Страсти по Парацельсу

Голова не болела с неделю. Это было очень хорошо. Шершень выдул две бутылки пива, но они не вкатили. Давно уже ничего не вкатывало, не вштыривало, не возбуждало. Разве что водяры выжрать и следом снюхать пороха. Это отпадно, если хочешь познать забвение и адские бездны. Но Шершень не хотел. Он бывал там раньше. Иногда. Заходил на чай к чертям и шестикрылым серафимам, рыбачил с демиургами, карабкался на хребты безумия и гулял по краю. И кричал оттуда цветочное имя своей большой и чистой любви, которое звучало как женское, но почему-то принадлежало мужику. Возможно, конечно, в паспорте у мужика было другое имя, но то другое Шершень забыл. И всё-таки Розе с ним не повезло. Роза — несчастный малый, ему достался слишком сложный друг. Шершень кормил подъездную Жульку слипшимися макаронами и утирал сопли рукавом кожанки. По весне, как обычно, угораздило заболеть. Прожить девять холодных месяцев и ни разу не поваляться с температурой — какой-то фантастически недостижимый рубеж. Роза говорил, нефиг по морозу в косухе щеголять, но Шершень был модник задрипанный и всё равно щеголял. И вообще ему нравилось температурить, потому что в такие дни Роза не заставлял без конца насиловать барабаны, бриться, мыть голову и вытаскивать рыжую волосню из слива. Роза был неудачником ещё похлеще этого чокнутого ниишника, но таким оптимистом, что иногда хотелось пробить ему с ноги и сказать: «Да когда ж ты уже, сука, отчаешься наконец?! Не видишь, что я конченый? И музло наше говёное никому нахер не сдалось!» Жулька вертелась и виляла хвостом. Просила ещё. Шершень скормил ей завалявшийся в кармане гематоген. Сладенькое у него всегда было. Его чересчур сильно тянуло на конфетки, прямо как недолюбленного детдомовского ребёнка, рисующего классики на проезжей части. Но в последнее время сладости он почему-то не чувствовал. Совсем. Слишком долго торчал, наверное. Слишком много курил. Чокнутый ниишник катал по двору свою белобрысую амёбу. Наверное, она умела разговаривать, но Шершень ни разу не слышал. Разве что однажды, спросонья выйдя покурить на лестничную клетку, уловил два голоса снизу: мужской и женский. Ниишник пытался затащить инвалидную коляску по пандусу на свой этаж. Возможно, он даже матерился в процессе. И Амёба ему что-то раздражённо отвечала на повышенных тонах. А впрочем, может быть это была не Амёба, а его внезапно нагрянувшая бывшая жена, которую вроде бы куда-то засосало. В какую-то трубу. — Шершняга… — Роза вернулся с халтуры раньше, плюхнулся рядом, на скамейку у подъезда, и устало вытянул ноги. — Жрать хочу, блин, как волчара. Есть дома, чё пожрать? — Пельмешки, — равнодушно сказал Шершень, — налепил. Роза снял с него окуляры и внимательно заглянул в глаза. Может зрачки проверял, может просто любовался космической голубизной. Без очков Шершень чувствовал себя беззащитным, болтался и мыкался по абстрактно-пастельному пространству в поисках опоры. Опорой чаще всего становился Роза. Шершень вцепился в чужое колено, испугавшись, что уплывёт. Из-за фигового зрения Розина фигура распылялась, но всё ещё распознавалась чётче, чем весь мир вокруг. — А чё у тя глаза такие, блин, склизкие? Водяры выжрал, что ли, опять? — Пиво… Роз… прости. — Он так и не понял, зачем извинился. Он в последнее время просто на всякий случай извинялся. По поводу и без. За всё плохое и за всё хорошее. Роза слишком сильно пострадал от его недавней выходки. Розе не очень нравилось, когда на его руках подыхают лучшие друзья. Такое никому не нравится, наверное. Наркоманов вообще никто не любит. Суицидников тоже. Даже собаки и те нос воротят. Наверное, Шершень и кормил Жульку гематогенками, потому что извиниться хотел перед ней. Так-то он свои гематогенки никому бы не предложил. Роза потрепал Жульку по загривку загипсованной рукой. Как-то когда-то он умудрился сломать два пальца. Хорошо хоть не те, в которых медиатор держит. — Шершняг, ну ты это… как ваще чувствуешь себя? — Роза осторожно сжал его руку и тут же вздрогнул. Видимо, от того, насколько она была ледяной. Шершень не понимал, почему у него такие холодные руки, особенно против Розиных. Должно же быть наоборот. Это ему тут, болезному, положено источать жар. Роза со странной панической остервенелостью принялся растирать ему пальцы, царапая костяшки грубыми бинтами. Хорошо, Шершень снял все свои колечки. Или ему сняли. Просто в один прекрасный момент он проснулся, и их не было. Они, кажется, должны валяться в одном из ящиков трюмо, но Шершню было слишком лень нагибаться за ними. — Роз… а какой сегодня год? — Ну ты, блин, Шершняга… Совсем, что ли, окислился? Я говорил, блин, нельзя те керосинить, у тя извилины сразу разглаживаться начинают, ю ноу. — Роз… я те странную вещь скажу. Можно? Роза скинул тёмные очки и обеспокоенно вылупил круглые глаза. Синяки у него были такие, будто неделю бухал. — Ну говори, блин, что ли. Раз заикнулся. — Короче, блин… Веришь, Роз… мне кажется, зимы не было… блин. Я отрубился, осень была и это ещё… Покров, что ли. А сейчас весна. Какого-то хрена. Я чё, в летаргический сон?.. впал? — У-у, рыжий! Ну ты б ещё больше пихал в себя всякой дичи варшавской. Ты смотри, блин, наркологу своему так не скажи, а то запрёт тя на Канатчиковой даче опять. Роза мрачно поглядел на Ниишника и его овощеподобную Особу. Шершень зачем-то провёл ненужную параллель, представил, как если б Роза его вот так катал на колясочке. Он просто надеялся, что ей не сделали лоботомию или типа того, хотя выбритые у виска волосы и испачканные зелёнкой пластыри за ухом красноречиво сообщали о том, что этот долбаный Эйнштейн-Франкенштейн вполне себе может творить с ней нечто подобное. — Слышь, блин, рыжий, пошли отсюда нахер, — нахмурившись сказал Роза и потянул за руку. Шершень выл про себя какую-то песню про какую-то Нюрку. Наверное опять сплагиатил у Бога в последнюю встречу. Он напел Розе. Роза сказал, что это Янка Дягилева, и посоветовал постараться больше не заводить знакомств с потусторонними сущностями, будь то это боги или почившие малыхи-музыканты.

