешь сказать! — вздёрнул руками Блэк. Он нервничал так же сильно — эмоции друга было не так уж и сложно перехватить. Люпин, привыкший к слегка дразнящему, но такому родному и милому прозвищу, чуть прикусил губу и продолжил смотреть на огонь. Сердце стучало безумно, и Римус не знал, готов ли к подобным заявлениям. Он начал осторожно. — Как думаешь, мы могли бы быть…? — Родственными душами? Не знаю. Я бы хотел. — Правда? — Люпин быстро моргнул, чем и выдал себя с потрохами. Нетерпеливый Сириус приподнял уголки губ и чуть встряхнул тёмными волнистыми волосами до плеч. — Ты нравишься мне. Так что я очень рад, что это ты, в самом деле рад. Даже не представляю, что было бы, будь моей родственной душой кто-то вроде Снейпа, — Блэк рассмеялся, когда сидящий рядом парень легко толкнул его кулаком в плечо, и подвинулся немного ближе. — Я вижу, что ты тоже рад. Сириус позволил себе коротко коснуться руки Римуса, а тот, поборов дикий страх, задержал это касание подольше, перебирая холодные пальцы парня своими. Так они и просидели весь остаток вечера: рука в руке. Сириус сначала так боялся быть с ним чуть более откровенным, лежать на его коленях и с улыбкой смотреть на него снизу вверх, пока Люпин гладил его угольные волосы. Это так было похоже на сказку, на сон, от которого просыпаться не хотелось. И всё закрутилось. Дни шли за днями, учёба в Хогвартсе пролетала, но чувства становились только сильнее. Они никогда не объявляли об отношениях, лишь Римус как-то полусловом промолвился Лили, когда они остались в его комнате наедине, дожидаясь Джеймса перед занятием травологии. Все догадывались, конечно, но никто не мог знать о том, что эти двое в самом буквальном смысле созданы друг для друга. И это грело душу всем вокруг. Римус и Сириус постоянно были вместе, держались за руки и улыбались-улыбались-улыбались; причём продолжалось это и после школы. Сириус никогда не курил дома и не мешал Люпину подготавливаться к занятиям по Защите от Тёмных искусств, которую он стал преподавать в Хогвартсе, а Римус, в свою очередь, не заставлял его делать уборку по дому, когда тому очень уж хотелось провести выходные на диване, и они замечательно управлялись с тем, чтобы сосуществовать в одном пространстве. Да ещё и с маленьким Гарри на руках. После страшной автомобильной аварии, унёсшей жизни их друзей, Джеймса и Лили, Сириус и Римус просто не могли поступить иначе. Этот ребёнок — память, в нём собрано всё то, что так хотелось запечатлеть в долгих и прекрасных жизнях, но навек застыло в земле. Осталось только память эту сохранить. — Да, — сказал каждый из них абсолютно без раздумий, когда речь зашла о том, чтобы взять Поттера-младшего к себе под опеку. После всех пролитых слёз этот вариант был единственно правильным; не потому, что деваться было некуда, а потому, что он ведь как родной. Оставить его было бы предательством и несправедливостью. И Сириус был безгранично благодарен Люпину за то, что тот согласился взять его крестника «под крыло», хоть и видел, какие расчёты кипели в его голове. Перед ними никогда не ставили сложной задачи: всего-то вырастить ребёнка. Малюсенького, чуть ли не грудничка, с рук мёртвых родителей — лучших друзей. Только-только вставшие на ноги и всё ещё даже не обручённые, они откладывали каждую лишнюю монетку, чтобы купить самые лучшие продукты и одежду. И Гарри, боже, каким же он рос счастливым ребёнком. Люпин постоянно давал шоколадки, каждое утро целовал в лоб, стоило тому раскрыть глаза, но и ругал так, что весь дом на ушах стоял. Гарри всегда краснел, как помидор — становилось безумно стыдно — и согласно признавал свою вину. С Римусом не пререкаться и не