Озеро Лотоса

Тело лежало в паре шагов от песчаной полосы, на мелководье. Чуть дальше всё тонуло в густом и вязком тумане, искажавшем очертания берега и способном спрятать хоть лотосовые заросли, хоть крокодила. — Здесь и нашли, глава, — рыбак, немолодой, но крепкий и плотный, хмуро кивнул на то, что в белесой дымке можно было принять за корягу, остов лодки или речной мусор, который волны время от времени выносили к берегу. — Ничего не трогали, как только Кривой Лю перевернул его. На лицо мужик был Цзян Чэну смутно знаком — на рынке, что ли, стоит? В рыбных рядах? Или ближе ко входу? Здесь почти все промышляют рыбалкой, даже если по ночам имеют другие заработки... Цзян Чэн вошёл в воду, разгоняя мелкие волны. Можно было бы разуться, но он не успел переобуться с ночи. Эти сапоги выдерживали плевок взрослого цзююй, не то что немного воды. Вблизи стало очевидно, отчего рыбаки решили позвать главу клана вместо того, чтобы обобрать тело, а затем втихую притопить его в заводях. Здесь такое было не редкостью, и Цзян Чэн, как и отец до него, смотрел на это сквозь пальцы: покойникам уже всё равно, а здешний люд кормился всем, что давала река, столько же, сколько стояла Пристань Лотоса. Да и трупы зачастую бывали в таком состоянии, что опознать их было уже невозможно. Больно удобное место, речная гладь после бурных порогов разливалась вдоль, течение становилось обманчиво медленным, а берега достаточно пологими. Вот и выносило... всякое. Местные жители, суеверные, как это часто бывает с молодцами с рек и озёр, не реже раза в месяц жгли на берегах бумажные деньги, да и храмы в Пристани Лотоса не забывали. Но от промысла не отказывались всё равно. В детстве гули, обитавшие в Юньмэне целыми гнёздами, представлялись Цзян Чэну чем-то вроде весёлой забавы, придуманной специально для мальчишек. За сотню лет костры у воды превратились в местный праздник, а задумываться о его значении и в голову не приходило. Отец не то чтобы поощрял такое отношение, но и не разубеждал и смотрел на их с Вэй Усянем забавы с улыбкой. Возглавив орден сам, Цзян Чэн начал куда лучше понимать, откуда эти гули в таких количествах берутся. Наказывать было бесполезно, тут нужно было весь город в темницу пересажать, но не отдавать обратно реке хотя бы те тела, которые не имели никаких шансов мирно уйти на поживу рыбам, Цзян Чэн местных приучил. И не зря. Этот покойник переродился бы не гулем. Даже простые утопленники и самоубийцы могли принести кучу проблем, но когда смерть была вот такой, дело могло закончиться появлением беюя, жэньюя, а то и чего похуже. Уцелевшая кожа частично вздулась пузырями, полными какой-то желтоватой гадости, частично свисала с туловища чёрными лохмотьями, обнажая жилы, жир и красное мясо. На правой руке проглядывала кость. Пытался заслонить лицо? Оно, по сравнению с прочим, практически уцелело — и это тоже был дурной знак. Если рыбы и остальные речные обитатели не тронули мертвеца, значит, от него несёт чем-то, что их отпугивает. Тех, кто умер насильственной смертью, не трогают почти никогда: тёмная ци, след агонии, предсмертных проклятий и отчаяния, окутывает их, как тонкая невидимая оболочка. Сейчас эта ци ещё слишком слаба, чтобы даже тренированный заклинатель смог уловить её, но для этого ему и нужна голова на плечах. Что невозможно для человека почуять сколь угодно обострёнными совершенствованием чувствами, то можно найти в книгах и пособиях, созданных предками и мудрецами за годы наблюдений и познания пути Дао. В том числе следует обращать внимание и на мелочи вроде состояния тела... Цзян Чэн наклонился пониже, разглядывая оскаленное слепое лицо. Глаза тоже не тронули, но они попросту спеклись в глазницах, как перепелиные яйца в золе. Веки побагровели и неестественно раздулись, но они сохранились, а это для такого сильного жара было странно. Цзян Чэн сунул руку в цянькунь за пазухой: на охотах он всегда носил плотные наручи, убирая под них лишнее, не та в Юньмэне водилась нечисть, чтобы щеголять придворными рукавами до земли, как в Гусу. Нужная печать попалась под пальцы не сразу, пришлось перещупать почти всё, что лежало на поверхности. Впрочем, на настоящих охотах она и использовалась нечасто: как правило, если