***

Пусть в другой раз Роза сам как-нибудь со своими микрухами разбирается. Шершень решил, что больше никогда в жизни ни за какие коврижки ни за чем не пойдёт к Ниишнику. Выгоревшые желтушные шторы в зале были задёрнуты. Особа-Амёба валялась на диване почти нагишом, с голой грудью и разметавшимися по подушке волосами, и подавала сомнительные признаки жизни в виде бегающих глаз. Шершень пялился туда, куда обычно пялятся все мужчины, и думал… а бывает минус первый размер груди? Ниишник, кажется, нисколько этого не смущался или не замечал просто. Носился по квартире, судорожно гремя связкой ключей, и бухтил: — Та-ак, это не то… это от сарая моего, это от лабо… Яшк, ты это… покушать, может, хочешь? У меня там… я там наварил-наготовил для Особы моей. Ей очень… икра кабачковая нравится. Я вот сам делаю, у меня… ну очень хорошо получается. И зачем он вообще домашнюю кладовку на ключ запирал? Детей нет, фрау-мадам даже головой сама пошевелить не в состоянии, но он всё равно хоронился от кого-то, как подпольный советский миллионер от доблестной советской милиции. — А, вот… Слушай, Яш, ну я тут подпал… подпаял… переделал чуть-чуть… немного… почти всё. Всё, в общем, переделал подчистую. Дальше вы уж как-нибудь сами с усами. Шершню всучили коробку с микрухами, но он стоял соляным столбом и не уходил. Смотрел, как Ниишник запахивает халат на безвольном синюшном теле своей Особы. Шершень надеялся, что у неё работает хотя бы рот и Ниишник не страдает от недотраха. — Раис… Раечка, — тот потянул её на себя, пытаясь усадить. Она не могла самостоятельно удержать голову, и её приходилось хватать за затылок. — Ну ты ж чего?.. Ты ж нормально у меня вчера была. Ты ж у меня вчера даже крич… разговаривала. Рай… Глаза у неё были живые и очень понимающие, лицо — слишком интеллектуальным для человека с лоботомией. Шершень понял, что ещё немного и начнёт блевать, и поспешил смыться. Дома кинул микрухи в коридоре, высморкался и посмотрел на себя в зеркало. Не узнал. Отвернулся, посмотрел снова — и всё равно не узнал. Оттуда глазел всё тот же рыжий дрыщ в странном прикиде, и даже черты лица были вполне себе шершневскими, но Шершень не ощущал это лицо своим. Даже просто знакомым не ощущал. Роза мучил гитару на диване. Из-за тяжести гипса он быстро уставал, поэтому занимался мало, даже по меркам Розы. Шершень сел рядом и положил голову ему на плечо. — Роз… чё за херня происходит? — Знаешь, блин, — сказал Роза, задумчиво втыкая в работающий на маленькой громкости телек, — я иногда таким же вопросом задаюсь. Охуеваю от невыносимой лёгкости бытия, нахрен. Шершень отобрал у Розы гитару и поставил сбоку дивана. За окном хмурилось. Тяжело сопя простуженным носом, ткался наугад в пылающую шею и елозил рукой под Розиной футболкой. С заискивающей наглостью запускал руку в штаны, пересчитывая вздувшиеся вены под тонкой разгорячённой кожей. Хотелось близости. Так сильно, как никогда. Розу что-то смущало и явно не чужая ладонь на члене. Точнее она, но не сам факт её присутствия, а скорее температура этой самой ладони, которая хорошо, если дотягивала до комнатной. — Так, блин… всё. Кончай сидроль, блин. Крионику не заказывали. Роза мягко убрал его руку. Шершень ещё несколько долгих секунд дышал Розе в плечо. Ему было нестерпимо мало. Ему хотелось нормальной взаимной мужицкой дрочки и совсем немножко — слюнявых лобызаний, пусть даже у него синюшные губы и кровь к паху еле-еле приливает. Шершень провёл рукой по Розиным волосам и, намотав на кулак, потянул назад. Осатанело целовал, толкая язык так глубоко, как только мог, пока губу комраду не прокусил. Роза завыл, прикрывая рот. — Ну ты чё, блин нахрен?! Рыжий, ты, блин… ты, блин, совсем уже ебанулся, ю ноу! — Он промокнул кровь пальцами и облизал губы. — Ещё раз так сделаешь, я те, блин, втащу, нахрен! Роза ушёл. В ванной зашумела вода. По телеку показывали эту косноязычную Восьмиглазову — бабу неизвестно какой национальности, но на десять из десяти по шкале ебабельности. Она махала руками и что-то очень экспрессивно говорила. Шершень впервые за неделю почувствовал, что может подрочить. Спустил штаны, вытащил ремень и обмотал вокруг шеи — так просто больше вставляет, накрывает ярче. Роза зашёл в самый неподходящий момент. Шершень закатывал глаза от нехватки кислорода. В полнейшем отчаянии, что не может кончить, он затянул петлю так сильно, что едва сознание не потерял. — Пиздец, блять… — Роза сдёрнул удавку и саданул по лицу. Несильно, мог бы сильнее. — Ещё один такой выкрутас, и этот ремень по твоей жопе гулять будет, ю ноу! Извращенец, нахрен, конченый…