язвить, не вести себя так, как вёл себя в детстве Джеймс или, например, Сириус. Эти два идиота всегда находили себе приключения и всегда оправдывались и спорили, когда те шли не по плану. Римус был… другим, и в Гриффиндор попал не из-за бесстрашия перед этими самыми приключениями. Из Гарри ему хотелось сделать того, кто будет прилежнее и спокойнее, словно он сам, когда был мальчишкой, но Сириус так и не позволил. Он никогда не считал себя хорошим отцом; классным папкой, который разрешает есть конфеты и бодрствовать до поздней ночи, — да, это другое дело, но вот воспитать из него того, кого хотел воспитать Люпин, ему было не под силу. Он сказал ему однажды, что из ребёнка делать никого не надо — поживёт, сделается сам, а они, на правах вместо-родителей, подскажут, правильный ли это путь. И Римусу ничего не оставалось, кроме как согласиться. — Он вырастет хорошим человеком. Не сомневайся. — Я и не сомневаюсь, — Люпин лишь прикрыл глаза в тот момент и мягко улыбнулся, ластясь, словно домашний зверь, под руку Сириуса, нежно поглаживающего его по щеке. Такую романтику они себе позволяли не часто — не на глазах других уж точно. Но каждый раз, как только у них выделялась минутка, например, спор о чём-то несерьёзном или неважном или когда Поттер играл на улице с друзьями, не замечая, — каждый из них делал всё то, что считал сделать нужным, чтобы стать ещё хоть немного ближе. И, пожалуй, самым приятным в этих отношениях было то, насколько их связь помогала им чувствовать друг друга. Римус знал, какие углы стоит обходить; о чём не говорить и о чём не спрашивать, что не бросать ему белой перчаткой в кратковременных тихих ссорах и из-за чего погладить по спине и коротко поцеловать в щёку. Он знает, что подкосило Сириуса и сделало его таким сильным, и поэтому молчит. Он знает, что тот ему благодарен. Блэку же с лёгкостью удавалось чуть ли не мысли Римуса читать: он знал, когда тот злится за то, что он не вымыл тарелки после ужина, когда он ревнует его к кому угодно, на кого бы Сириус и не взглянул, когда он хочет видеть его рядом чуть больше, когда он держит Гарри на руках и улыбается ему так, словно это его собственный сын. Поэтому тишина, повисшая впервые после того, как Гарри назвал Люпина папой, не была тяготящей или смущающей. Она была правильной. И как же славно, что именно эта часть взаимоощущения передалась Гарри. Потому что Драко невероятно, невероятно сложный, и в этом он убедился сразу. — Я Малфой. Драко Малфой, — парнишка, ещё совсем-совсем маленький, с тонким голосом и странно горящими глазами, тянет Поттеру руку, которую он без единого сомнения пожимает. В этот момент что-то переворачивается и в Гарри, и в Драко так, что они вздрагивают, в тот же момент ещё крепче сжимая ладони друг друга, будто стараясь ухватиться. Глаза Малфоя распахиваются: он приоткрывает рот, чтобы сказать что-нибудь, но его сознание переносится в какое-то иное место, в котором он и Гарри — совершенно другие люди. Становится страшно. Он выдёргивает собственную руку, хмурится и смотрит на мальчика перед ним так, как будто тот тоже должен понимать, что произошло. Но Поттер чувствует только замешательство, и то — не собственное. — Я Гарри, — уж было начинает парнишка, но тут же оказывается перебит. — Я знаю, кто ты. Но что ты… Как ты колдуешь? — Я делаю что? — Колдуешь, — с прежней неуверенностью проговаривает Малфой, тихонько сглатывая. Хорошо, что рядом с ними почти никого нет. Никто не увидит того, как ему становится не по себе. — Я не колдую. Не умею же ещё, — Гарри глупо улыбается уголкам губ, по-прежнему чувствуя неловкость из-за… состояния парнишки? Неужели его новый друг нервничает