Бушующее пламя, заключённое в ножны

— ...давно пора вернуться из Юньмэна. Всё носится с ним, как тот дурень, гревший яйцо в надежде, что вылупится дракон. — А на деле? — А на деле останется с тухлым яйцом, — сухо говорит Вэнь Жохань, и дрёма наконец скатывается с Вэй Усяня. С тонкой грани между сном и явью, когда все слова — фоновый звук, бессмысленный и ровный, вроде шума дождя, он соскальзывает в бодрствование. Юньмэн — то слово, что способно разбудить его даже мёртвого. За тонкой ширмой, за длинной, в пол, невесомой полупрозрачной занавесью двигаются. Чуть поскрипывает половица под чужой стопой. Под узкой, с крутым подъёмом, для мужчины такого сложения — поразительно небольшой, Вэй Усяню нет нужды видеть, чтобы представлять в деталях... Дома, во внутренних покоях — в местах, которые Вэнь Жохань полагает принадлежащими себе, — он предпочитает ходить босиком. Сбрасывает сапоги или домашние туфли и расхаживает, иногда и в кресло с ногами забирается — сперва Вэй Усяню это казалось странным, потом он привык. Научился не таращиться и смотреть только в глаза. Плохая, вообще-то, примета для ланьлинцев, что в Башне Кои Вэнь Жохань расхаживает так. Это для всех плохая примета. Половица скрипит. Под чужой стопой — потому чужой, что не под своей. В Знойном дворце Вэнь Жохань мог пройти, как тень: не поколебав пламени свечей. Здесь, в Башне Кои, он пока ещё не знает, как поставить ногу так, чтобы наборный, составленный из драгоценных пород дерева, складывающийся сложным узором пол не отзывался под ним. Если дела пойдут так, как идут, скоро и сам Ланьлин под Вэнь Жоханем будет разве что ахать, да и то тихо, лишь ради того, чтобы соблюсти приличия. Цзинь Гуаншань допустил ошибку: слишком затянул с ответом на требование Цишань Вэнь сдать оружие и артефакты из родовой сокровищницы. Вместо того, чтобы сразу начать искать союза с кланами, ещё сохраняющими независимость, посчитал, что может продолжать игру. Но Вэнь Жоханю к тому времени успели наскучить ужимки в духе строптивой девицы, за которую уже уплачено, а она ещё думает, снимать ли одежды. А орден Ланьлин Цзинь, напротив, ужаснулся выбору, перед которым оказался из-за неосторожности своего главы. И предпринял меры. И напрасно, думает Вэй Усянь. И зря. Это не он сам так думает, это додумались за него — и не посчитали его кем-то настолько значимым, чтобы придержать соображения при себе. Или чтобы ходить при нём обутым. В политике Вэй Усянь не разбирается, это правда: его учили и готовили не для этого. Учили Цзян Чэна, и тот преуспевал. Дурной нрав, слишком вспыльчив? Для политики это не имеет значения. Мысли и намерения можно с одинаковым успехом прятать под маской невозмутимости и доброжелательности — и под маской грубости. Пусть считают, что будущий глава Юньмэн Цзян несдержан и потакает себе, пусть даже он таким и будет — маска, в конце концов, должна выглядеть естественно. Для этого их с Цзян Чэном и отправили в Гусу Лань — навести окончательный блеск в воспитании Цзян Чэна, показать, чего ожидают в будущем от Вэй Усяня... У него всю жизнь должен был находиться рядом тот, кто в политике разбирается. Что же, сейчас рядом с Вэй Усянем есть такой человек. Переворот в Ланьлин Цзинь уложился в две недели. После получения бесцеремонно-повелительного письма из Безночного Города госпожа ордена, придя в негодование от действий супруга, устранила его от дел. Следовало бы передать клан наследнику, но того, судя по всему, война между родителями застигла врасплох. Рисковать, отдавая власть в руки неопытному юнцу, да ещё накануне смуты, Цзини не захотели — и эта власть досталась его матери. Много лет вокруг неё собирались недовольные, ущемлённые, отстранённые от управления, те, кого в других орденах назвали бы кликой войны. Те, кто предпочитал не торговать, интриговать и заключать союзы, а взять в руки оружие. Цзинь Гуаншань просчитался, недооценив влияние супруги — и размер её обиды и честолюбия. Госпожа Цзинь просчиталась, полагая, что время для решительных действий ещё не упущено. Цзинь Цзысюань ошибся, считая, что до открытого столкновения между его матерью и отцом дело не дойдёт. А великий орден Ланьлин Цзинь допустил промах, затеяв внутреннюю распрю в самый неподходящий момент. В результате чего перестал быть великим, да и вообще — перестал быть. Останься главой Цзинь Гуаншань, мастер политической балансировки, возможно, он сумел бы хотя бы выбить для своего клана приемлемые условия существования. У него в руках были связи с крупнейшими купцами, налаженные пути и надёжные люди, перевалочные пункты и проторенные маршруты, за ним числилось несколько негласных соглашений с Юньмэном, через Ланьлин и Цзинь Гуаншаня шла добрая половина вообще всей торговли в цзянху. В руках у госпожи Цзинь оказался только один орден заклинателей, чьё могущество со времён основания зиждилось отнюдь не на военной мощи. Она, разумеется, попросила помощи у других кланов и получила её — но Цзиней вышибли из Башни Кои прежде, чем союзники подошли. Вышибли, что особенно неприятно, под предлогом оказания союзной же помощи законному главе ордена и во имя дружественных и добрососедских с ним связей, и даже бумагу с соответствующим договором показали. Самого законного главу, впрочем, не предъявляли. Вэй Усянь подозревал — потому, что в живом виде это было невозможно, а в мёртвом не возымело бы нужного эффекта. После той ночи, когда собственная жена вынудила его бежать из резиденции, Цзинь Гуаншань исчез бесследно. Впрочем, даже если бы орден Цишань Вэнь показал труп, что оставалось бы делать клану? Не мстить же за им самим изгнанного главу-перебежчика? Госпожа Цзинь увела из Ланьлина воинов, сколько сумела, увела сына — но забрать с собой сокровищницу, оружейную, бумаги просто не успела. Ни забрать, ни уничтожить, только запечатать, и то не всё. Но это ничего, у Цишань Вэнь есть свои мастера, есть и время, и возможности, и тут-то, в отличие от Гусу Лань и Юньмэн Цзян, Вэнь Жохань запретил жечь... Так что рано или поздно достояние Ланьлин Цзинь достанется захватчику. При мысли о Юньмэне Вэй Усянь возвращается в настоящее. Там, за ширмой, всё ещё разговаривают о важном, Вэй Усянь не успел пропустить ничего серьёзного. — Зря я отправил туда А-Чао, — недовольно произносит Вэнь Жохань. — И дело не сделает, и сам хорошо если не утопится. Четверть своего отряда он уже потерял в притоках. Чем гоняться за тенью на воде, лучше бы не путался под ногами у брата! Нужно было оставить Юньмэн А-Сюю, он хорошо начал... — При втором молодом господине состоит Вэнь Чжулю, — напоминает Вэнь Фан, командующий той частью войск, что сейчас занимают Ланьлин. Вэнь Жоханю он троюродный брат, об этом Вэй Усянь уже знает. — Хм. Да, если бы затея была вовсе безнадёжна, Чжулю дал бы понять. Ладно. Подарим А-Чао ещё две недели. Если после этого дело не сдвинется, он вернётся в Безночный Город. — Осмелюсь сказать, если бы второму молодому господину не препятствовали местные, возможно... Раздаётся хмыканье. Вэнь Фан замолкает так резко, будто лишился языка. — Местные оказывают ему помощь. И помощь эта велика. Её размеры ты сам видишь из донесения. Цзян Фэнмянь, уходя, запретил