***

Роза слёг. Он так редко болел по-серьёзке, что это было и правда пакостно. Шершень не знал, что ему сварить, потому что, кроме старой картохи и джинсов, варить было нечего. К Ниишнику пойти не решился: он ещё от прошлого похода не отошёл. Закинул в кипяток полбанки тушёнки и лаврушку и стал ждать. Зазвонил телефон. Странный полузнакомый женский голос в трубке назвал по имени и сказал матерную пошлость. Первая мысль была — показалось. Когда фразу повторили по слогам, Шершень опешил. Он слушал гудки ещё целую минуту, пока на кухне не убежало варево. Интересно, как оно вообще умудрилось убежать: это же бульон. Наверное, Шершень набухтил туда слишком много маргарина. Старался, чтоб нажористее, а то дружок-то совсем исхудал. — Ро-оз, я тебе хавчик забодяжил! Роза валялся на диване под колючим клетчатым одеялом и слезящимися глазами втыкал в потолок. Шершень поставил горячую плошку рядом на табурет и присел на краешек. — Походу, я тебя это… заразил, — сказал он, утерев нос. Роза болел, как любой нормальный человек. Шершень болел как-то странно. Он не чувствовал, как драло горло, как ныли суставы. У него был только насморк, который он тоже не всегда чувствовал. Замечал, когда уже по губам начинало течь. — Нехер, блин, сосаться было лезть, — проворчал Роза. Шершень старался не думать о том, что Розе не нравится сосаться с трупаками. У него, у трупака, точно были какие-то траблы с метаболизмом, но Роза каждый раз, перехватывая градусник, говорил, что Шершень может лететь в космос. Роза скрючился, заёрзал под одеялом, сложившись чуть ли не пополам. — Сука, блин, закололо! — На лице у него плясала такая гримаса боли, какой даже во время родов, наверное, не бывает. — Чё закололо, Роз? Роза не отвечал, только шипел, сминая в руках край одеяла. — Я это… скорую вызову, — сказал Шершень и побежал к телефону. — Не надо, блин! — Роза остановил его, ухватив за руку. Переплетал пальцы и растерянно хлопал широко распахнутыми глазами. Соображал, видимо, что сказать. Он ведь был совсем профаном по части блефа. По крайней мере, Шершню так думалось. — Этого позови… Франкенштейна, нахрен. Он знает, чё у меня болит. — Роз… можт ну его нахер, а? — Шершень вообще Ниишника не очень жаловал. У него взгляд был пугающий, глаза здоровенные, как плошки, и ходил он всегда какой-то нахимиченный. Не в смысле торчал, а в смысле воняло от него лабораторией и стерильностью. И говорил, как психически больной: запинался и в мыслях путался. На Шершня это очень мощное впечатление производило. Не страха, но неприязни. — Да лан те, Шершняга, он на доктора учился, он могёт. — Д-доктор Менгеле тоже учился. Но Шершень послушался и пошёл. Раз брат по разуму доверяет Ниишнику, он тоже решил. Хотелось верить, что Роза говна не сделает. Ни себе, ни другим. Звонил и колотился в дверь, но никто не открывал. Внизу у подъезда загремела рампа. Шершень понёсся на звук, перелетая через три ступеньки. Франкенштейн выкатил свою фрау-мадам на улицу. Волочил вдоль палисадников и щебетал ей бестолковые очевидности, как ребёнку: — Вот у нас, Раечка, двор. Вот птички, вот качели… Вот Яшка Шершанский несётся… Что стряслось, Яш? — Т-там это… комраду плохо. Можешь это… он, к-короче, просил, чтоб ты… вы… короче, пришёл. Ниишник посмотрел очень обеспокоенно. Сначала на затылок Особы, потом на него. Поправил очки тремя пальцами и сказал: — Ладно. Только ты это… за Особой моей посмотри. — Мизинца на правой руке у него почему-то не было. Совсем. — Погуляй тут чуть-чуть, хорошо? Ты, Яш… э-э, н-не волнуйся. Она не разговаривает, но ты с ней разговаривай, хорошо? Это… это надо так. — Он развернул Особу лицом к Шершню. — Раис, вот это вот Яшка, он с тобой погуляет. А я на пять-десять… в общем, отойду я, ладно, Рай? Особ? В этот раз она выглядела куда лучше. Всё ещё мертвецки бледная, но хотя бы не синяя. Она даже сидела ровно, не сползала, не растекалась и сама держала голову. Шершень подумал, что Особа вполне красивая, даже несмотря на то, что плоскодонка тощая. Даже несмотря на то, что Амёба. Равнодушным взглядом она проводила фигурку своего чудаковатого мужика, а потом подняла светло-голубые глаза на Шершня. — Ну чё стоишь, гомункул? Поехали. Шершень аж подпрыгнул. То ли от того, что, стоило Франкенштейну смыться, и Амёба заговорила, то ли от того, что он уже слышал сегодня этот голос. — Э-это ты… звонила? — Ну да. Доползла до трубки, пока Заяц утку выносил. — Ебать… — Шершень измождённо провёл рукой по лицу. — Ты чё, реально хочешь?..   