настолько сильно, что это чувство передаётся и ему? Блондин, поджав губы и кинув последний непонимающий взгляд на Поттера, разворачивается на носках и следует подальше от него. Так и происходит их первая встреча. Определяющая, в своём роде — по многим причинам. Гарри понимает, что у Малфоя так много чувств, мешающихся в нём, которые ему, наверное, даже некуда девать, а Драко видит нечто такое, что уже никогда не сотрётся из его головы. Что-то немного, совсем чуть-чуть напоминающее счастье. Лишь потом, уже от своих «пап» (к которым, между прочим, никогда не было вопросов смущающего на этот счёт характера) маленький Поттер узнаёт, что это за парень. Драко Малфой, сын Люциуса, известного крайне презрительным и высокомерным отношением ко многим людям, порой — и без причины. Их семья — чистокровная, а потому, как они считают, имеет превосходство над остальными; и вряд ли в такой семье ребёнку стали бы рассказывать о чём-то, вроде родственности душ. И Гарри это ужасало. Неужели правда можно считать так, неужели в самом деле можно? Римус и Сириус ужаснулись ещё больше от того, что рассказал Гарри. От того, что он почувствовал рядом с Малфоем-младшим. Часто они пишут ему письма в Хогвартс: спрашивают, как он там поживает, нравится ли ему комната и его сосед, Рональд, хорошо ли он кушает и учится. Они улыбаются каждому ответному письму и зачитывают их вместе по вечерам, хихикая со слегка кривоватого почерка и детских словечек. Даже когда их ребёнка нет рядом, они прекрасно чувствуют его здесь. Но никогда не перестают скучать. Гарри скучает тоже. Пишет папам, как ему нравится изучать заклинания и травологию, как скучно на истории магии, как они учились летать на мётлах и как хорошо у него получилось. Он рассказывает о Роне и Гермионе — своих лучших друзьях, о профессоре Снейпе (Блэк качает головой — он уверен, что тот будет доставать мальчика за прошлые обиды) и, по совершенно непонятным причинам, говорит иногда о Драко. Он кажется ему надменным и чересчур самоуверенным, но Поттер понимает, что дело не только в крови — тот действительно крайне амбициозный и, к тому же, прилежный ученик. Слизеринец, во всех самых явных его проявлениях. — Он несносный, глупый и омерзительный, — подводит Гермиона однажды, и по её голосу вполне ясно, что мнение её твёрдое и нерушимое. Поттер не понимает. В самом ли деле тот такой плохой? — Всю их семейку сослать бы куда подальше. Мне папа говорил, что они в прошлом чего-то наворотили, — Рон согласно кивает подруге, и Поттер не понимает снова. Разве не все совершают ошибки? Разве не нужно уметь прощать? — Может, ему тяжело в семье? — тихо проговаривает Гарри, пиная очередной камешек под ногами. Во внутреннем дворе замка светит солнце, потому что приближается весна — конец учебного года. Сердце отчего-то странно стучит, словно разбухает и давит на рёбра изнутри. Друзья смотрят на него удивлённо. — Ну о чём ты, Гарри? Это не даёт ему никакого оправдания, — Уизли морщит веснушчатый вздёрнутый носик и хмурит лоб. — У меня пять братьев и сестра, но я вырос же нормальным! — Да, Рон, тебе очень повезло, — произносит Гермиона довольно саркастично и хихикает в небольшую ладошку, за что тут же получает толчок от плечо от Рона. — Но он прав, Гарри. Малфои все такие. Тебе не стоит переживать из-за Драко, он не изменится. Но Поттер, конечно же, не согласен. Каждый раз, находясь рядом с Малфоем по тем или иным причинам, например, на занятиях у профессора Флитвика или на обеде в Большом Зале, пересекаясь с ним в коридорах и сталкиваясь взглядами, он знает, о чём тот думает. Он знает, что Малфой как-то внутренне смущается, глядя ему в глаза, хотя в них и