жителям рисковать своими жизнями и велел помогать Цишань Вэнь по первому требованию. Тишина. Если Вэнь Жохань и его родич и обмениваются какими-нибудь знаками, без слов понятными между давно и хорошо знающими друг друга людьми, Вэй Усяню этого не разглядеть. И, пожалуй, притворяться и дальше спящим смысла нет. Ещё чуть-чуть — и станет опасно. Он поднимается с постели, садится, осторожно выпрямляется. Спина после неудобной позы как деревянная. За ширмой — движение, тихий стук, позвякивание. Вэй Усянь видит, как шевельнулась занавесь, ловит движение воздуха — и только по этим приметам догадывается, что разговор прервали. Прислугу в Башне Кои Вэнь Жохань заменил первым делом — привёз свою, прямиком из Знойного дворца. Ничего удивительного, что она так молчалива и исполнительна, что бы ни происходило у неё на глазах. Спустя миг ширма отодвигается. Служанка семенит к нему в полупоклоне с тяжёлым медным тазом на вытянутых руках. Через локоть у неё переброшено полотенце, над тазом поднимается пар. Установив перед Вэй Усянем всё, что необходимо для умывания, служанка замирает рядом, скрестив руки на животе. Это безмолвное, почтительное предложение. Когда Вэй Усянь только оказался здесь, ему претило принимать помощь в таких вещах. Он пытался всё делать сам. Довольно скоро стало очевидно, что множество мелочей, казавшихся естественными, невозможно сделать, имея в распоряжении всего одну руку. Вэй Усянь осторожно поводит плечом, привычно избегая смотреть влево и вниз, на собственное тело. Чуть кивает служанке. Умывание, одевание, лёгкие руки, приглаживающие волосы и скрепляющие заколку шпилькой. Привычный ритуал. — Ты уже встал, старший ученик Юньмэн Цзян? — тянет всё тот же низкий глуховатый голос из основных покоев, отделённых лишь занавесью. — Иди сюда. Голос приятный. Совсем не то угрожающее рычание, которое Вэй Усянь представлял бы себе — если б раньше ему вообще приходило в голову представлять Вэнь Жоханя хоть как-то иначе, чем в виде пугающей, затянутой в парадное облачение статуи-душееда. До личного знакомства Вэй Усянь, по правде, именно так главу Вэнь и воспринимал. На человека, хоть обычного, хоть заклинателя, Вэнь Жохань был не слишком-то похож. Знакомство не особенно изменило это мнение. Сейчас он стоит у окна: солнце бьёт прямиком в прорубленный в толще камня проём, подсвечивает лицо. Волосы у главы Цишань Вэнь распущены — не спадают свободно, перевитые золотыми цепочками с острой подвеской, спускающейся меж бровей, а распущены по-настоящему. На нём всё ещё тонкое нижнее ханьфу, хотя вряд ли Вэнь Жохань проснулся недавно. Он кормит с руки почтового голубя. В жаровне, скручиваясь, догорает узкая полоска письма. — Как тебе здешние стены, старший ученик Юньмэн Цзян? — большинство людей такая манера задавать внезапные, нелогичные вопросы наверняка сбивает с толку. Мысли Вэнь Жоханя движутся причудливыми путями, но обычно он делает поправку на простоту (человечность, думает Вэй Усянь) своих собеседников. Привычно, как лучник делает поправку на ветер, прежде чем отпустить тетиву. Он перестал себя сдерживать в этом смысле, когда понял, что Вэй Усянь тоже, случается, заводит с неподходящими людьми тревожащие беседы. В Облачных Глубинах, помнится — не мог удержаться от того, чтобы не говорить с Лань Цижэнем о тёмном пути. Он ещё слишком молод и неопытен, чтобы научиться делать скидку собеседникам. Вэй Усянь собирается с мыслями. Воздерживается от приветствий и поклонов: Вэнь Жохань не желает от него этого, он ждёт ответа на свой вопрос. И может себе позволить пренебречь какими угодно условностями. — Это прочные стены, глава Вэнь. Достойные великого ордена. Вэнь Жохань удовлетворённо кивает. — Башня Кои позолочена от флюгеров до фундамента, но стены её ничем не уступают твердыням Нечистой Юдоли. Зримое и символическое воплощение истины, что внешнее впечатление только обманывает недостаточно внимательные глаза. Позолота значения не имеет, лишь толщина стен. Мне нравится. Вэй Усянь против воли бросает взгляд на оконный проём. Действительно, ставня резная, бесценное цветное стекло складывается в белые лепестки и оранжево-зелёные листья, а чтобы высунуть, например, в это окно голову — по пояс нужно вылезти, да ещё стоя на какой-нибудь скамейке... — Ты слышал достаточно, так что новостей про Юньмэн с тебя хватит. Лучше удели внимание тому, что говорит моя племянница. — Я уделяю. Ответ звучит слишком быстро. Вэнь Жохань бросает на него насмешливый взгляд. — Это в твоих интересах. Лучше бы результату проявиться до фениксовых дней. Вэй Усянь понимает сказанное не сразу: он мало следит за временем. Вэнь Жохань, а вместе с ним главная ставка ордена перемещаются слишком стремительно и хаотично. Кое-где они проводят не более суток, а в других местах остаются на недели. Системы в этом нет никакой, в Башне Кои Вэнь Жохань пятый день, и не потому, что это большая и удобная резиденция, способная предоставить условия, достойные главы ордена, а потому, что у него есть здесь дела. Какие — Вэй Усянь может только предполагать. На одном убогом наблюдательном пункте в дикой глуши они до этого сидели почти месяц. — Так вот почему две недели, — думает он вслух. Тут уже даже нельзя оправдывать себя тем, что слова вырвались случайно. Всё равно Вэнь Жохань знает, что Вэй Усянь подслушивал, а столь мелкое притворство по столь очевидным поводам он не терпит. То есть терпит, конечно, если находится в обществе, но у ордена Вэнь осталось не так много союзников, с которыми нужно придерживаться правил. Вэнь Жохань не любит глупых слов и поступков. Так что можно говорить прямо. Прямоту глава Вэнь, напротив, ценит. В тех случаях, когда не убивает за неё на месте. — Да, верно, — Вэнь Жохань улыбается. Вэй Усянь сказал бы — радостно и предвкушающе. — А-Чао надлежит быть дома на праздники. В любом случае. Если он хочет заявиться на них победителем, пусть постарается уложиться в отведённое время. Какой же отец не радуется встрече с сыном. Вэй Усяня пробирает дрожью от ненависти при одной мысли о встрече с этим ублюдком, Вэнь Чао. Как ни странно, идея встретить Вэнь Сюя, которому тоже наверняка самое место дома на праздники, вызывает куда более спокойную реакцию. Возможно, всё дело в различии между братьями: в отношении Вэнь Сюя к тому, что он делает, нет ничего личного, в то время как Вэнь Чао стремится сделать своим личным делом всё, от цвета чужих одежд до пристрастий в пище. Вэй Усяня хорошо учили, поэтому он помнит про клановые обычаи Цишань Вэнь так же, как помнит про пион Цзиней и сабли Не. У каждого ордена свои особенности. Вэни каждые пять лет устраивают у себя фестиваль, куда редко допускают чужаков. Это как семейный праздник, только рассчитанный на всю провинцию. И самое пышное и расточительное веселье, конечно же, будет в Безночном Городе. Война не повод отказываться от Плясок на фениксовы дни. Слова Вэнь Жоханя также подразумевают, что для Вэй Усяня там есть место. У Вэнь Цин так уж точно, но это как раз понятно. Но, может, и не только у неё. «Две недели», — повторяет Вэй Усянь про себя. Если дядя Цзян продержится ещё две недели, Вэнь Чао отзовут, а Юньмэн, возможно, получит передышку.