Особа улыбнулась, не обнажая зубов. И от этой улыбки Шершню стало страшно. Он почувствовал такой приток адреналина, что прыжок в карьер с шестиметровой тарзанки — детский сад просто. Наставить рога Ниишнику с его калечной тёлкой — казалось, он должен был идти к этому с первого класса. Может, в этом даже его земная миссия заключается и ради такого он каким-то чудом не сдох по осени. — Ну пошли. — Он посмотрел на грязные колёса её инвалидной коляски и пафосно завесил очки тёмными линзами. — Поехали, то есть.

***

— Куда ты меня приволок-то? Это была какая-то заброшенная ж/д станция в десяти минутах ходьбы от дома. Судя по общей обоссанности и загаженности стен, её давно и регулярно использовали в качестве общественного туалета. Хорошо, Шершень почти не различал запахи из-за насморка. — Гостиница «Метрополь». Люкс, — сострил он, прикуривая сигарету. — Б-будешь, кстати? Особа вяло отмахнулась от курева. Вид из этого места открывался просто замечательный в своей уютной пасторальности. Белые новостройки вдали, пожухлые весенние поля, только-только из-под снега, и иделлически-голубое небо. Ради такого неба, наверное, даже хотелось жить. — Ну чё, сама разденешься? — Это была довольно злая шутка — предложить такое частично парализованному человеку. — Или раздеть? Особа долго пыталась скинуть пальто, но у неё ничего не вышло. Шершень успел докурить и потушил бычок о намалёванное на обшарпанном кирпиче сердечко. Он поднял линзы, подошёл вплотную, уперевшись коленями в седушку коляски, высвободил сначала одну бескровную руку, а потом другую. Пальто повесил на спинку. Блузка была застёгнута сикось-накось — сразу видно, Ниишник одевал: у него же всё не слава богу. Хотя шмотьё подобрал, как в театр. В таком, наверное, даже замуж выходить не стыдно. Или в гроб ложиться. — Слушай, а ты ничего, — сказала Особа, смотря в глаза пристально и безэмоционально. — Я имею в виду, выглядишь хорошо. Для зомби. Шершень невесело улыбнулся такому комплименту и заправил ей волосы за ухо. Сегодня там не было зелёнки и пластырей, только грубый розоватый шов. — Ты тоже ничего так для овоща. У тебя это… руки работают? В общем, надо постараться. Очень. Хочешь, можешь ртом. Особа как-то странно поджала губы, как будто сложившаяся ситуация её не очень устраивала. Видимо, не любит дарить ласку. В таком случае, Ниишнику не повезло вдвойне. Но Шершень не Ниишник. Если ему что-то надо, он добудет. Замучает всех, выебет мозги кому угодно, оставит после себя десятки использованных бинтов, шприцов, амёб, а потом будет извиняться и страдать до конца жизни. — Послушай, Яш… Я вообще-то не то… Он подхватил её под рёбра и потянул на себя. Круглые носки лакированных туфель проехались по бетонному полу. — Куда ты меня потащил-то? — Ебаться. Как заказывала. Шершень ещё не придумал, каким образом они будут это делать, если её в прямом смысле ноги не держат, а у него стоит через раз. Ну не на раздавленные же бутылки её класть, в самом деле? Это была бы, наверное, очень смешная порнуха для извращенцев. Распутных любителей рыжих импотентов и синюшных колясочниц. Шершень сам бы такую глянул на досуге. Если уж не подрочить, так хоть поржать от души. Он сунул очки в карман и припечатал Амёбу к стенке. Целовал холодные губы, задрав подол плиссерованной юбки. Держать на себе обмякшее тело было тяжеловато, но терпимо. Хорошо хоть она дохлячкой была, весила, как некрупная овца. Шершень всё думал, откуда он знает, сколько весят овцы. Просто бабушка когда-то говорила про «бараний вес», и он запомнил, что это в районе сорока шести килограмм. — Колготки не рви только, — измученно попросила Особа. Видимо, ей очень тяжело было находиться в вертикальном положении. — Дорогие. — Поздно. Я порвал уже. — Какой же ты паскудник. Мелкий. Спросить надо было сначала. Тебе так не кажется? — Она, видимо, вообще не понимала и не ощущала, что такое с ней творят. Отодвинув бельё в сторону, Шершень просовывал пальцы внутрь, но из-за сухости проходило с большим трудом, трогал, пытался завести. Особа посмотрела вниз и коротко просмеялась. — Можешь не стараться. Я всё, что ниже пояса, не чувствую. Вообще. — Нормально, — ухмыльнулся