горит огонёк горделивости. Но глаз от не отводит — смотрит выжидающе, как будто надеется, что вот-вот Поттер заговорит с ним. Поттер не заговаривает. И это самое прекрасное и одновременно с тем самое идиотское между ними — каждый из них на своём уровне восприятия понимает, что происходит. Один отлично знает, что чувствует другой прямо сейчас, а другой видит, что первый будет чувствовать годы спустя. Но никто из них не решается сказать это прямо. Они лишь отдаются тем ситуациям, которые подталкивают их всё ближе и ближе не только к полноценному осознанию, но и друг к другу. Профессор Трелони однажды во время занятия смотрит в чашку не слишком заинтересованного Драко и неожиданно поворачивает голову в сторону Поттера. Все привыкли к неожиданным выходкам прорицательницы, но никогда не упускали возможности похихикать над её словами и выпученными глазами, когда она осознаёт или видит что-то, что кажется ей необычным. Вот и в этот раз: профессор Трелони резко срывается от стола Малфоя, чтобы подбежать к Гарри и заглянуть уже в его чашку, рассматривая узор кофейной гущи на дне. — Мистер Поттер! У вас с мистером Малфоем много общего? — скорее спрашивает она своим тоненьким дёрганным голосом, чем утверждает, поднимая свои большущие глаза с толстенными линзами на растерянного Гарри. Тот сглатывает, смотрит на неё в ответ и немного хмурится. «Много общего»? Ну, пожалуй, в чём-то она и права. Наверное, не стоит говорить о том, что Малфой, красный от стыда и злости, собирает свои книги и, неразборчиво что-то пробурчав, покидает класс прорицания практически с громом и молниями. Никто уже не смеётся; все обращают взгляды на Поттера. А тот лишь смотрит ушедшему слизеринцу вслед. Медленно, но верно они идут к цели. Именно на третьем курсе Римус стал преподавателем в Хогвартсе. Он долго собирался, решался, у него дрожали руки, когда он подписывал письмо для Дамблдора. Сириус был рядом, прекрасно понимая, что тот чувствует. Он был рядом, как и сам Люпин был рядом, когда это было необходимо, а теперь им придётся расстаться как минимум на год, пока тот будет преподавать Защиту от Тёмных Искусств. Зато, как решил Блэк, он будет поближе к Гарри и сможет присмотреть за ним в случае чего. Он целовал его на прощание перед посадкой на поезд, и Поттер забавно морщил нос, делая вид, что ему противно. На самом деле, у него сердце горело от любви к этим двоим. Папаши. Парень, кстати, стал посмирнее: он познакомил с Римусом своих друзей поближе, старался лучше всех на его занятиях и не шалил при нём. Люпин гордился этим так сильно, что не переставал писать своему возлюбленному письма. Но никаких поблажек, разумеется. Тут и дементоры — пока что только в теории, и патронус — как и у его Джеймса, и боггарты. О боггарте Драко преподаватель не рассказывает никому. Когда на экзамене тот вызывает боггарта из большого шкафа, Римус видит в нём своего Гарри и лишь задумчиво щурится, стискивая зубы и не переводя взгляд на Малфоя. Гарри-призрак смотрит на того с животным презрением и ненавистью, которых в его мальчике никогда не было, и он понимает, почему Драко так его боится. Он словно одними губами шепчет «Риддикулус», заставляя ненастоящего Поттера рассмеяться до слёз и исчезнуть. Они больше никогда не говорят об этом. Зато оба убеждаются в том, что Гарри и Драко всё же стоит выяснить отношения. Малфой теряется, чуть ли об стены не бьётся от безысходности. Ему не страшно, что Поттер — его родственная душа, ему страшно, что Поттер не полюбит его в ответ. Его никогда не учили этим теориям, согласно которым вдруг можно найти человека, о котором возможно знать что-то, что не знает никто другой. Без