***

В детстве Пристань Лотоса была для Вэй Усяня надёжной гаванью, лучшим местом на свете. Приютом, где можно укрыться от голода, непогоды, даже собак — от любой опасности. Целыми днями они с Цзян Чэном носились по рынку, складам и причалам, появляясь дома разве чтобы прихватить медовых лепёшек и яблок на кухне. Стоило Цзян Чэну ускользнуть от зорких материнских глаз, как подбить его сбросить обувь и пойти купаться или ловить лягух с моста становилось проще простого. Иногда у берега всплывало и кое-что похуже лягушек, но с этим в Юньмэне умели справляться даже мальчишки, а талисманов с собой Вэй Усяню и Цзян Чэну всегда выдавали с запасом. Дядя Цзян смотрел на детские проказы сквозь пальцы. Он исправно назначал наказания за ободранные лотосы и испачканную одежду, но никогда не требовал бесполезных обещаний и не запрещал ничего, что не грозило жизни и здоровью. Детство в Юньмэне слилось в памяти Вэй Усяня в одно непрерывное, лимонно-жёлтое, яркое лето. Обязательные для адептов тренировки и бдения на коленях в храме предков по приказу госпожи Юй нисколько не испортили общую картину. Пристань Лотоса была пропитана запахами специй, рыбы, водорослей, смолы, соли, благовоний, лекарственных трав — всего, чем только можно торговать на свете. На шумном рынке, не менее бессонном, чем главный город Вэней, разговаривали на языках Ва, Аннама, восточных кочевников и ещё дюжины народов, приправленных местным диалектом, который каким-то волшебным образом понимали все. В лавках продавали тушь, бумажные фонари, свежую рыбу, женьшень, речной и морской жемчуг, пудру, певчих птиц, кованое железо, украшения, лекарства, парчу, лошадей — всё вперемешку, ибо разобраться в устройстве рыночных мест здесь мог разве что урождённый юньмэнец. На расстеленных на земле тряпицах выкладывали для продажи настоящие сокровища, за которые в Ланьлине и Гусу платили не скупясь: драгоценную древесину для кистей, нефритовые тушечницы, прекрасного качества бумагу, книги, прошитые шёлковой нитью. Ночью гвалт стихал, ставни опускались, и зажигались под плотной, пропитанной специальной смесью тканью тайные, «глухие» фонари, дававшие света едва-едва, чтобы обозначить: здесь не спят. Прилавки пустели, чтобы к полуночи заполниться совсем другими товарами. До первой зари здесь торговали подробными картами городов и дорог, порохом, золотыми шелкопрядами, ки и гу, запертыми в плетёных корзинах гадюками и сороконожками, солью, а также талисманами и амулетами, которые было не продать и не купить при свете дня.* Ночную Пристань Лотоса Вэй Усянь любил не меньше, чем дневную. Изредка, когда луна становилась острой и совсем тонкой, а облака густели, как хорошая тушь, дядя Цзян приходил в комнату, которую делили Цзян Чэн и Вэй Усянь, и будил мальчиков. В такие ночи одет он был в тёмную, ничем не примечательную одежду, голову обвязывал платком, а из всех клановых знаков на нём оставался только колокольчик, откреплённый от подвески. В укромной заводи, в густой осоке всех троих уже ждали узкие, юркие лодки и большие плоты. Люди с вёслами и шестами были одеты так же, как и дядя Цзян, — большинство молодые и весёлые, а оттого привечавшие мальчишек. Цзян Чэн и Вэй Усянь лихо перепрыгивали на борт, набивали рукава лотосовыми семенами и усаживались на носу, чтобы было лучше видно. Дядя Цзян посматривал на них и улыбался. Сам он почти всё время бывал занят: зорко высматривал приметы на берегу и прямо на водной глади, зажигал в плотно сложенных ладонях нужные талисманы, а время от времени садился на вёсла или брался за шест, подменяя гребцов. Иногда часть пути нужно было пройти прямо по дну, поддерживая плечами тяжёлые груженые лодки, и тогда дядя Цзян вместе с остальными без плеска спрыгивал в воду, и Вэй Усяню был виден только пучок на макушке и край тёмного платка, надвинутого до глаз. Рука дяди Цзяна крепко держалась за борт — всегда рядом с Вэй Усянем, и он втайне думал: это из-за того, что о нём беспокоятся и желают поддержать и утешить даже сейчас. Ужасно хотелось потрогать эту руку, но Вэй Усянь боялся отвлекать главу клана от дела. Ближе к утру над рекой поднимался туман, густой, как молочный чай варваров-кочевников, который нормальным людям невозможно было пить. Становилось зябко, и тогда дядя Цзян разворачивал свой плащ, прихваченный из дома, и набрасывал на мальчишек — на обоих сразу, укрывая почти с головой. Вэй Усянь и Цзян Чэн сидели под ним, держась каждый за свой край, вдыхая лёгкий аромат успокаивающих благовоний и неистребимый запах речной воды, исходивший от ткани. Дядя Цзян в это время обменивался знаками или тихо переговаривался с остальными гребцами. В резиденции всем полагалось использовать правильную столичную речь, и того же требовали от детей, но в отличие от своей супруги Цзян Фэнмянь в совершенстве изъяснялся на местном просторечном диалекте и частенько останавливался поторговаться на рынке или переброситься словом-другим с жителями. За это его любили ещё больше. И молодые гребцы-зубоскалы, и опытные, плотные, основательные проводники постарше, с которыми глава клана выходил на реку, все до единого носили юньмэнские колокольчики. Только не на подвесках, что приличествовало бы праведным заклинателям, а вплетёнными в волосы или вместо серег — крепили к простым медным или железным кольцам и вставляли в мочки. Здесь, в ночных реках и озёрах Юньмэна, хорошо знали, что значат такие серьги и кто их носит. Обычно лодки отплывали пустыми, а возвращались гружеными, но бывало, что груз просто переправляли с места на место. Ещё реже случалось так, что из Пристани Лотоса что-то вывозили. В такие ночи Цзян Фэнмянь настаивал, чтобы мальчики не бездельничали под плащом, а внимательно запоминали путь и приметные вехи. Особенно он этого требовал от Цзян Чэна, но усердствовали оба. Нужно было чуять воду, угадывать течения, различать запахи речных трав и водорослей, обращать внимание на движения мошкары, улавливать, где русло может вскоре измениться, а где уже меняется. И крепко держать всё это в голове, так, чтобы суметь пройти после всю дорогу по памяти и с завязанными глазами. Госпожа Юй наутро делала вид, будто ничего не случилось и она вообще знать не знает, что Цзян Чэн и Вэй Усянь куда-то отлучались из своей комнаты. Она никогда об этом не заговаривала, разве что позволяла утром поспать подольше. Цзян Яньли на ночных вылазках не бывала — отец берёг её. В целом это была весёлая, прекрасная жизнь. Вэй Усянь взрослел, сам садился на вёсла, пару раз возглавлял тайные заплывы и научился накрепко вплетать колокольчик в ленту, которой связывал волосы. Казалось, что так будет всегда. Жизнь впереди представлялась ясной и предсказуемой, но это была хорошая предсказуемость. Потом дядя Цзян отправил их с Цзян Чэном в Облачные Глубины.

***

Худшим было то, что появления Ван Линцзяо в Пристани Лотоса не ожидали. Просто потому, что с тех пор, как Вэнь Сюй сжёг Облачные Глубины, дел у его младшего брата хватало и без того, чтобы обращать свой взор на Юньмэн. Именно Вэнь Чао вызвался закрепить победу Цишань Вэнь. Будь он поумнее, отступил бы с территорий Гусу Лань сразу же после первого успеха — поимки Лань Ванцзи. Его старший брат так и поступил. Вэнь Чао же увяз на юго-востоке. Хотя он захватил второго наследника Гусу Лань, но упустил Лань Сичэня и Лань Цижэня — а всякому было ясно, что настоящим, действующим главой Гусу Лань являлся как раз Лань Цижэнь. С Гусу Лань было ещё далеко не покончено, и Вэнь Чао, возомнивший, что это не так, и потому не удосужившийся призвать подкрепление, вскоре в этом убедился. Раздражённый действиями младшего сына, Вэнь Жохань отозвал его в Цишань и поручил присмотр за наследниками кланов, взятыми в заложники. Поручение было унизительным после того, что Вэнь Чао считал своей победой на поле брани, и он срывал злость на Лань Ванцзи. Вэнь Сюй же всё это время провёл со своими людьми на самой границе Сычуани, между землями Цишань Вэнь и Мэйшань Юй, никуда не торопясь и дожидаясь приказа. Они даже проводили ночные охоты и рейды, усыпляя бдительность наблюдателей, но обольщаться на этот счёт не приходилось: место, которое выбрал Вэнь Сюй, прекрасно подходило для быстрой атаки, и по всему выходило, что удобнее всего с этой позиции бить на Юньмэн. К появлению Вэнь Сюя в Пристани Лотоса были готовы. К наглой, визгливой, вульгарной девке и её скудоумному любовнику — нет. И как будто творящегося вокруг безумия было мало, в тот самый момент, когда Ван Линцзяо огласила свои нелепые требования, возжелав получить правую руку Вэй Усяня в качестве возмещения, а госпожа Юй и её служанки уже схватилась за кнуты, в резиденцию ворвались люди Вэнь Сюя. Похоже, не менее хозяйки Пристани Лотоса возмущённые таким грубым и ни с кем не согласованным вмешательством в военные планы своего командира. Самого Вэнь Сюя при них не было — уже позже Вэй Усянь понял, что это был ударный отряд, опередивший основные силы. — Как вы смеете препятствовать! — Лицо Ван Линцзяо покраснело от злости. Учитывая, что сил на оплеухи госпожа Юй не жалела, вид у наложницы Вэнь Чао был плачевный: платье у ворота порвано, волосы в беспорядке. — Мы выполняем приказ, — ровно сказал тот из Вэней, кто в отряде Вэнь Сюя был за старшего — рослый, смуглый, с незлым спокойным лицом. — А я выполняю повеления господина Вэнь Чао! — О которых второй молодой господин, несомненно, уже успел сообщить наследнику клана. Ван Линцзяо сообразила, что на этих людей её крики не действуют. Глаза у неё забегали. Вэнь Чжулю разрушил защиту Пристани Лотоса, но Ван Линцзяо свою миссию выполнить не успела. Теперь Вэнь Чао нечем было оправдаться перед отцом и старшим братом, а Ван Линцзяо ждали неприятности. Сунув руку в рукав, она вытащила затейливую нефритовую подвеску-печать. Смуглый напрягся — и отступил. Это был личный знак Вэнь Чао, врученный ему отцом. Ни о чём из этого Вэй Усянь не имел представления; кое-что ему позже рассказала Вэнь Цин, кое-что обронил, забавляясь, Вэнь Жохань, а остальное Вэй Усянь додумал сам. Возможно, будь он догадливее, повёл бы себя иначе. — Я прибыла требовать возмещения от клана Юньмэн Цзян! Госпожа Юй молчала, не сводя взгляда с вражеского меча, плотно прижатого к шее Цзян Чэна. По обе стороны от неё столь же неподвижно застыли Иньчжу и Цзиньчжу. Ещё двое заклинателей крепко удерживали за руки Вэй Усяня. Тело всё ещё плохо слушалось его после Цзыдяня. Люди Вэнь Сюя были хорошо вышколены и опытны, сумев сразу же взять ситуацию под свой контроль, но теперь власть вновь оказалась у Ван Линцзяо. Вэнь Сюя здесь не было. Нефритовая же печать яснее ясного удостоверяла права своей предъявительницы. Ван Линцзяо на глазах обретала утраченную было самоуверенность. — Ты, Юй Цзыюань! Ты всё ещё смеешь отказывать ордену Цишань Вэнь? Сперва мой господин думал ограничиться одной рукой Вэй Усяня, но теперь я подумываю потребовать обе! Но если ты согласишься сама отдать приказ, так и быть, пусть будет одна. Я даже согласна на левую. Госпожа Юй плотнее сжала губы. Её взгляд не отрывался от клинка у горла её сына. Под ворот Цзян Чэна сбегала тонкая тёмная струйка и уже успела промочить одежду на груди. Он был бледен, как стена, его блестящие глаза метались от Вэй Усяня к матери. — Ну?! Или ты не хочешь, чтобы твой щенок жил? Чего она требует, в панике подумал Вэй Усянь. Власть же и так в её руках? Зачем ей это? Чтобы помучить, вот зачем. Нельзя позволять этого. Нельзя, чтобы госпожа Юй вправду приказала... Как же тогда дядя Цзян. Как же тогда Цзян Чэн. Губы Юй Цзыюань немо шевельнулись. — Не надо, — сипло выдавил Цзян Чэн. Кадык у него дёрнулся, и тёмная струйка сделалась шире. — Единственные требования, которым эта барышня соответствует, это требования Вэнь Чао! — перекрывая его голос и заглушая приказ госпожи Юй, крикнул Вэй Усянь. — Второй молодой господин Вэнь на диво скромен и неприхотлив! Кто-то из Вэней коротко хохотнул за его плечом, а лицо Ван Линцзяо пошло пятнами. — Дрянь! Подзаборный ублюдок! — Что здесь происходит? — властный женский голос, раздавшийся от дверей, был Вэй Усяню незнаком. Но судя по тому, как встрепенулись и начали оборачиваться Вэни, они его как раз знали очень хорошо. Прямо в одно из высоких, в пол, боковых окон влетел на мече очередной заклинатель в бело-красном: — Донесение! С запада по воздуху приближаются около сотни адептов, их возглавляет Цзян Фэнмянь! Дальнейшее произошло почти одновременно. Дверь распахнулась, и на пороге показалась статная молодая женщина в клановом ханьфу Цишань Вэнь с густо расшитыми рукавами, госпожа Юй прянула вперёд одним диким волчьим рывком, выбивая оружие у врага, схватившего Цзян Чэна, Иньчжу и Цзиньчжу устремились следом, прикрывая хозяйку с обеих сторон, Вэни пустили в ход мечи, а смуглый гаркнул: — Отступаем! Ван Линцзяо же, подскочив к тем двоим, что скрутили Вэй Усяня, выдернула у одного из них меч и с неожиданной силой обрушила его вниз. — Грязное животное! Ублюдок! Всё из-за тебя! Я тебе покажу требования! На пару мгновений Вэй Усянь, кажется, вообще потерял слух. Над его головой звенело оружие. Кто-то кричал — мужские и женские голоса. Кто-то рванул его за плечо. Кто-то ударил по щеке. Вэй Усянь смотрел на свою левую руку, лежащую рядом, очень близко — должно быть, он сел на пол, и потому так близко... Рука лежала отдельно, в стремительно увеличивающейся луже красного. Потом откуда-то сверху надвинулось женское лицо, пол рывком отдалился, перед глазами кувыркнулся потолок с резными каменными лотосами, и наступила темнота.