в разгар боя приходится срочно выяснять, что перед тобой такое и почему оно норовит отгрызть тебе задницу, то это очень, очень плохо организованная охота. Нет ничего хуже неожиданностей в их ремесле. Но всё необходимое у Цзян Чэна, конечно, с собой было. И в ночной вылазке он отнюдь не растратил свои запасы. Узкая полоска бумаги, расчерченная тушью, выпорхнула из пальцев — и вместо того, чтобы вспыхнуть, не успев коснуться тела, невозбранно легла на взявшуюся чёрной коркой грудь. Полежала — и начала медленно тлеть, сворачиваясь и темнея по краям. Цзян Чэн медленно выпрямился. Провёл ладонью по лицу, стирая с лица мелкую влажную взвесь. От воды тянуло холодом, запахами ила, речной травы, гниющих лотосовых листьев. Сапоги держались достойно, но вода была достаточно холодной, чтобы у Цзян Чэна начали мёрзнуть ноги. — Эй, как там тебя, — Цзян Чэн, морщась, выбрался на берег. — Ли Цю, — рыбак переломился в поклоне. Ну как... так, надломился слегка. А впрочем, тут и не Ланьлин, чтобы на коленях к мраморным подножиям золотых лестниц ползали. Да и хватило же у этого Ли Цю наглости, чтобы подойти к главе ордена, возвращавшегося с чистки гульих гнёзд мимо его халупы. — Стариной Ли прозываюсь, глава. — Ли Цю. Хорошо. За телом я пришлю вечером. Вытащите его на берег. И если здесь ещё что-нибудь такое всплывёт, я хочу об этом знать. Талисман на мертвеце за его спиной распадался на волокна, тая на глазах, пока не превратился в грязное пятно.

***

Не было печали, думал Цзян Чэн, заворачивая к Малым вратам резиденции. Стражи загодя увидели отряд: створки быстро поползли в стороны, значит, пущенный в небо сигнальный огонь заметили и прочли правильно. Возле лекарского павильона уже суетились: на порог в чистой рабочей одежде с подвязанными рукавами вышел Цзян Ма, подняв кверху тщательно вымытые, обнажённые до локтя руки. Рядом метались подмастерья. Накидка на лекаре точь-в-точь походила на мясницкий передник. Поделом. Так всегда и случается, если слишком стараешься: на безупречной каллиграфии расплывается пятно, привычный финт мечом под взглядом матери сбивается на какое-то непотребство с путаницей в собственном подоле, устойчивый надёжный Саньду под ногами начинает вилять, как собачий хвост... ...Попытка вытравить гнездо гулей, дело на пару часов, выливается в возню до рассвета, да ещё заканчивается раненым в отряде. Причём таким, что на мече не удержится даже с чужой помощью, и приходится тащиться сперва по воде — благо, чуть не под каждой корягой в этих краях пряталось по лодке, плоту или хоть завалящей плоскодонке, а Цзян Чэн, нет, конечно, не знал все здешние ухоронки наизусть, зато хорошо знал, как они выглядят со стороны, — а потом вообще пилить пешком, уложив раненого на плащ между двух палок. А на самом подходе к дому под ноги выкатывается лихой молодчик из местных с изувеченным утопленником наперевес. Одно к одному. И, конечно, всё должно было случиться как раз сейчас, когда Пристань Лотоса готовилась принять гостей. Тётки грозились нагрянуть в Юньмэн давно, но Цзян Чэн, занятый восстанавливающимся орденом, успешно пропускал намёки мимо ушей. Пока месяц назад дед не прислал письмо, указав дату и прямо написав, что его старшие дочери рассчитывают на длительное гостеприимство и родственные объятия любимого племянника. Раньше они хотя бы всегда приезжали по очереди... В результате последние недели Цзян Чэн метался по Пристани, чувствуя себя молодой невесткой, к которой вот-вот прибудет с инспекцией строгая свекровь. И как ни прячь, конечно же, сходу увидит заметённую под кровать пыль. Он предполагал, ради чего затеяна поездка, и легче из-за этого не становилось. Приходилось бороться с искушением бросить всё на управляющих, сбежать сразу же после приветствий и на месяц забиться куда-нибудь в подводную нору во втором облике. Пока гостьи не уедут. Накануне обозначенной в письме даты Цзян Чэн не выдержал: плюнул на то, как это выглядит со стороны, оставил Пристань на Ляо Чжэнсяня, собрал отряд и рванул на дальние притоки, к дружелюбным безопасным гулям. И вот теперь — это. Он проследил, как раненого внесли в лекарский павильон, дал знак остальным отдыхать и зашагал в свои покои. Поймал по пути слугу, отдал