слов. Без действий. Просто знать, потому что так надо. Будь его воля, он бы никогда не выбрал для себя Гарри. Тогда ему не пришлось бы бояться. Но приходится лишь смириться, что ни сердцу, ни судьбе не прикажешь. К тому же, он явно видит одно: с Поттером он будет счастлив, как ни с кем. — Поттер. Неловко переминаясь на месте и глядя исключительно на свои руки с оторванными заусенцами, Драко встречает его сидящим за учебником по древним рунам во дворе Часовой Башни. Прохладный осенний ветер развевает его тёмные волосы, когда он поднимает на парня уставший взгляд. Это середина пятого года обучения. — Здравствуй, Драко. Небольшой фонтан посреди двора не работает, и Малфой переводит свой взгляд на него. Ему нужно отдышаться. Может, это не такая уж и плохая идея? Гарри кажется ему безумно счастливым, испытывающим облегчение. Вдох-выдох, на раз-два. — Мы родственные души. Ты знаешь, да? — начинает он в своей привычной манере — псевдоуверенной. — Знаю. Догадки были, — Поттер мягко улыбается, вновь опускает глаза в учебник и прикрывает его, убирая в сторону. Он поднимает глаза-как-у-матери на блондина и жестом приглашает его сесть рядом, на один из бортиков полуразрушенного фонтана. Садясь, Драко знает, что назад пути нет. — Так что ты чувствуешь? — Что чувствую? — Да, я имею в виду, что знаю, что с тобой сейчас, и поэтому… — Я вижу, типа, будущее? Знаю, что нам вместе будет хорошо, — у Малфоя на этих словах ломается голос, и он уж было хочет стиснуть кулаки с силой, чтобы не чувствовать смущения, но не успевает — рука Поттера легко сжимает его тонкие пальцы, осторожно поглаживая. Он знает, что Драко не оттолкнёт, но всё же опасается. Драко вновь прошибает на неопределённые чувства. Смешанные, но до того яркие, что это могло бы ослепить его, если бы он не понимал, что счастлив в этих мыслях, тёплых и родных. — Нам стоит попробовать, да? — Конечно. Но не потому, что так нужно. Я хочу этого, — Поттер пожимает плечами и наконец смотрит Драко в лицо, тянет свободную руку к его волосам, заправляя светлые пряди за ухо. — Ты влюблён в меня? — спрашивает Малфой, вкладывая всю-всю свою надежду в эти слова. Он смотрит на него в ответ. Он знает, что Поттер будет любить его в будущем, но сейчас? — Если нет, то, знаешь, ничего страшного. — Я думаю, что да. Но мне нужно больше времени. То есть, нам нужно. Драко хмыкает, кивает; боится успокоиться, чтобы ничего не испортить. Но Гарри ведь знает всё это. Он шепчет тихое: «Выдохни», — и Малфой выдыхает, облегчённо и с улыбкой. И всё закрутилось. Зимой шестого курса, когда все уезжают домой на праздники, Гарри уговаривает его на, казалось бы, невозможное: они едут к нему домой. Вместе. Он хочет познакомить его с Римусом и Сириусом. Те, конечно, теряются, но не могут не согласиться — понимают ведь, в чём дело. Люпин убирает дом, а Блэк украшает его к Рождеству. Они дурачатся, развешивая гирлянды и протирая пыль в гостевой комнате, в которой, скорее всего, Драко останется на эти две недели, если Гарри не предложит ему пожить в своей. Конечно, они переживают: Римус видит, что Блэку ни к чему волноваться, так что старается волноваться за двоих. Да и большое ли дело — встречать избранника своего сына? К тому времени Гарри и Драко стали теплее друг к другу. На удивление, Малфой оказался довольно тактильным. Вот только не при других: когда они с Поттером остаются наедине в его комнате, пока Рон ходит где-то с Гермионой, тот касается его уединённо. Он целует его шею, холодными пальцами бегает по его оголённым плечам и часто засыпает на его груди. Ему уже почти не страшно видеть Поттера рядом с собой ещё на несколько лет вперёд, не страшно