Whatever Will Be

— Откуда ты знаешь, что любишь меня, а? — спросил Йен, чувствуя подступающие к глазам слезы, в то время как Микки остановился в дверях, обернувшись на его слова. — Серьезно, откуда ты знаешь? — он зашаркал к нему на костылях, грохот которых казался таким громким среди безмолвия недосказанных вещей. — У меня биполярка, помнишь? Я не знаю, кем буду завтра, и ни хрена не могу гарантировать, так почему же ты хочешь провести со мной остаток своей жизни? Ты, блядь, ебанулся? Я имею в виду, с кем еще ты встречался? Челюсть Микки сжалась от этих слов, но еще больше от ошибочного убеждения Йена, что биполярное расстройство делало его психом. — Я встречался со многими лю… — Нет-нет-нет, не трахался, — перебил его Галлагер. — Встречался. Был влюблен. Откуда ты можешь знать, что я, что вот это, все мои блядские версии, что это то, с чем ты хочешь провести остаток своей жизни? — его голос дрогнул, он больше не мог сдерживать свою горечь. Но вот оно — все, чего он боялся, теперь было высказано, и Микки мог извлечь из сказанного любые выводы, которые пожелал бы. И дело было не в том, что Йен недостаточно любил его прямо сейчас, как сказал Микки, а в том, что он любил его так чертовски сильно, что боялся, что он никогда не будет достаточно хорош. Как кто-то мог хотеть быть с ним вечно, зная, что каждый день — это словно лотерея, которую они не всегда могут выиграть. — Ты серьезно спрашиваешь, откуда я знаю? — выплюнул брюнет, ступая обратно на тротуар. Он был раздражен, но более того, он был смущен: как мог Йен, из всех существующих людей, подвергать сомнению его любовь? Его верность? После всего, блядь. — Я уже говорил тебе однажды, — продолжил Микки, глядя вдаль улицы, как будто взгляд в зеленые глаза мог помешать ему сказать все, что он собирался сказать. — Не каждый может пиздеть, что он, блядь, чувствует каждую минуту. Йен смотрел на него, поджав губы, позволив слезе все же скатиться по его щеке: он всегда был открытым, всегда считал само собой разумеющимся, что у него была такая роскошь после того, как он вырос в том окружение, что у него было, но Микки — он никогда не был настолько удачлив. — Я помню, — признался Йен, отводя взгляд в сторону, вспоминая день свадьбы Микки и то, как сильно ему тогда хотелось, чтобы в конце этого прохода стоял он, а не Светлана; но время — они оба знали — способно все изменить. — Это было на твоей первой свадьбе… — Первой?! — Микки ухмыльнулся, саркастически рассмеявшись над этим словом. Йен слишком поздно понял, что, вероятно, это было неправильное слово, учитывая, что он отстаивал причины, по которым не должно было быть второй. — Ты знаешь, что я имею в виду, Микки.… — Нет-нет, все нормально, — заверил его брюнет, немного отступая назад и глядя на небо, словно его гнев нарастал, и он изо всех сил старался не взорваться. — Давай поговорим о цифрах. — О чем? — Два… — произнес Микки без колебаний, и в его голосе больше не было неуверенности. — Именно столько раз я попадал в колонию для несовершеннолетних из-за тебя. — Микки, мне не нужно… — Два, — продолжал Милкович, не обращая внимания на попытки Йена аргументировать: он достаточно долго слушал, и теперь настала его очередь говорить. — Столько раз мой батя избивал меня из-за тебя. Два — столько раз я попадал в тюрьму из-за тебя. Два — столько раз в меня стреляли из-за тебя.… — Микки, пожалуйста, — Йен попытался остановить его, чувствуя, как все в груди сжимается, а слезы затуманили его зрение так сильно, что парень перед ним выглядел просто как красивая размытая фигура. — Три… — продолжал брюнет, слишком далеко зайдя, чтобы остановиться. Сдаваясь, Йен, наконец, просто позволил ему это, и каждое новое слово становилось подобно ножу, ковыряющему внутри него. — Столько раз ты разбивал мое ебучее сердце. Тысяча — это число вторых шансов, которые я тебе дал, — Микки сделал паузу, собираясь с мыслями, как будто самое трудное было еще впереди. — Один — количество