Шершень. — Ебаться собралась, называется. — Да не собиралась я, если честно. Я просто… Шершень как можно обильнее послюнявил пальцы и сделал ещё одну попытку. — Бля, я сюда не протиснусь. А может тебе… вечерину на заднем дворе устроить, а? — Офигеть ты джентльмен, — усмехнулась Особа. — У меня таких обходительных мужиков ещё никогда не было. Вечериночник, блин… Тебе сколько лет-то? — Двадцать один… блин. — Понятно. Я тебе в мамочки гожусь. Шершень почему-то очень удивился этому факту, но вида решил не подавать. По правде, он не думал, что ей сильно больше тридцатника. Стремительно рванул пуговицы на блузке. Две из них отлетели и покатились по полу. Лифчика не было. Да он ей и не нужен был, собственно. Шершень не знал, за что ухватиться, поэтому ухватился за соски. — А сиськи чувствуешь? Наверное, от её тела пахло чем-то медицинским. Так думалось почему-то. В районе левой ключицы пестрела россыпь бордовых пятен, похожих на гематомы или людоедские засосы. Особа, казалось, вообще не чувствала, как ей выкручивают соски. Это было немножко страшно. Захотелось почему-то достать зажигалку и подпалить ей что-нибудь в целях эксперимента, типа насколько сильная боль заставит её стиснуть зубы. Целовать холодную липкую шею было почти неприятно, но не настолько мерзко, как мыть голову или сидеть в остывающей ванне до потери пульса. Особенно, если напротив в той же ванне сидит ухайдоканный Роза и клюёт носом. А потом просыпается и предъявляет, дескать, хули ты, рыжий, ещё не помылся. — Всё, отпусти, хватит… — Острый локоть вяло упёрся в грудь. Шершень убрал его в сторону и неосторожно прикусил кожу на шее. — Всё, я сказала! Не хочу я с тобой. Да отстань ты, видишь, не хочу! Яш… отстань по-хорошему. Шершень вовремя вспомнил, что она не может стоять. Он хотел просто отойти, но, поддавшись зову совести с Розиным лицом, почти по-джентельменски усадил её обратно на коляску. — Блин… Ты ж сама просила, чё ты терь выёбываешься? — Я не то хотела. Я просто не знала, как тебя заманить. Прикинула… ты так смотрел в тот раз… Я подумала, тебе, наверное, секс надо предложить, тогда ты пойдёшь. Шершень нацепил очки с торчащими вверх тёмными линзами, присел на импровизированную лавку из кирпичей и достал ещё одну сигарету из пачки. — Понятно. Наебала, короче. — Он шмыгнул носом и чиркнул зажигалкой. Желание подпалить ей что-нибудь всё ещё не отпускало. — Не дашь, значит. — Нет. Ты только не плачь, окей? — А чё хотела тогда? — Да я спросить хотела… — Лицо у неё резко посерьёзнело. Оно и раньше-то было как у училки, а теперь больше на посмертную маску походило. — Тебе как вообще здесь нравится? Ну, на этом свете. Обратно не хочется? — Обратно… куда? В м-маму, что ли? — Да нет… в… даже не знаю как сказать. В рай? — А в Раю не пускают. — Очень смешно. Сейчас надорвусь просто. — Она немного отворотила голову. Насколько смогла, видимо. Шершень даже обрадовался, что у них ничего не будет. Ниишник всё-таки батю знал, да и его самого хорошим парнем считал. Было бы полнейшим свинством организовать такую подставу. Хотя у них с Амёбой мог бы получиться очень интересный сексуальный опыт. Если бы эрекция не подвела. — Ты… — Амёба резко замолчала. Набрала воздуха в грудь и сказала: — Ты на волосатика своего не сердишься? Просто я-то на своего сержусь. Я ему этот некроопыт никогда не прощу, наверное. Шершень пожал плечами. Он вообще не знал, за что должен сердиться на Розу. Всё-таки лучше, наверное, было Розе из петли его не вытаскивать, но Шершень, если честно, и не помнил, как его вытаскивали. Он вообще последние несколько месяцев помнил очень смутно и молча со всем смирялся. Ну вытащили и вытащили, чё теперь? Надо будет, ещё раз повиснет. Только Роза очень расстроится в таком случае, а Шершню этого ой как не хотелось. — Яш… я… обратно очень хочу. Умереть. Ты нет? — Ты чё, парное самоубийство предлагаешь? — Ну да. Нам же с тобой так хорошо там было. Помнишь? Ему, наверное, можно сказать любую дичь, а потом добавить «помнишь?», и он скорее всего поведётся. Чёрная героиновая дыра в голове оставляет безграничный простор для фантазий и ложных воспоминаний. Это же просто замечательно, что Роза не знает, как правильно пишется слово «черняшка». — Где? В больничке, что ли? — На кладбище, Яш. Мне кажется, мы с тобой там в соседних оградках валялись. На шутку это мало походило, поэтому Шершень вполне искренне спросил: — У тя шизы