распоряжения. Когда Цзян Ма освободится, для него будет ещё одно задание. Цзян Чэн всё же не лекарь, мог что-то проглядеть. Цзыдянь, чуя настроение хозяина, пустил было по ободку неуверенную искру, но тут же затих на пальце. Цзян Чэн не был зол — не больше обычного, — но он был раздражён и встревожен. До прибытия тёток оставалось ещё несколько часов. Ложиться смысла нет, но управиться с ещё парой дел можно было успеть. В своих покоях Цзян Чэн стащил промокшую, провонявшую гулями и тиной одежду, но переодеваться в парадное не стал, накинул на плечи домашнее ханьфу. Вышел на внутреннюю, обращённую к прудам веранду — отсюда быстрее всего было добраться мимо изящных, разбитых ещё отцом садов до Озера Лотоса. Эта часть Пристани в войну уцелела чудом, не иначе потому, что сами сады и цепь мелких естественных озёр за ними, умело встроенных в планировку резиденции, понравились кому-то из Вэней. Может, даже Вэнь Чао. Снаружи, сразу за дверью, уже стояло ведро со свежей рыбой. На кухне успели выучить причуды главы и привыкли не обращать внимания на странности, хочется ему рыбу таскать из одного водоёма в соседний — пускай. Цзян Чэн привычно подхватил ношу и зашагал вперёд, срезая путь. Выложенные цветными камешками, посыпанные мелким песком дорожки были знакомы, как собственная ладонь. Кое-где под ногой поблескивал и мелкий речной жемчуг, который здесь низали на простую нитку и продавали по три штуки за серебрушку. Так-то вот. В Ланьлине, может, лестницы и позолоченные, но и мы в Юньмэне не бедствуем. Впереди блеснула вода. Солнце успело подняться над горизонтом на добрую ладонь, красно-розовое, как вываренная в карамели ягода боярышника, и надо признать, что на рассвете Озеро Лотоса производило потрясающее впечатление. Как и все водоёмы поблизости, оно заросло цветами, которые дали ему название, — но только не розовыми, а цвета чуть разбавленной киновари. В пору цветения озеро восхищало душу и переливалось на свету, как убор из благородного красного нефрита в волосах красавицы. Когда-то здесь проводили первые месяцы после супружества родители, но вот уже три года, с тех самых пор, как пала под осадой гора Луаньцзан, у озера никого, кроме Цзян Чэна, не бывало. Кувшины с вином нашлись там, где он в прошлый раз их и оставил, зарытые в холодный влажный песок возле берега. Цзян Чэн проверил пробки и перебросил через свободную руку верёвку, обвивавшую горлышки. Деревянные мостки ответили на шаги привычным гулом. Днём они нагревались, и тогда бывало приятно пройтись по ним босиком, но не сейчас. Настил тянулся аж до середины озера и там обрывался, как отрезанный — будто когда-то здесь строили полноценный мост, да так и бросили в разгар работы. Не так уж далеко от истины. Цзян Чэн загляделся на воду и на миг испытал острое искушение принять второй облик, но тут же подавил его. Он пришёл сюда по делу. Дойдя до самого края мостков, Цзян Чэн вывернул рыбу из ведра вниз и завертел головой, ожидая, когда озёрная гладь отзовётся на плеск и движение привычной длинной рябью. И всё равно — как всегда — не уловил, с какого края она поднялась. Рассветные лучи зацепили в воде, как рыболовным крючком, длинный гладкий бок и вытащили на обозрение всё остальное: перелив чешуи, узкий стремительный силуэт, гриву, струящуюся, подобно речной траве. Длинный, свивающийся кольцами, почти змеиный хвост и удлинённую морду, слегка похожую на лошадиную. Пасть, в которую рука Цзян Чэна поместилась бы по плечо, раскрылась и ловко всосала рыбин одну за другой. Зубы в пасти были изогнутые, как иголки, тонкие и острые — щучьи — но зато в три ряда. Блики на воде перестали плясать, слепя глаза, и стало заметно, что чешуя у владельца зубов чёрная, как сажа, матовая, без блеска. Зато и грива, и острый гранёный гребень вдоль хребта, и кисточка на хвосте — тёмно-красные, цвета загустевшей крови. — Здоров же ты жрать, — сказал Цзян Чэн. Присел на краю мостков, протянул руку. Навстречу ему высунулось узкое мокрое рыло, ноздри шумно раздувались, обдавая кожу влажным воздухом. У речного обитателя были ветвящиеся натрое, растущие ото лба назад рога и очень умные глаза с по-человечески круглыми зрачками. Тёмно-серые. — Здравствуй, Вэй Усянь. Поговори со мной, а?