***

Бабушка Лю на рынке говорила, сердясь, о соседке: — Четыре стены поставила, да солома протекает! Дядя Цзян, сохраняя стрекочущий, глотающий звуки юньмэнский говор, переиначивал простонародную поговорку: — Выстроили каменную башню, да черепица прохудилась! Вэй Усянь вспоминает об этом, сидя неподвижно под изучающим взглядом Вэнь Цин. Они одни в пустом гулком помещении. Голоса слуг и младших лекарей доносятся из коридора: праздник на носу, лекарскому крылу следует быть готовым ко всему. Вэнь Чао ожидают дома к полудню, Вэнь Сюй справился и того раньше. Ланьлин Цзинь остался под опекой Вэнь Фана. Безночный Город готовится предаться веселью вопреки разгорающейся войне — а может, она только должна придать ему буйства. — Сойдёт, — говорит Вэнь Цин, хмуря красивые брови, и Вэй Усянь наконец может с облегчением опустить рукав. Сегодня ему везёт, из-за праздника или ещё из-за чего-то: все прошлые осмотры Вэнь Цин не бывала им довольна, непрестанно ругая за пренебрежение её рекомендациями. — Ладно, — мрачно бормочет Вэнь Цин. — Попробуем по-другому. Вот же угораздило младшего брата... Младший брат — это Вэнь Цюнлинь, Вэй Усянь едва его вспомнил. Но Вэнь Цин утверждает, что именно благодаря его настойчивой просьбе и заступничеству она вообще согласилась вмешаться в дела Пристани Лотоса, и только из-за него же решила взять Вэй Усяня с собой. «Исключительно чтобы испытать своё лекарское искусство». Она не высокая, как мужчина, всего лишь выше среднего роста, волосы у неё чёрные, как земля, без синевы, — но всё же чем-то Вэнь Цин неуловимо напоминает госпожу Юй. Возможно, властными манерами или статной женственностью. Они, что называется, одной породы, даже внешне. Но властность госпожи Юй — это уверенность воина, сильного и опытного бойца, знающего себе цену. Властность девы Вэнь — повадка лекаря, привыкшего иметь дело с пациентами, полагающимися на восстановительные способности золотого ядра. Иными словами, Вэнь Цин умеет справляться со сколь угодно самоуверенными людьми. Обаяние Вэй Усяня скатывается с неё, как вода с гусиных перьев. — Брата? — рассеянно переспрашивает Вэй Усянь. Всю ночь ему снилась та ночь, когда на Пристань Лотоса было совершено нападение, утром пришлось идти на ненавистный осмотр, и он не слишком следит за языком. Вэнь Цин лишь гневно фыркает, и Вэй Усянь, спохватившись, виновато ей улыбается. — Вэнь Чао ничего и никого не нашёл, — нехотя бросает Вэнь Цин через плечо. Она уже отвернулась и возится с микстурой на жаровне. — Дядя им недоволен. Встрепенувшийся Вэй Усянь обращается в слух. В Юньмэне дядя Цзян уже четыре месяца держит оборону. Вэнь Чао, вломившийся в середину продуманной стратегии старшего брата, получил в своё распоряжение здания, несколько сотен трупов и собственно пристань — ту часть, что не выгорела во время пожара. Пристань же Лотоса — то, что и было великим кланом, — стремительно расточилась среди бесчисленных заводей, притоков и омутов на лодках и плотах. Встань адепты на мечи, у Вэнь Чао был бы шанс их выследить, но в Юньмэне укрывались не так. Поиски без опытного проводника в здешних водах были безнадёжны. Большинство местных жителей, люд лихой и не пугливый, предпочли на время переселиться вглубь болот. Вэнь Чао не сообразил вовремя, что не-заклинателей тоже надо стеречь: слишком привык пренебрегать простолюдинами. Купцов же и торговцев трогать запретил уже Вэнь Жохань: без них Пристань теряла своё значение, а орден Цишань Вэнь покровительствовал торговле. Вэнь Чао не досталось даже сокровищницы, как в Ланьлин Цзинь, потому что в привычном для заклинателей смысле у Цзянов её не было вовсе. Всё, что приобрёл орден Цишань Вэнь в результате этого нападения, — полтысячи враждебных адептов, прячущихся в водной сети Юньмэна и потихоньку уменьшавших немалый отряд Вэнь Чао на протяжении последних недель. Перед тем, как Вэнь Жохань отозвал сына назад, на болотах стали пропадать бесследно уже целыми группами. ...Полтысячи враждебных заклинателей, ополовиненный великий орден Юньмэн Цзян. И Вэй Усяня, старшего адепта ордена, случайный трофей. Тоже, впрочем, ополовиненный. Поначалу Вэнь Жохань призвал Вэй Усяня к себе, желая внимательнее посмотреть, что такое его племянница привезла из Юньмэна и на что потратила столько сил. Тогда Вэй Усянь в первый и последний раз побывал в Огненном дворце. Он до сих пор помнит, как шёл, не поворачивая голову ни влево, ни вправо, изо всех сил смотря в затылок своему проводнику. По обеим сторонам от него были... и вправду палаты. Те самые, огненные. Достаточно открытые взгляду и слуху. И Вэй Усянь очень старался не запоминать то, что видел и слышал. Опасался, что иначе набросится на владельца этого места, и плевать на последствия. — Тебе известно, что если рассечь лицо вдоль, смочить его солёной водой и потоптаться по нему соломенными сандалиями, то кожа с него слезет легко, как кожура с мандарина? — это были первые слова, которые Вэй Усянь услышал от главы ордена Цишань Вэнь. Вэнь Жохань стоял к нему вполоборота, листая какой-то трактат. Он был не в клановом белом, а в домашних одеждах, глубокого, искрящегося красного цвета с золотой отделкой. Гладкие и чёрные, как масляные чернила, волосы были завязаны узлом на затылке — завязаны безо всяких шпилек или заколок, в буквальном смысле, они были для этого достаточно длинными. — Нет, — сказал Вэй Усянь. — Нет? — Нет, солёная вода не поможет. Выйдет гораздо лучше, если на лицо помочиться.** Ему понадобились все силы, чтобы встретить взгляд Вэнь Жоханя и не отвернуться. Глаза главы Цишань Вэнь — то ли из-за цвета его ханьфу, то ли из-за освещения — мерцали, как раскалённые угли в пыточных жаровнях, тех, что Вэй Усянь видел по пути. С тех пор Вэнь Жохань держал его при себе, а все прочие, похоже, привыкли видеть в Вэй Усяне кого-то вроде диковинного питомца, вроде пёстрой говорящей птицы, которых привозили торговцы с запада. Со стенами, думает Вэй Усянь, у Вэнь Жоханя всё в порядке. Но в остальном дядя Цзян был неправ. Дело тут не в прохудившейся черепице. У Вэнь Жоханя крыши нет вовсе. Только зонтик, который он открывает, чтобы укрыться среди своих стен от непогоды, да и то не каждый раз.