нет? — На самом деле, он не был уверен, что и у него нет шизы. Но может просто мозг разладился от саморазрушения — дело-то житейское. Особа, наверное, посчитала это за подкол и проигнорировала. Они долго молчали. Неловкости почти не чувствовалось. Комфортнее, наверное, было только с Розой молчать, хотя Роза по натуре был тот ещё болтушка. А потом она спросила: — Ну чё, деточка, подыхать будешь со мной? — Мне… надо подумать. — Шершень встал и походил по цветным бутылочным осколкам, сцепив руки за спиной. Предложение было заманчивым и, самое главное, красивым, но на другой чаше весов был Роза, и весил он явно больше мадам Франкенштейн. Во всех смыслах. — М-меня комрад… любит очень. Слишком. Если я убьюсь опять, он это… захандрит, короче. Я не хочу, чтоб он… Он прям по-серьёзке любит. — Конечно, любит. Людям вообще свойственно… любить. Хорошо, что мы с тобой умертвия, да? — Какую-то ты хуиту несёшь. — Шершень со всей дури пнул пустую бутылку и отвернулся к стене, чтоб отлить. Воспоминания посыпались с каледоскопической скоростью. И так, что уже и не поймёшь, ложные они или настоящие. Вроде октябрь был, вроде какую-то кралю хоронили красивую. Шершень тогда как раз мимо шёл. Ниишник там был, родственники чьи-то из Красноярска. Гроб посередь дороги стоял, на табуретках. Шершню кто-то свечку вручил. А он всё на плоскость под белым тюлем пялился и думал: а бывает минус первый размер груди? Тем же вечером написал стишок дурацкий про любовь и на проводе повис по-есенински. Это было очень эгоистично, наверное, — вот так оставлять Розу. Но ведь Роза тоже эгоист. Роза его отпустить не захотел, когда нужно было. Вытащил, а мнения не спросил. Шершень застегнул ширинку и повернулся к своей-чужой Особе. — Ну чё, как кончаться-то будем? — Ну, я думала, мы с тобой под поезд ляжем… романтичненько. Как тебе такое? Только ты голову прямо на рельсу клади. Надо, чтоб размозжило. Тогда они нас точно… не воскресят.

***

Глаза у неё были совсем светлые, прозрачные, навроде весенних луж. И ресницы тоже светлые, как у альбиносов. Может она и была альбиносом. Шершень зачем-то укрыл Амёбу своей косухой, хотя ей и в расстёгнутой блузке было, очевидно, не холодно. Они лежали молча. Тёплая, нагретая на солнце шпала приятно царапала спину. Шершень положил очки куда-то под левый бок. Он не знал, с какой стороны по этому пути едут поезда и пытался угадать. Почему-то хотелось принять удар первым. Может, чтобы не видеть, как колёса белобрысую башку рядом в фарш перемолотят. — Ты, Яш, не переживай. Там хорошо. Лучше, чем здесь, это точно. — А чё там… реально, что ли, рай? — Конечно. Там ведь… ни-хе-ра, понимаешь? Ни боли, ни солнышка в глаза, ни мужиков наших, ни… ни нас с тобой. Вообще нихера. Разве не рай? Он перекатился на бок, развернул Особино лицо к себе и сказал: — А может тебе всё-таки устроить вечерину? Ну… на прощание. Прямо тут, на рельсах. — Слушай, рыжик, а не пойти бы тебе в жопу? — Ну так, а я чё предлагаю? — Шершень нервно засмеялся. Особа явно жалела, что не может ему треснуть. Она что-то хотела сказать, но не успела. Шершень уже засасывал её, как в мексиканских мелодрамах по девятому каналу. Если бы он был бульварным писакой, непременно бы придумал какой-нибудь пошлейший эпитет к такому поцелую. Нечто вроде «бархатный» или ещё что-нибудь потошнотворнее. Маме одно время такие книженции нравились, а Шершень там только постельные сцены прочитывал и на полочку обратно ставил. Но Особа-то, наверное, такое дерьмо не читает. Он взял её за руку, даже против его холодную. Она не то чтобы шевелила пальцами, но по ним будто пробегали вялые электрические импульсы. — А скока те лет, если не секрет? — Как Иисусу. — У Особы не было сил щуриться на солнце и она, кажется, смирилась, что оно выжжет ей сетчатку. Шершень галантно предложил бы даме свои очки, но у неё глазные мышцы офигеют от диоптрий. — Блин… тридцать три, что ли? Это называется, в мамочки гожусь? — Конечно. Ты ж такой дурачок инфантильный. Шершню вообще-то не так чтобы сильно хотелось погибать, но на такую смерть он был согласен. Лучше, наверное, только во время секса сдохнуть. В глубине души он всё ещё надеялся на приятное, только не знал, как такую проницательную бабу следует правильно склонять. Он бы доставил ей удовольствие, только толку: всё равно ж не почувствует. Долго думал, а потом потянул её руку себе в штаны. — А-а, лучше б я тебе про секс ничего не