людей, которых я любил в этой жизни. Одна — столько секунд мне нужно, чтобы вспомнить, сколько еще хуйни я готов сделать, чтобы видеть твое лицо, слышать твой голос, — Микки громко фыркнул, как будто тоже собирался вот-вот сломаться, но он этого не сделал, поэтому его голос лишь слегка дрожал, когда он закончил. — Так что не стой здесь и не спрашивай меня — как из всех, блядь, людей, Йен, — как я знаю, что люблю тебя. Потому что я знаю, ясно? Я всегда, блядь, знал. Микки глубоко вздохнул, и у него перехватило дыхание, когда он потер руками лицо, как будто десять лет всего, что он когда-либо хотел сказать, наконец оставили его, и он был свободен. Йен просто смотрел на него: слезы текли между приоткрытых губ Микки, в то время как яркий свет фар проезжающих машин буквально танцевал на его красивом лице, и внезапно любовь, которую рыжий испытывал, стала всепоглощающей — неожиданное чувство, пронзившее его изнутри, когда осознание собственной правды Микки погрузилось глубоко в его душу. Микки всегда был рядом — до, во время и теперь после — и он все еще любил его, до такой степени, что Йен только сейчас осознал, что никогда не сможет понять. Конечно, он никогда не сомневался в этом — сомневался только в себе — но услышав эти слова, столь давно назревавшие и драгоценные, из уст человека, которого он любил, все сомнения исчезли, как и их тени на тротуаре, когда очередная машина проехала мимо них в ночи. — Выходи за меня, — сказал Йен, не задумываясь, и на этот раз он говорил серьезно. Он говорил это каждой фиброй своей души — каждой клеточкой своего существа, которое принадлежало Микки Милковичу, которое звало его во сне, когда того не было рядом, которое наэлектризовывало его и посылало ударные волны по всему телу, когда он касался его, которое успокаивалось в мирной тишине, когда Микки произносил его имя. Это был Микки. Это всегда был Микки. — Нет, — внезапно ответил брюнет, и сердце Йена чуть не остановилось, пока он не увидел, как легкая улыбка приподняла уголки губ, которых он так сильно хотел касаться, целовать, пробовать на вкус каждый день до конца своей жизни. — Встань на колени, сука. Йен улыбнулся. Его улыбка была так искренне полна счастья, что он знал — после этого момента она никогда не исчезнет, как будто счастье было вытатуировано на его сердце, так же, как его имя на груди Микки. Отложив костыли в сторону, он опустился на одно колено, стянул веревку с шеи, на которой висело кольцо, прежде чем разорвать ее, а затем снял его. — Микки Милкович, — произнес он, целуя кольцо, которое предназначалось брюнету, а затем взглянул вверх, и впервые за всю свою жизнь Йен был абсолютно уверен в чем-то. — Бесконечно, — просто сказал он и на этом остановился. — Что? — спросил Микки, и тихий смешок сорвался с его губ, когда он посмотрел в глаза человека, за которого отдал бы все на свете. — Бесконечно, — повторил Йен, хватая Микки за руку и надевая кольцо себе на палец. — Именно столько дней я хочу провести с тобой. Столько поцелуев я хочу тебе подарить. Столько раз я хочу сказать тебе, как сильно я тебя люблю. Столько жизней я хочу прожить с тобой… — Ладно, Господи, — прервал его брюнет, и его собственная улыбка затмила улыбку Йена, которого он схватил за воротник, помогая ему встать, прежде чем посмотреть в зеленые глаза, которые так долго преследовали его даже в мыслях. — Я выйду за тебя, — признался он, и это было самое легкое решение в его жизни. — Конечно, я выйду за тебя замуж. Их губы соединились — непоколебимо — и все, что они знали или когда-либо узнают, было разделено между ними, их дыхание просачивалось в легкие друг друга, через их кровь, заставляя их сердца биться по-настоящему друг для друга. Йен взял другое кольцо, которое все еще было горячим в его руке — то, которое предназначалось для Микки — и надел ему на палец, где он знал, что оно останется, пока сердце Микки не перестанет биться в его собственной груди. И может быть даже тогда…