***

Ближе к вечеру нарастающее движение, весь день ощущавшееся в городе, выплёскивается на улицы. Бумажные праздничные фонари, жёлтые, персиковые, красные, позолоченные, синие, свешиваются из окон, с натянутых над улицами и площадями подвесов, с перил мостов — гроздьями, грудами, ожерельями из огней. Некоторые фонарики размером не больше пиалы, а иные способны перегородить проулок. Самый большой должны запускать из Знойного дворца в полночь, и толпа в предвкушении: его прятали ото всех за высокой стеной, а мастера для его создания выписали прямиком из Дунъина. Рисунки, формы и раскраска у фонарей тоже самые разные: многие сделаны в виде рыб, птиц или цветов, на некоторых нарисованы рогатые демоны, изящные лики небесных дев или звериные морды. Перила, столбы, решётки увивают ленты и цветочные гирлянды. Стены, ворота, деревянные арки загодя выкрашены в красный цвет — яркий, почти карминовый. Так здесь чтят солнце, и сегодня город состоит из золота и всех оттенков алого, от пурпурного до рассветного нежно-розового. От подножия и до самых подступов к дворцу локве негде упасть. Лавки открыты, и на улицах торгуют лепёшками с кунжутом, булочками, вином, леденцами и вываренными в меду фруктами на палочках, раскрашенными масками, амулетами на удачу, бумажными фигурками и маленькими, почти игрушечными с виду барабанчиками. Поверх смешавшихся запахов еды тянет дымом. Это не уголь и не благовония — во всех концах Безночного Города охапками жгут свежие и засушенные цветы. Розы, лотосы, пионы, лилии. С утра и до заката Вэй Усянь бродил по верхней галерее Знойного дворца, как призрак: слуги, охрана и зеваки, казалось, не обращали на него никакого внимания. За последние сутки в Безночный Город прибыл Вэнь Чао — надменный как всегда и старательно делающий вид, что не замечает Вэй Усяня, и Вэнь Сюй, которого Вэй Усянь до этого не видел: рослый, мускулистый, тонколицый — в отца, с холодноватыми синими глазами. Наследник ордена оглядел пленника со сдержанным любопытством и не более. Но сам Вэй Усянь после встречи с братьями выдохнул с облегчением: будь у Вэнь Чао вести, способные уязвить врага, он ни за что не удержал бы язык за зубами. Оба сына главы ордена тут же включились в подготовку к празднику, и даже Вэнь Цин отменила очередную лечебную процедуру, поглощённая другими обязанностями: Вэнь Жохань пообещал жителям своего города невиданное зрелище в этом году, а своего слова он никогда не нарушал. Следовательно, и слуги, и подчинённые сбивались с ног, дабы глава смог с честью выполнить обещанное: в конце концов, никому не хотелось иметь дело с «ножнами Леяня», если Вэнь Жохань останется недоволен. Так что внизу, во внутреннем дворе, ещё накануне праздника был установлен помост, а на нём — барабаны. Это тоже была часть местной традиции, в природе которой Вэй Усянь не успел разобраться, знал только, что Вэни столь же привержены барабанам, как Лани — своим гуциням. На площади с раннего утра показывали кукольные представления и спектакли театра теней, выступали певцы и рассказчики историй, жонглировали факелами, глотали огонь, а ближе к ночи, когда фонари будут благополучно отправлены в небеса, должен был настать черёд фейерверков. Когда солнце, круглое и нежно-красное, как яблоко, наконец коснулось краем острых чёрных крыш на западе, на площадь вышел сам Вэнь Жохань. Подле него, держась на шаг позади, шли юноша в синем и девушка в розовом, не более чем шестнадцати лет на вид, похожие настолько, что могли быть лишь братом и сестрой, рождёнными в один день и час. В руках у юноши был был золотой диск размером с доброе блюдо, а у девицы серебряный полумесяц. Судя по тому, как напряглись мышцы на тонких руках, золото и серебро были настоящими, а не легковесной подделкой. К этому времени Вэй Усянь, уставший за день глазеть на чужой праздник, успел устроиться на укромной внутренней галерее, выходящей на центральную площадь: чужакам сюда не было хода, хотя напротив балконы и деревья едва могли вместить всех желающих полюбоваться зрелищем. Ближайшие кланники и сыновья Вэнь Жоханя, напротив, сейчас находились внизу, рядом с украшенным цветами помостом или вовсе на нём, принимая участие в... ритуале. «Представлении», — думает Вэй Усянь. Он имеет очень смутное понятие о том, что должно быть дальше, но в Юньмэне это определённо звалось бы представлением. Цзян Фэнмянь, выходящий на площадь для потехи простолюдинов, не вызвал бы удивления, но Вэй Усянь совершенно не может представить себе в такой роли Вэнь Жоханя. И всё же... тяжело не поддаться общей атмосфере — в памяти Вэй Усяня на протяжении этого дня то и дело всплывали картины юньмэнских фестивалей. На реке тогда не оставалось места, свободного от настоящих лодок и пущенных по воде игрушечных лодочек, плоскодонок и плотов. Течение несло охапки цветов, а глава ордена наравне с рыбаками и лавочниками участвовал в потешных соревнованиях вроде попыток пересечь реку, перепрыгивая с лодки на лодку, пока его дети и воспитанник горячо болели за него на берегу. Здесь нет ни рек, ни забав, но когда Вэнь Жохань ступает на центральный помост, Вэй Усянь невольно подаётся вперёд, едва не переваливаясь через перила. Глава ордена Цишань Вэнь вместо многослойного официального облачения одет лишь в тонкую рубашку и простые штаны, бос, а драгоценностей на нём нет вовсе — Вэй Усянь, сколько ни всматривается, не может разглядеть даже привычной золотой цепочки в волосах. Возвышающийся над большинством присутствующих — при том, что заклинатели всегда имели более внушительный рост и сложение, чем обычные люди, — с чёрной атласной гривой и почти раздетый, он не смог бы приковать к себе больше внимания, даже если бы явился с настоящими солнцем и луной под мышкой. Не глядя по сторонам, Вэнь Жохань проходит к узкому пятачку посреди помоста, окружённому барабанами с трёх сторон. Оказавшись на месте, он оборачивается лицом к ожидающим зрителям. Пять небольших барабанов, украшенных стилизованными солнцами — один за спиной, по два слева и справа, — заключают стоящего меж ними человека в тесный футляр. Площадь, запруженная народом, постепенно стихает, и Вэй Усянь, поневоле поддавшись общему настроению, задерживает дыхание. Вэнь Жохань длит тишину ещё ровно на десять ударов сердца, растягивая паузу и добиваясь полного безмолвия — и воздевает руки, ловко крутанув в пальцах две невесть откуда взявшиеся палочки. Удар! Удар! Палочки в руках Вэнь Жоханя ударяются в правый ближний барабан, снова, снова, ритм набирает силу, крепнет, руки Вэнь Жоханя двигаются всё быстрее. Он переключается на левый дальний барабан, на левый ближний, прыжком разворачивается к барабану у себя за спиной, снова к барабанам справа, затем принимается быстрыми размашистыми движениями ударять по всем барабанам по очереди, ритм снова меняется и нарастает. Вэнь Жохань изгибается назад, так, что волосы мажут по настилу, и выбивает сложную музыкальную фразу на барабане у себя за спиной. Стремительно разгибается, как лук, с которого послали стрелу. Длинные промасленные пряди теперь метут пол постоянно, Вэнь Жохань мечется на отведённом ему тесном пространстве в вихре чёрных волос, его руки работают с такой скоростью, что движения с трудом можно отследить взглядом. Барабаны гудят, не затихая, все одновременно, пуская волны звука по площади, дворцу, всему городу, всему Цишаню. Толпа на площади экстатически раскачивается в такт. Удар! Удар! Удар! Тонкий шёлк рубашки на Вэнь Жохане промокает насквозь, порозовевшая кожа светится сквозь прилипшую к телу ткань, босые ноги без устали плетут танец между пятью барабанами — по два с обеих сторон, ещё один сзади. Прыжок, разворот! Левый, правый, левый, правый, левый, левый, сзади! Скорость взвинчивается ещё, хотя это кажется немыслимым. Солнце медленно скатывается за горизонт. Удар! Обе палочки обрушиваются на правый дальний барабан одновременно — и замирают.*** Люди у помоста застывают тоже, переводя дыхание вместе с барабанщиком — и взрываются криком. В воздух вскидываются руки, сжатые в кулаки, летят цветы и монеты. Вэй Усянь вздрагивает — и приходит в себя. Всё его тело прошивает мелкая дрожь, голова кружится, и ему ощутимо не хватает воздуха. Сердце в груди заходится, как безумное. Колотится, поспевая за барабанами. Вэнь Жохань на помосте неподвижен: руки опущены вдоль тела, Вэй Усяню с его места видно, как быстро вздымается у него грудь. Вэй Усянь с запозданием понимает, что Вэнь Жохань вкладывал в ритм не только силу, но и ци. Такое сложное выступление, с таким причудливым рисунком — и скорее всего его действительно было слышно по всему Безночному Городу... или Цишаню. Или по всем землям, вассальным Цишань Вэнь. Вот это да, сбивчиво думает Вэй Усянь. Вот это было да! Народ на площади беснуется, кто-то запускает фейерверк: разноцветный дракон взвивается в небеса, зловеще распахивает пасть и рассыпается сияющими искрами. Вэнь Жохань стоит внизу и улыбается.