улыбаться ему на глазах других, не страшно соглашаться ехать с ним домой и знакомиться с его папами в более домашней обстановке. Он помогает ему собирать всё самое необходимое для них обоих на эти праздники в общую сумку, сжимает его руку в поезде и при встрече обнимает Сириуса и Римуса, как родных. От них веет мятой, потому что Блэк пьёт чай с травами для успокоения нервов, свежим постельным бельём и домом, самым настоящим домом. Гарри пахнет домом тоже. Они вдвоём помогают готовить праздничный ужин, Поттер время от времени коротко целует его в щёку или макушку, на что Драко лишь смущённо бухтит в ответ, но улыбается. У Гарри внутри всё теплеет. У его отцов — тоже. — Вот скажи — мы такими же были? — Римус наблюдает за сидящими на небольшом диване Драко и Гарри и коротко улыбается, пока моет посуду после ужина. Они отлично поговорили обо всём, что казалось каждому из них интересным, и Люпин не переставал удивляться тому, как Поттер и Блэк похожи друг на друга. — Мы всё ещё такие, — Сириус целует его в кончик уха со спины, обвивая руками его талию, и Римус тихонько смеётся. И в самом деле: они ведь начали с того, что были втайне взаимно влюблены, пока не осознали, что они буквально созданы друг для друга. Эти — такие же. Влюблённые. Каникулы проходят отлично. Гарри и Драко спят допоздна, проводят время вместе и с отцами Поттера, ходят на прогулки, где Малфой уже увереннее держит его руку в своей. Постепенно Драко «переползает» в его комнату из гостевой, изучает обширную библиотеку профессора Люпина (которого, наконец, привыкает называть просто Римусом), смеётся над безобидными шутками Сириуса и целует Поттера за обеденным столом. Сам Поттер смотрит на него с мягкой улыбкой и видит, как тому хорошо. Малфой видит, как им будет хорошо. Они выглядят как парочка, и всех это устраивает. Самое сложное начинается перед ЖАБА, на седьмом курсе, когда за окнами замка плавно разгорается лето. Гарри видит, что с Малфоем творится. Видит его волнение — близятся экзамены, к которым он отлично готов, но это, впрочем, не спасает от нервно сгрызенных губ и сосредоточенного взгляда на записях в книгах. Поттер любит подходить к спинке его стула в такие моменты, приобнимать за тонкие плечи и коротко целовать его в макушку. Драко обычно отмахивается, мол, не мешай, пожалуйста, я занят; но он ведь уже знает, что позволит Поттеру задержаться так подольше. — Чего у тебя тут? — Зельеварение, — бубнит Драко себе под нос, но всё же ластится к родным рукам. — Ты такой тёплый… — Серьёзно? — Гарри приподнимает одну бровь, кончиком носа проводит по бледной коже у виска. — Ты ведь знаешь его лучше всех на курсе. — Лучше всех? А как же умничка Грейнджер? — Миона хотя бы не сомневается в своих знаниях. Тебе тоже не стоит, родной. Малфой шумно выдыхает, прикрывая глаза. Хотел бы он видеть будущее, связанное не только с их с Гарри совместной жизнью. Может, ему было бы проще, знай он, как пройдут его экзамены. — Ты всё сдашь. Перестань себя закапывать, — Гарри вновь «читает» его мысли, ещё разок целует его светлые волосы и сжимает в объятиях крепче, отчего тот глупо смеётся и запрокидывает голову назад, ухватывая осторожный, но сладкий поцелуй. По итогу, тяжелее всего Малфою даются Маггловедение и Древние руны. Первое — из-за практически нулевых первоначальных знаний, которые родители буквально запрещали ему получать, второе — от банальной лени, которую иногда он позволял себе именно рядом с Гарри. То есть, выбирая между поваляться на кровати, чтобы послушать его двухчасовой рассказ о том, как Уизли облился сливочным пивом в «Трёх мётлах», и тем, чтобы засесть за учебники, Драко выбирает самое