about love

We were born to fly, to reach beyond the sky, to carry on forever after [1].

Просыпаться не из-за кошмаров, а из-за чего-либо другого для Гаары в новинку. За окном светло, но не так, чтобы совсем противно ярко, под одеялом тепло, приятная нега растекается по каждой клеточке тела, с кухни доносится наичуднейший запах свежей выпечки — жизнь прекрасна! С запозданием к ней приходит мысль, что духовкой в этом доме пользоваться не умеет никто, кулинарные шедевры строго ограничивались простейшими блюдами, которые сложно испортить, а Наруто так и вовсе всем своим друзьям и знакомым кажется большую часть времени человеком, состоящим из лапши. Даже её мама не устаёт шутить, что если воткнуть в шебутную дочь нож (странная семейка всё-таки), то окажется, что это живой рамен, залитый клеем, аккуратно обшлифованный снаружи и умело раскрашенный. Гаара с опаской садится и высовывает босые ноги наружу, наугад нащупывая тапочки — ступни жутко мёрзнут в любое время года, а носки во сне почему-то всегда сползают. Как будто назло. Прикрыв глаза и принюхавшись, она с облегчением отмечает, что в воздухе не стоит сизый дым и гарь, а значит, что не всё потеряно. Одеяло так и остаётся на девичьих плечах плащом и волочится по линолеуму. На кухне Наруто в коротком спортивном топе и шортах — тоже по-бунтарски босиком — сосредоточенно изучает какую-то статью в телефоне, но мгновенно отвлекается и расплывается в улыбке, когда на кухне материализуется её девушка, безупречная с самого утра, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и триста шестьдесят пять в году. Узумаки усаживает Гаару на свободный стул, поплотнее укутывает в одеяло и присаживается на корточки рядом, деловито забрасывая одну бледную ногу на своё плечо, а вторую растирая энергичными движениями. Она же и начинает разговор первой, зная, что у Гаары после сна всегда сначала охрипший голос, не располагающий к долгим разговорам: — Доброе утро, я разбудила тебя, пока гремела тут посудой? Извини, даттебайо, противни стояли в самом тёмном углу, не могла дотянуться, пришлось доставать все кастрюли и сковородки, — Наруто извиняется искренне и с непередаваемой любовью и заботой, которые она вкладывает в длинный поцелуй, оставленный на лодыжке. Щёки Гаары сами собой пытаются слиться с волосами: она до жути любит такие действия в свою сторону и в то же время так сильно смущается этого. — Что ты печёшь? — она косится на духовку, но внутри той свет не горит и определить, что находится внутри, не представляется возможным. Наполовину вымытая посуду тоже даёт мало подсказок, кроме того, что здесь происходила самая настоящая война с тестом. Наруто гордо выпячивает грудь колесом: — Хлебную жабу. Гааре приходится медленно моргнуть несколько раз, чтобы осознать смысл сказанного, после чего она осторожно уточняет: — А по какому поводу? — А разве нужен повод, чтобы тебя порадовать? Она довольно жмурится и тихо просит заварить себе тот новый зелёный байховый чай с айвой и имбирём, предупреждая, что от такого аппетитного запаха может и уснуть обратно. Наруто хмыкает, целует Гаару в макушку и отходит в сторону, не мешая дремать. Словами не передать, какую радость она испытывает, наблюдая за тем, как легко и просто Собаку перебарывает бессонницу в её присутствии, как день за днём становятся светлее круги под глазами, как кожа теряет болезненные зеленоватые и желтоватые оттенки, а от резкого подъёма у Гаары больше не кружится голова. Наруто старается развернуть припасённый в кармане клубничный чупа-чупс потише, любуясь тем, как волосы её девушки подсвечиваются солнцем. Хлебная жаба, кстати, пускай остывшая, подгоревшая по краям и потерявшая изначальную форму, оказывается очень вкусной. И Гаара никому не расскажет, что тоже потом выпекла небольшую лягушечку.