***

Праздничной ночью даже юньмэнскому заложнику не составляет труда разжиться вином и закусками. Сперва Вэй Усянь бесцельно бродит среди праздничного люда, потом надолго застревает на перекрёстке, глазея на изрыгающего огонь фокусника и пару акробатов, вытворяющих невероятные вещи безо всяких мечей и ци (Вэй Усянь тайком проверяет). Сейчас, наверное, он мог бы легко раздобыть меч — пусть не Суйбянь, обычную безымянную заготовку, но и этого бы хватило, чтобы пересечь границу. До утра его вряд ли хватятся. Вопрос только в том, что делать дальше? Он вовсе не уверен, что у Вэнь Жоханя нет способа отследить его. Не приведёт ли Вэй Усянь следом за собой врагов, отправившись домой, не раскроет ли случайно тайники и секретные тропы? Пока что дядя Цзян, госпожа Юй и Цзян Чэн в безопасности. Шицзе вовсе не было дома во время нападения, и родичи из Мэйшаня надёжно укрыли её. Вэнь Жохань не торопится предпринимать решительные действия относительно Юньмэна, выжидая и присматриваясь, но кто знает, что способно пошатнуть равновесие? Дело не в том, что глава Цишань Вэнь пытается умышленно ломать тех, кто оказывается рядом с ним, — они просто ломаются сами. Вэй Усянь с опозданием понимает, что вина в бутыли осталось на дне, а сам он давно удалился от веселящихся цишаньцев и каким-то неведомым образом успел вернуться обратно во дворец. За полгода хитросплетения коридоров и галерей стали едва ли не знакомыми. Покачивая почти пустой бутылью, Вэй Усянь поднимается по широкой лестнице с каменными драконами вдоль перил: он помнит, что этой дорогой можно выбраться на крышу, этой ночью наверняка пустующую. Сам дворец тоже непривычно пустынен — лишь мерцают золотой паутиной почти невидимые защитные печати, оплетающие камни стен так густо, что порой их можно разглядеть обычным зрением, да где-то в конце галереи тлеет то ли пара жаровен, то ли позабытый фонарь. Вэй Усянь встряхивает гудящей головой, пытаясь избавиться от пелены перед глазами, и бредёт в ту сторону. Свет льётся из открытой двери, и его источник — не жаровни и не фонарь. Вэй Усянь останавливается на пороге, щурясь и моргая. В просторных покоях тянет дымком из курильниц, цветочным ароматом и ещё чем-то, сладковатым, навязчивым и незнакомым. Распахнуты не только двери, но и окна — высокие, от пола до потолка, выходящие на обширный балкон. Даже на потолке есть круглое отверстие, сквозь которое виднеется ясное тёмное небо, уже усеянное звёздами. Ветер развевает тонкие полупрозрачные занавеси с вышитыми золотой нитью фениксами и языками пламени — не только у окон, но и по всей комнате, потому что сверху свисают закреплённые на потолочных балках разноцветные полотнища шёлка, скрадывающие размер помещения. Напротив двери — ширма с чёрными на белом ласточками, порхающими среди бамбуковых стволов и узких острых листьев.**** Посреди комнаты на чём-то, похожем на помесь стола с почётным постаментом-возвышением, глава Цишань Вэнь совокупляется с юным прислужником. На юнце уже не осталось ни единой синей нитки, ритуальное одеяние под спиной смялось в ком. Мгновенно почуяв чужое присутствие, Вэнь Жохань поднимает голову и встречается взглядом с Вэй Усянем. Даже не сбившись с ритма, он сгибает своего любовника почти вдвое, перехватывает поудобнее и резко двигает бёдрами вперёд, вбиваясь на всю длину. Юноша, при каждом толчке проезжающийся спиной по постаменту, не издаёт ни звука — только мотаются длинные, свесившиеся с края волосы, из которых при новом рывке со звоном сыплются шпильки. Вэнь Жохань останавливается. Он по-прежнему не сводит глаз с Вэй Усяня, но взгляд этот плывущий, пустой — лишь тускло поблескивают неестественно расширившиеся зрачки. Затем он медленно выпрямляется, небрежно спихивая юношу с ложа — тот соскальзывает вниз и сваливается на пол грудой мятых шелков. Откуда-то из глубины комнаты тут же выныривает девушка. Дева с полумесяцем в розовом, та, с праздника. Опустившись рядом с братом на колени, она помогает ему подняться. Вэй Усянь замечает бледную кожу, тёмные следы от пальцев и царапины на предплечьях, но хотя бы одежды на ней больше, чем на парне. Очевидно, с ней глава закончил раньше и она успела привести себя в порядок. Тихо ударяется об пол оброненная бутыль. Вэй Усянь сбрасывает наваждение — и шарахается прочь, спиной вперёд, как от дикой собаки, которую страшно упустить из виду. А спустя один удар сердца врезается затылком и плечами в дверь, которая, он мог бы поклясться, только что была открыта. Комната стремительно проворачивается у него перед глазами. С пугающим проворством Вэнь Жохань оказывается рядом, опираясь руками по обе стороны от головы Вэй Усяня. — Старший ученик Юньмэн Цзян, — тянет Вэнь Жохань, моргая медленно, будто под водой. — Ты столь любопытен? Или просто нравится смотреть? Вэй Усянь молчит, восстанавливая дыхание. Предплечья, грудь, ямка у горла Вэнь Жоханя блестят от влаги, и Вэй Усянь понимает, что маслами были пропитаны не только его волосы, но и кожа. Тяжёлый, одурманивающий запах благовоний, разгорячённого тела, сладкого дыма из курильниц, фруктов и цветов накатывает на Вэй Усяня волной. — Ходишь, ищешь... — снова тянет Вэнь Жохань. Дыхание его тоже пахнет чем-то сладковатым и экзотичным. — За чем ты пришёл на сей раз, Вэй Усянь? Ищешь новостей? Тайн? Развлечений? Да ещё и огорчаешь мою племянницу. Отчего ты пренебрегаешь плодами её трудов? Невзирая на рост и могучий разворот плеч, очевидный сейчас, когда он не спрятан под слоями ткани, а также мощный каркас грудной клетки, Вэнь Жохань не лишён изящества. Тонкие кисти и ступни, кошачий подбородок, безупречный рот, узкие, круто приподнятые к вискам брови. Вблизи также заметно, что веки у него выкрашены в коралловый цвет и обведены золотой краской, и следы такой же краски — Вэй Усянь осторожно скашивает глаза — поблескивают везде на голой коже. Нет ничего завораживающего в наготе для уроженца Юньмэна, где учатся плавать прежде, чем ходить. И чувство, которое охватывает Вэй Усяня, чувство, заставляющее сердце заходиться бешеной дробью — весьма далеко от смущения. Нет, оно родом из тёмной и сырой пещеры, где Вэй Усянь оказался вместе с Лань Чжанем, — то самое, заставляющее затаивать дыхание и прислушиваться в полной темноте к чему-то огромному и плотоядному, дремлющему в глубине. — Ты рискуешь, — говорит Вэнь Жохань. — Если тебе так хотелось узнать новости из Юньмэна, следовало поискать другой способ. Он тихо, на грани слышимости смеётся. «Нет, я просто заблудился, — протестующе думает Вэй Усянь. И следом: — Боги и предки! Да ведь он же не в себе!» — А-Чао не совладал с Пристанью Лотоса, — продолжает Вэнь Жохань, его зрачки поблескивают, как у кошки в темноте. — Но с ним был Чжулю. Он клянётся, что смог достать Цзян Фэнмяня. Всё бы закончилось для него прямо там, если бы не его жена. Хотя она выглядит как небесная фея, на деле Юй Цзыюань обладает выносливостью лошади и такой же душевной чувствительностью. Сумела сбежать в эти ваши болота и утащить за собой мужа и сына. А-Чао жёг причалы и дома в течении десяти дней, порой забывая выпустить из них жильцов, и каждое утро убивал по дюжине ваших адептов, но она так и не явилась. Признаться, я не ожидал от неё такой выдержки. Терпеливо сидеть в камышах по горло в гнилой воде, пока течение не унесёт мертвечину — такое скорее в характере этого старого речного разбойника, этого скользкого ублюдка-контрабандиста, Фэнмянь-сюна. А теперь — поздно. Цзяны выскользнули из петли, ушли по стремнине. В Юньмэне они знают каждую лужу — их род сидит на реке поколениями, начиная с предка-основателя, который не иначе сам начинал гулем из гнилой бочаги. Вэй Усянь приходит в себя, когда начинают трещать кости: его собственный кулак намертво, как в железном капкане, зажат в руке Вэнь Жоханя. В следующий миг капкан размыкается, и небрежная оплеуха сбивает Вэй Усяня с ног. Заставляет упасть на одно колено. Но хотя бы поток отвратительных оскорблений прерывается. — Предок клана Юньмэн Цзян, — хрипит Вэй Усянь, — был героем. А госпожа Юй... В ушах у него слегка звенит, однако он упрямо возится, пытаясь подняться. Вэнь Жохань смотрит на него сверху вниз с с выражением лёгкого любопытства. Вэй Усянь с запозданием соображает, что совершает ошибку, но всё же встаёт, держась за стену. Остатки хмеля выветриваются стремительно, и их сменяет страх. Вэнь Жохань — непредсказуемый человек, но трудно представить, чтобы он ни с того ни с сего затеял разговор о политике посреди спальни, не потрудившись отпустить наложников и охрану. Охрана есть и где-то рядом, в этом тоже нет сомнений. — Предок клана юньмэнских Цзянов был молодцем с рек и озёр, — отступив на пару шагов, уже почти обычным голосом говорит Вэнь Жохань и сам наливает себе вина из кувшина, стоящего на изящном столике рядом с блюдом с фруктами. — Это не оскорбление: А-Чао не нашел в Пристани ничего, кроме второсортных артефактов. Будь у Цзянов оружейная и сокровищница, как у прочих орденов, они бы уже принадлежали Цишань Вэнь, подобно достоянию Ланьлин Цзинь. Но сокровищница Юньмэн Цзян — это бандитские тайники, спрятанные на реке, и путь к ним, кроме Цзян Фэнмяня, смог бы указать разве что наследник. Цзян Ваньиня А-Чао тоже упустил — следовательно, пока что они полностью недоступны. Следует признать, Пристань устроена разумно. Вэй Усянь замирает, уставившись себе под ноги и изо всех сил пытаясь не выдать себя ни взглядом, ни вздохом. Стоять тяжело, щека онемела. От ощущения опасности все волоски на теле встают дыбом. Главе Цишань Вэнь в голову не пришло, что дядя Цзян мог посвятить в орденские секреты приёмыша, воспитанника, не имеющего кровной связи с кланом. Но если бы пришло... Как бы там ни было, всё сказанное Вэнь Жоханем — правда. Останься Цзян Чэн даже последним в роду, он всё ещё смог бы восстановить орден. Ведь чтобы считаться великим, помимо доблести, успехов в совершенствовании и многих земель под рукой, клану нужны ещё три вещи: деньги, деньги и деньги. Пусть орден Юньмэн Цзян жил просто, недаром Ланьлин Цзинь был не против с ним породниться. Всё это, разумеется, имело бы смысл, пока тайны Юньмэн Цзян оставались тайнами. — Поднимись, — небрежно бросает Вэнь Жохань. — Иди сюда. Ну? Вэй Усянь не имеет выбора и тащится прочь от спасительной двери. Недавно выпитое вино оседает кислым привкусом на языке. Железные пальцы ложатся ему на горло. Вэнь Жохань использует силу лишь для того, чтобы поворачивать его ближе к свету, так и эдак, и больше не делает ничего, но Вэй Усянь не может не думать, что этой руке не составит труда вырвать ему глотку. — У меня есть для тебя предложение, предупреждение и услуга, которую я от тебя потребую, — говорит Вэнь Жохань, и пальцы сжимаются чуть сильнее, царапая длинными острыми ногтями. — И после я тебя отпущу. — Что? — непонимающе сипит Вэй Усянь. — Отпущу, — спокойно повторяет Вэнь Жохань. — Если Цзяны пальцем не пошевелили на убийства своих адептов, их вряд ли впечатлит твой труп, пущенный по реке. Я надеялся, что ты сам попробуешь связаться с ними, но раз уж за полтора месяца этого не произошло, значит, ты знаешь меньше, чем я думал. Есть пара вещей, которые А-Чао только предстоит усвоить. Например, что не стоит снимать голову с плеч, коли не можешь потом приставить её обратно. Живой ещё может быть полезен, от мертвеца пользы не бывает. — Бывает, но только один раз, — строптиво говорит Вэй Усянь, ощущая отвагу безумия. — Если цель — запугать, вызвать замешательство или заставить проявить безрассудство. Я отказываюсь, глава Вэнь. Я не приму Леянь в ножнах. Пальцы сжимаются сильнее. — Храбро, но выбора у тебя нет, — Вэнь Жохань наклоняется к его лицу. — Начнём с услуги. Быстрее, чем Вэй Усянь успевает отстраниться, вторая рука Вэнь Жоханя взлетает вверх и припечатывает его губы, проталкивая между ними плотный шарик размером с фасолину, а затем с силой встряхивает его, заставляя проглотить. — Почему ты беспрестанно оскорбляешь труд моей племянницы? Ты должен быть благодарен. Прекрати эти глупости и возьми то, что она тебе даёт! Во всём мире найдётся не больше десяти человек, способных проделать то же, что Вэнь Цин. И в следующее мгновение обжигающе горячие пальцы впиваются Вэй Усяню в левую руку.