говорила. Задолбишь ведь теперь. — А тебе чё, не нравится? — Водил её ледяной рукой вдоль, утыкаясь в костлявое плечо. Это было не сказать, что очень приятно. Жутко немного, мысли о некрофилии навевало. Понятно теперь, чё Роза его так отгонял. — О-о, всю жизнь мечтала Яшке Шершанскому в штаны залезть! — иронизировала она. — Ещё когда тебя из роддома принесли, я сразу подумала: вот этот вот, как вырастет, мой будет. Ну, а если серьёзно… не надо. Правда. Я не хочу своему мужику изменять. — Чёт мне кажется, ты уже ему… изменяешь. — Он лёг на неё сверху, запуская пальцы в волосы. Очерчивал толстые швы и массировал виски. — Чувствуешь чё-нить? Я просто хочу те это… приятно сделать, короче, ю… ю ноу. — Спасибо, что солнце заслонил. Мне очень приятно. Ненавижу, блять, солнце. Он думал, что так они и будут лежать до самой кончины. Друг на друге. Висок к виску. Тогда поезд обоих сразу переедет и никаких проблем с тем, кто первый примет удар. Главное, чтоб электричка не прикатила: это был бы полный отстой. Шершень просунул руки ей под спину, обвёл острые лопатки и внезапно почувствовал, как пальцы погружаются в глубокие рытвины. Оттуда потекло что-то похожее на желе, вязкое и холодное. Он отнюдь не был брезгливым, даже наоборот, творил иногда такое, в чём можно было и побрезговать мараться, но здесь задрожал, отскочил и, еле сдерживая рвотный позыв, стал тереть мокрые руки о траву. — Это ч-чё, блин, такое?! — А ты не понял? Дурачок… Трупные пятна, разложение, все дела. Он уже плохо осознавал, что делает. Перевернул Амёбу на живот и рывком сдёрнул с плеч блузку. На ярко-малиновой, как от очень сильного обморожения, спине темнели гнилые мертвяцкие провалы. Он бы отвернулся, но сил не было даже зажмурить веки. Радовало только отсутствие очков. Страшно даже представить, что бы он там разглядел, будь у него зрение чуть поострее. — Ты чё, за… заживо?.. — Да померла я, Яш, — устало сказала она, лёжа поперёк путей лицом вниз. — Полгода назад. И ты тоже помер. Чё ты такой тупой-то, не догоняешь? А эти придурки себе пальцы рубили и требуху вырезали, чтоб нас… Воскресили они нас, короче. Говнюки. Трупные пятна были сильным аргументом, но он не хотел верить. Ползал по шпалам, выдирал патлы и гнул пальцы в неестественном направлении. Кричал: — Ебать ты больная! — но в глубине души всё, конечно, знал и с фанатичной уверенностью думал, что электричка до Катамарановска уже очалила из Выхино, а они даже пошпилиться не успели. — Шизофреничка долбаная! — Да ты в зеркало хоть посмотри. Сам весь заштопанный-перештопанный… Чудовище Франкенштейна. Шершень принялся нервно ощупывать голову и к паническому ужасу нашёл там шрамы и выстриженные участки волос. На несколько секунд он замер в оторопи, а потом рванул бежать. Направление выбрал почти неосознанно. Ноги сами несли к дому. Он не бегал таких марафонов ещё со времён шараги. Посбивал набожных тёток возле церкви и галдящих детей. Залетел в квартиру и стал судорожно стягивать футболку. На его бледной многострадальной спине не было такого кошмара, как у Особы, но бурые пятна в районе лопаток, переходящие розовыми дорожками на поясницу, навевали на мысли об отрезанных крыльях или пролежнях. Это выглядело мерзко. Ему захотелось убить Розу, но ещё больше — Ниишника. Потом Особу, чтоб не мучилась, а потом себя. На балконе стояли двое. Ниишник в фирменной нафталиновой рубашке и Роза в махровом бабском халате своей маман. Шершень услышал обрывочное: —…да блин, не знаю, у него насморк. И в ответ: — Насморк? Насморк — это очень хорошо. Это прямо… э-э, очень отлично. Это… живёт, значит. — А ещё он дрочил, нахрен. — Это… — Ниишник явно смутился Розиной босяцкой терминалогии, — тоже хорошо. Моя-то совсем плохая. Слушай… хорошо, мы Яшку-то быстро вернули, да? Повезло, что у вас труппа… э-э, группа крови одинаковая. У моей-то резус-фактор отрицательный. Пока донора искал, она уже это… гнить начала. Да и формалина совсем того… не напасёшься. А я ж её так... Жить без неё не могу совсем вообще. Шершень вцепился короткими ногтями в лицо. Хотелось обозначить своё присутствие, что-то сказать, но он не был уверен, что всё ещё способен к человеческой речи. В собственных малахольных мыслях он лежал в ванне с формалином, остывший, околевший и иссиня-фиолетовый, а Роза алхимичил над ним. Оставалось надеяться, что не сношал хотя бы от большой любви. Роза закашлялся. Судя по общей задымлённости