очевидное. Сам Поттер еле-еле справляется с Трансфигурацией, хотя в его плохой концентрации Драко никогда и не сомневался, а поэтому сам сажает его за упражнения и вместе с ним отрабатывает практику. Они стараются сократить количество проводимого вместе времени, чтобы это не отвлекало от подготовки к экзаменам. Гарри в принципе не слишком страдает от этого — он ведь и без лишних касаний и слов может понять, как себя чувствует Малфой, как он скучает, и это заставляет его улыбаться. А вот сам Драко… Он изнывает без того, чтобы лишний раз коснуться его, особенно при всех тех мыслях, которые лезут ему в голову: об экзаменах, о будущем, причём о будущем вместе с Гарри, которое нужно подождать ещё немного. Всё будет в их руках. Поэтому можно сказать, что экзамены дались им довольно трудно. Поэтому, когда им приходят результаты уже дома у Гарри (Малфои словно принципиально перестали ждать сына дома), они оба могут наконец облегчённо выдохнуть и обнять друг друга. Драко плачет от счастья на плече своего возлюбленного. Совсем-совсем скоро их настоящее и будущее станут одним целым, как и они сами. — Всё в порядке? — Да, прости, просто задумался. Гарри улыбается. Они проводят этот солнечный августовский день на кухне дома Блэков-Люпинов. Те сейчас в магазине, разбираются с покупками для предстоящей недели, пока Малфой готовит лимонад с мятой, а Поттер сидит рядом за домашней барной стойкой и рассматривает его спину в собственной свободной рубашке. Он чувствует, что что-то в его душе неспокойно. — О чём? О пропорциях лимонного сока и воды в блендере? — Гарри поправляет немного сползшие очки и с хитрой улыбкой смотрит на парня, подперев подбородок кулаком. — Серьёзно, Драко, что такое? — Знаю, знаю, — Малфой закатывает глаза, улыбается в ответ и поворачивается к Гарри и склоняет голову немного вбок. — О чём я ещё, по-твоему, могу думать рядом с тобой? — О том, что твоё превосходное владение Окклюменцией ни разу не пригодилось тебе для того, чтобы противодействовать моей способности заглядывать в твою душу? — Заткнись, — усмехающегося Поттера Драко толкает в плечо, тоже усмехаясь. — Нет. О том, что то будущее, которое я вижу… Оно всё ближе и ближе. И я так рад, хотя немного страшно. После того, как оно наступит, это будущее, что я буду видеть? Что чувствовать? Гарри на мгновение задумывается, не отводя взгляда от серых глаза перед собой. — Драко, — он тянет руку к его волосам, пальцами цепляет мягкие светлые пряди. — Будущее никогда не перестанет существовать для нас. Особенно то, которое видишь ты. Счастливое. Оно у нас будет всегда. Я тебе обещаю. — Разводишь сопли, Поттер? Не стыдно? — Драко щурит глаза и строит свою саркастичную рожицу, хотя сам буквально плавится внутри от этих слов. — Я тебя защекочу, — откровенно угрожает Гарри, с трудом переставая улыбаться. — Я знаю, что это неправда. Чувствую. Конечно, он врёт. Чувствует ведь, что Поттер сейчас подскочит с места, подхватит его на руки и потащит на диван или кровать, чтобы действительно защекотать его до слёз от смеха. Они отлично проведут вечер, когда вернутся Римус и Сириус, пообедают и лягут спать чуть позже обычного. Проснувшись и позавтракав, они отправятся на прогулку подальше от дома, где Гарри сделает Драко предложение и снова доведёт его до слёз — от счастья, само собой. Его папы будут горды ими, а Римус задумается о том, что ему и Блэку необходимо провернуть то же самое; не такие уж они и старики для подобного! Гарри и Драко будут счастливы весь этот день, всю неделю, и последующие годы. Обязательно будут. И Малфою вовсе не обязательно чувствовать это в своей родственной душе. Он и так прекрасно это знает.