***

Перед глазами плывёт, а занавеси и ширмы сливаются в сплошное пёстрое полотно. В комнате невыносимо душно, и Вэй Усянь чувствует, как выступает испарина над верхней губой, как влажнеют, прилипая ко лбу, волосы, впитывающие одуряющую смесь ароматов, витающих в воздухе. Распахнутые окна нисколько не помогают. Нарисованные ласточки вспархивают с нарисованных веток, оставляя тесное пространство ширмы, и охотятся на нарисованных цикад. Золотисто-красные фениксы на шелковых панелях призывно посверкивают оперением. Ци вскипает у золотого ядра, расходится кипятком по напряжённым, натянутым на разрыв меридианам. Вэй Усянь чувствует всё, но сознание отмечает происходящее с задержкой. Будто между разумом и телом возникла тонкая, проницаемая преграда, преодоление которой требует сознательного усилия. И даже когда оно совершено — творящееся с его телом и энергиями в нём не кажется чем-то важным. Мысли не прорываются сквозь бродящий в голове дурман — скорее всплывают на поверхность, как рыбы из глубины... и колышутся на поверхности, будто лотосы, лениво и едва заметно. Идея о мыслях-рыбах и мыслях-лотосах кажется неожиданно смешной, и Вэй Усянь сгибается пополам, задыхаясь и смаргивая слёзы, обвисая в чужой хватке. Потому что всё это время он, разумеется, почти висит на руках у главы Вэнь (и это достойно ещё одного взрыва веселья). А пальцы главы Вэнь впиваются ему в руку пониже локтя. В его левую, живую, немножко мёртвую руку; отрубленную в Пристани Лотоса, заботливо доставленную в Безночный Город под полудюжиной охлаждающих талисманов и пришитую Вэнь Цин на место. Можно сказать, что рука слегка мертвец. Не лютый — Вэй Усянь достаточно хорошо разбирается в теории. Но она определённо и не вполне жива, раз была отделена от тела, верно? Он лениво задумывается, к какой категории теперь относится его рука. В той или иной пропорции она совмещает в себе признаки чудовищ, монстров, нежити и духов, и Вэй Усянь приходит к выводу, что рука принадлежит к новому виду созданий — к рукам Вэй Усяня. Мысль кажется логичной, он не находит в ней изъяна и удовлетворённо вздыхает. Ласточка с ширмы оставляет цикаду в покое и подбирается к хвосту феникса, привлечённая ярким оперением. — Цзян Фэнмяню следовало бы познакомить тебя с некоторыми зельями, — говорит Вэнь Жохань недовольно, и Вэй Усянь медленно переводит на него взгляд. Каждый взмах ресниц длится целое столетие, царства рассыпаются в прах и восстают за миг между двумя ударами сердца. «Это всё пилюля», — вяло думает Вэй Усянь, но мысль чересчур тяжёлая, тяжелее лотоса, и потому идёт на дно. — Сожми-ка кулак, — велит Вэнь Жохань, и Вэй Усянь не находит причин, чтобы не повиноваться. Он смутно помнит, что не мог — не хотел? боялся? не решался? — пользоваться этой рукой, но сейчас лишь с отстранённым любопытством наблюдает, как шевелятся его пальцы. — Так-то лучше. Что ж, старший ученик Юньмэн Цзян, теперь поговорим о предложении. Что если сегодня ты останешься здесь? Золотое ядро пылает, как маленькая звезда. Ци внутри уже не просто кипит — такое впечатление, что она прорывает новое русло сквозь швы, опоясывающие его предплечье. Боль пробивается наконец даже сквозь наркотический угар — и частично развеивает мутную дурноту. — ...Что? — с запозданием переспрашивает Вэй Усянь. — Секс, — терпеливо говорит Вэнь Жохань. — Я предлагаю тебе секс. Это так невероятно, что Вэй Усянь несколько мгновений стоит, разинув рот и глупо хлопая глазами. — Нет! Я вообще не обрезанный рукав! Почему бы вам... — не найти кого-нибудь, кто будет не против. Он бросает взгляд на постамент, на котором не так давно глава Вэнь пользовал своего любовника, и давится следующими словами. Вэнь Жохань пожимает плечами без видимого огорчения. — Нет? Тогда, пожалуй, перейдём к угрозам. Я тебя изнасилую, — говорит он лукаво и почти ласково. — Не дёргайся, старший ученик Юньмэн Цзян. Не сейчас. Потом. После того, как ты вернёшься к Цзян Фэнмяню... Надо думать, он поймёт из всего, что ты видел и слышал тут, куда больше, чем ты сам. После того, как мы с Цзян Фэнмянем заключим мир, от которого будет зависеть безопасность Пристани Лотоса. Вот тогда я приду к тебе, и поглядим, каким будет твой ответ. И с этими словами разжимает пальцы, сомкнутые на руке Вэй Усяня. Тот отшатывается, пятится прочь. И всё-таки кричит, потому что боль в руке превращается в агонию, чужая ци вспарывает несуществующие меридианы, и теперь не помогает ни дурман, ни безумные попытки Вэнь Жоханя отвлечь его.