балкона, он курил. Ниишник осторожно подхватил его под локоть, не давая упасть. — Т-ты… — дрожащим голосом выдавил Шершень. Роза с Ниишником испуганно обернулись. — Т-ты… в-вы… нахера, блять, это сделали?! Долбозвоны!.. конченые, сука! — Шершняга, блин… — Роза закинул бычок в пепельницу и уронил голову на грудь, тряся волосами. Хотел, наверное, ещё что-то сказать, но не смог подобрать слов. Шершень кинулся к нему, ухватил загипсованную руку и одним свирепым ударом сломал бутафорские пальцы о балконную раму. То, что там было… Ему хотелось это развидеть. Взорвать планету и уничтожить всё живое во вселенной. Потому что есть у живого такое дурное свойство — юродствовать, которое люди почему-то обозначают словом «любить». — Ебучий цирк, блять… — собственный голос слышался будто бы со стороны. Глушился о запотевшие окна и отсыревшую древесину. — Чё ты себе ещё отрезал?! Чё ты себе вырезал ещё?! Он пихнул Розу в плечо, и тот пошатнулся на длинных ногах, отощавший, горячий и расхристанный, упёрся поясницей в деревянную рейку, разграничивающую застеклённую и незастеклённую части балкона. Шершень, наверное, никогда ещё не видел его таким очумело потерянным. Ниишник смотрел почти безучастно, но с извечной осенне-весенней тоской в глазах. Он поцокал языком и, вытянув шею, посмотрел на улицу. — А где?.. Яш! Ты куда Особу мою дел? Шершень молчал. Ещё немного и он начал бы нервно сглатывать, потому что электричка до Катамарановска наверняка уже рассекала Подмосковье, а она там на рельсах. Голая. Одна. — Яш, ты чего её, бросил, что ли, там где-то?! — Она это… н-на… на станции… заброшенной. Ниишник, ничего не спрашивая, побежал прочь. Шершень отчаянно вцепился в воротник Розиного халата, заглянул в глаза и спросил чересчур робко для такой истеричной позы: — Т-ты нахера себе пальцы?.. Сбивчивое горячее дыхание обдавало щёку. Под взмокшей мешковатой алкоголичкой колотилось живое человеческое сердце-насос. Роза заговорил хрипло, как и положено всем простуженным по весне: — Да Франкенштейн сказал, блин, что так нужно. Биоматериал типа. А так хер знает, можт он их с картошкой жарил или, нахрен блин, бусы делал для своей Райки. Мне ваще уже похуй, мне главное, что ты, придурок, со мной, ю ноу. — Райка… Бля, Роз, Райка! — Шершень отпустил Розу и схватился за голову. Заметался по комнате, пытаясь разглядеть циферблат настенных часов. — Она ж там… на рельсах… Щас Франкенштейн прибежит… ошмётки увидит… охуеет, блять. — Какие ещё, блин нахрен, ошмётки, Шершняга?! Ты чё, блять, с ней сделал?! Объяснять было слишком долго. Он боялся опоздать к поезду. Подобрал в коридоре свою футболку и помчался на улицу. Оделся только, чтобы внимание трупными пятнами не привлекать. Роза бежал следом. Матерился в спину сорванным голосом. Шершень поминутно оборачивался и видел развевающиеся в воздухе полы его бабского халата — эзотерично и красиво, как крылья фламинго. Шершень крикнул ему что-то про любовь, прощение и умение отпускать и получил в ответ истошное: — Слышь ты, блин, полудурок рыжий! Ты хоть расчленяйся, блин… хоть в кислоте растворяйся, нахрен! Я тя по атомам соберу и воскрешу, ю ноу! Они нагнали Ниишника возле железной дороги. Заслоняя солнце тёмными прямоугольниками, по рельсам неслась электричка. Ниишник нервно теребил рукава клетчатой рубашки. Шершень гадал, что будет, когда он увидит отрезанную голову своей Особы. Впервые за много дней почувствовал запахи — железа и почему-то колбасы. Вполне возможно они были фантомными, но от того не менее приятными. Особа лежала вдоль — не поперёк. Целая и почему-то на спине. В её прозрачных глазах отражалось весеннее без единого облака небо. Когда она моргнула, Шершень готов был разрыдаться и позвать её замуж. Даром что у неё хахаль есть. Ниишник упал рядом на шпалы, приподнимая её голову за затылок. Роза, увидав обнажённую грудь, отвернулся и достал сигареты из кармана. — Рай, Раечка, ну ты… ты ж чего, Рай?! Ниишник посмотрел на Шершня выпученными ошалелыми глазами. Шершень нащупал свои треснувшие очки, встряхнул пыльную косуху и сказал: — Ну чё, блин… Рай! Смирение? Или смерть, нахуй? — Нахуй… — пронзительный женский голос отозвался звоном в ушах. У Ниишника от ошеломления съехали окуляры на нос. Она улыбнулась и посмотрела на него весёлыми глазами невезучей суицидницы. — Заяц, ну я же ведь ненавижу кабачковую икру! Шершень повалился на чахлую прошлогоднюю траву. Ему было смешно.