***

Вэнь Цин пришила ему руку спустя сутки после пожара в Пристани Лотоса, когда добралась до лекарского павильона в Безночном Городе. Весь перелёт из Юньмэна Вэй Усянь был в беспамятстве и пришёл в себя лишь на третий день после операции. Работа Вэнь Цин была превосходна: она сумела заново соединить кости и мышцы, заставила кровь двигаться по жилам, рука с лёгкостью удерживала клинок и натягивала лук... Но ни малейшего движения ци не ощущалось в ней. С помощью левой руки Вэй Усянь не смог бы теперь зажечь даже простейший осветительный талисман, меч лежал в ней мёртвым грузом, и его одолевала ужасная мысль, что даже Суйбянь ощущался бы простым куском стали. Искусство Вэнь Цин не могло оживить угасшие меридианы. Она, правда, утверждала, что проблему может решить помощь сильного совершенствующегося, готового поделиться энергией, — но где ещё такого найдёшь, достаточно могущественного, чтобы превозмочь естественное сопротивление тела и чужого золотого ядра, заново, почти насильно прогнав ци через повреждённую плоть? Всё равно что направлять бурлящий поток не с горы, а в гору, да вдобавок по высохшему руслу. Даже если бы среди лекарей отыскался желающий, даже если бы Вэй Усянь постарался сдержаться, погасить инстинктивное сопротивление вторжению чуждой ци, это было бы нелегко; но Вэй Усянь подпустил бы к себе в таком деле разве что дядю Цзяна или госпожу Юй, и совершенно точно — никого из Вэней. Заклинателей же, согласных на тяжёлый и болезненный эксперимент и при этом способных проделать всё против воли пациента, в Безночном Городе не нашлось. Таких, что способны плавить камни, — сколько угодно, таких, чтобы проделать довольно тонкую целительскую манипуляцию над активно сопротивляющимся заклинателем, — ни одного. Все недели, пока Вэнь Жохань таскал его за собой по всей Поднебесной, Вэй Усянь боролся с искушением дать знать о себе в Юньмэн. Реки есть везде, и дядя Цзян учил когда-то: похожие на тонкую, но прочную сеть, все они связаны между собой. Что стоило найти хоть малый ручеёк и пустить по течению бумажный лотос, собранный из листьев и травинок кораблик, завязанную в сложный узел ленту? Мелочь, не стоящая внимания. И ци в такой поделке так мало, что не сумеет углядеть даже самый взыскательный глаз: всего лишь капля для того, чтоб достигнуть цели, да капля, чтобы не привлекать внимания. Но Вэй Усянь не рискнул. Слишком многое стояло на кону, а в наблюдателях у него числился глава Цишань Вэнь, про которого рассказывали истории, когда Вэй Усянь ещё был ребёнком. Одну он запомнил особенно хорошо. Когда-то у Вэнь Жоханя была жена. И была репутация — как у человека, никогда не нарушающего своего слова. Когда родичи, свойственники и старейшины собственного клана подняли против него мятеж, беременная жена бросилась перед ним на колени, умоляя пощадить её младшего брата, если вдруг судьба сведёт их на поле боя. «Обещайте, что Леянь останется в ножнах!» Вэнь Жохань был привязан к супруге и не желал её расстраивать. Он дал слово исполнить её просьбу в точности и отбыл усмирять мятежников, прихватив отряд верных людей и Леянь, меч, чьё имя звучало, как нежное признание, а означало «бушующее пламя». Через три дня он вернулся победителем, а тела побеждённых достались на растерзание псам. Среди них было и тело юноши, на котором не нашлось ни ожогов от талисманов, ни следов от клинка. Шурин Вэнь Жоханя был забит насмерть Леянем, не покинувшим ножен.

***

Спустя три дня после завершения празднеств, ранним утром, Вэй Усянь покидает Безночный Город. При нём меч — не Суйбянь, конечно, но неплохой клинок, который существенно сократит путь. В его сумке пилюли от Вэнь Цин, а провожает Вэй Усяня робкое напутствие её брата. От клинка он планирует избавиться, как только пересечёт границу Цишаня. Велик соблазн вытряхнуть под ближайшим кустом и пилюли, но в жилах всё ещё гуляет эхом густая заёмная лава — вместо собственных бурных вод. Левую руку то и дело сводит судорогой, меридианы стонут под напором чужеродной ци. Пропускать её через золотое ядро — всё равно, что принудить сердце качать чужую кровь. Но чтобы исторгнуть эту ци из себя, у Вэй Усяня попросту не хватает сил. Остаётся надеяться, что со временем она приживётся... Или что медитации и совершенствование однажды принесут плоды, позволив избавиться от Вэнь Жоханя навсегда. Он хотел, чтобы Вэй Усянь отправился в тайное убежище в Юньмэне, принеся Цзян Фэнмяню весть: орден Цишань Вэнь передумал и больше не посягает на Пристань Лотоса. По крайней мере, в ближайшее время. Ни о чём таком Вэнь Жохань не говорил, но желал, чтобы Цзян Фэнмянь истолковал его намерение именно так. Возвращение старшего адепта, живого и исцелённого, — достаточно выразительный жест доброй воли. Но ещё Вэй Усянь вовсе не глуп и не впустую провёл эти последние полгода. Цишань Вэнь только что проглотил Ланьлин Цзинь — и это достаточно крупный кусок, чтобы всухомятку застрять в глотке даже у Вэнь Жоханя. Захватить Юньмэн быстро, одним махом уничтожив верхушку ордена и резиденцию, не удалось, а это значит затяжную, тихую войну. Войну потомственных контрабандистов — против потомков бродячего философа, отринутого сына княжеского рода. Пускай из четы Цзян это госпожа Юй обладает яркой аурой героя, а дядя Цзян походит на деликатного учёного, — вряд ли хоть кто-то в цзянху, имеющий разум, доверяет глупой иллюзии. Нет, Вэнь Жохань не может себе позволить увязнуть на востоке. Ведь есть ещё почуявший угрозу Цинхэ Не и его неприступные крепости в диких горах, есть Гусу Лань, в котором, как и в Юньмэн Цзян, уцелело слишком много людей из главной семьи. Стоит Вэнь Жоханю дать слабину, и едва покорённый Ланьлин встрепенётся и вспомнит и о клановой гордости, и о госпоже Цзинь, и о её сыне, всё ещё скрывающемся у старых преданных вассалов где-то на центральной равнине. А там рукой подать до призывов отомстить за кровь главы Цзинь, и плевать, что Цзинь Гуаншань бежал из дома вовсе не от ордена Цишань Вэнь. Об этом быстро забудут. А значит, Вэнь Жоханю пока что нужна Пристань Лотоса. В отличие от Облачных Глубин, здесь правящий род не понёс потерь и может пойти на переговоры — а за пару сотен погибших адептов можно и откупиться, выплатив цену за кровь. И самое худшее, что дядя Цзян может согласиться. Если на кону будут жизни Цзян Чэна и шицзе... благополучие госпожи Юй... безопасность для жителей Юньмэна, в конце концов — согласится. Вэй Усянь не уверен, как поступил бы сам, доведись ему выбирать. Он пытается представить, как стоит в стороне, позволяя таким, как Вэнь Чао, творить что им хочется, — и не может. Но — шицзе. Цзян Чэн... Вэй Усяню нельзя торопиться. И ему нужно подумать. Меч под ногами — непривычно массивный, тяжеловесный и неповоротливый, но надёжный. Вэй Усянь вдруг передумывает расставаться с ним быстро. Далеко внизу мелькают возделанные поля и добротные дома, рощи плодовых деревьев и мельницы на ручьях: Цишань, благословенный край, где всего вдоволь и всё пребывает в гармонии. Не то что пересушенные скалы Цинхэ, болота Юньмэна или ледяные взгорья Гусу. Вэй Усянь далёк от мысли, что в его одежду вшиты поисковые талисманы, а меч — артефакт-маяк. Но также он не сомневается, что у Вэнь Жоханя есть способы узнать, где он находится, в любой подходящий момент. Нечто, от чего не так легко избавиться, как от вещей и оружия. Нужно средство, способное заглушить огненное сияние ци в его левой руке и обмануть даже Вэнь Жоханя. Что-то сравнимое по силе. Талисман. Человек. Место. Решение приходит само и похоже на озарение. К тому же отсюда — рукой подать. Миновав границу Цишаня, Вэй Усянь решительно разворачивает меч прочь от Юньмэна. Он летит к Луаньцзан.