***

— Он же свежий совсем. Смотреть там не на что, но могу поклясться — в воде этот красавец пробыл от силы часов пять. И такие странные ожоги, что за пламя может такие дать? Слушай, может, этот Ли Цю сам же беднягу и убил? И обобрал. А что, народ у нас здесь, сам знаешь... Будь на покойнике следы от удара ножом или там удавки, я бы и сомневаться не стал. Хотя к чему, тут же везде вода, достаточно сунуть головой вниз и подержать. Но нет, вряд ли. Талисман-то развеялся. Не похоже, чтобы простой рыбак мог убить так. Да и не стал бы тогда Ли Цю меня перехватывать, тащить на мелководье, привлекать внимание. Отправил бы тело по стремнине. Нет, это не он. Но кто? Чёрный дракон лежал на воде, распластав в стороны две пары коротких, непропорционально далеко расположенных друг от друга конечностей. Слушал. На каждой лапе было по четыре пальца, украшенных острыми серповидными когтями. — А Старшая и Вторая тётушка, как водится, уже на подходе. Считай, у ворот. Дракон скосил на Цзян Чэна лукавый глаз, растопырил когти и быстро-быстро зашевелил ими, как человек бы барабанил пальцами по столешнице. Сразу на всех четырёх лапах. Помедлил, проверяя реакцию — и «забарабанил» по воде в обратном порядке, начиная с мизинца. Цзян Чэн поперхнулся вином, выронил кувшин и заржал. — Враг у ворот, говорю, придурок! Вчера под вечер прислали голубя — лодка бросила якорь выше по течению, у пристани Хэйлунцзян, чтоб не врываться на ночь глядя и подойти к причалу утром, как полагается. Дракон медленно подгрёб к самым сваям, а оказавшись возле свешенных вниз ног Цзян Чэна, раззявил пасть. — Ну уж нет, даже не рассчитывай. Ты от вина совсем дурной делаешься, ещё вылезешь на глаза невовремя... То-то тётушки обрадуются. В прошлый раз, когда Цзян Чэн был так неосторожен, что напился сам и напоил дракона, дело началось ночным заплывом вдоль пирса, а закончилось приключением с участием приблудной дворняги, дракона, на редкость крепкой раскидистой сосны и некоего главы ордена, что в целом звучало как вступление к неприличному анекдоту. Цзян Чэн намеревался похоронить эту историю в глубине памяти и унести с собой в могилу. Дракон мерзко и вполне отчётливо ухмыльнулся, явно без труда прочитав все мысли Цзян Чэна. Странно вспоминать теперь, как нашёл его в подземном озере в пещере Фумо на Луаньцзан на третий день после штурма; как орал, хрипло, страшно, шаря ладонями по чёрному скользкому телу, пока не сорвал голос до сипа; как тянул и тащил неподъёмную, безвольную, будто неживую тушу до ближайшей проточной воды — Саньду, к которому была прикреплена верёвка, дрожал и звенел от натуги, низко гудел обвившийся вдоль бесконечного хвоста Цзыдянь, и талисманы для облегчения веса, которые на войне использовали, чтоб перемещать обоз в горах, сдавали один за другим... У искажения пути и сбоя в ци есть масса разнообразных последствий, но только одно после первого же оборота намертво запирает во втором облике, не пуская обратно. И никогда уже не даёт заклинателю вернуться к человеческому существованию. Вот почему Вэнь Чжулю именовали, помимо Сжигающего Ядра, за глаза ещё и Звероделом: легче уж, поддавшись отчаянию, навеки выбрать жизнь в животном виде, чем остаться калекой, заклинателем без ядра. У Цзян Чэна и у самого когда-то было искушение. Да, вспоминать о тех событиях было странно, а кое о чём и тошно. Потому что прежде чем прыгнуть в ледяную воду и попытаться выбить из подыхающей твари дух кулаками, Цзян Чэн изрядно отходил дракона Цзыдянем. Перекапывая Луаньцзан вдоль и поперёк все три дня, сам себя он уверял, что ищет следы скрывшегося Старейшины Илина — конечно, скрывшегося! — а когда оказалось, что паче чаяния он прав... Ярость взвилась в груди огненным вихрем, Цзян Чэна аж тряхануло от гнева: этот мерзавец опять обвёл всех вокруг пальца, избежал наказания, заставил поверить, что и вправду мучительно погиб! Он далеко не сразу заметил, какие тусклые глаза и шелушащаяся, пластами сходящая с боков чешуя у дракона, как вяло он шевелится под ударами, не реагируя ни на боль, ни на проклятия. Тогда-то Цзян Чэн, не помня себя, и рванул по вязкой чёрной воде как был, черпая сапогами и путаясь в мгновенно намокшем подоле... И как опознал-то, до сих пор непонятно: до Луаньцзан Вэй Усянь во втором облике был бледно-зелёный, со светлым брюхом и походил скорее на морского конька размером с крупную собаку; ничего общего с агонизирующим чудовищем в подземном озере. Цзян Чэн взглянул на небо: солнце поднялось уже высоко, времени оставалось в обрез, ровно столько, чтобы бегом добежать до покоев, привести себя в порядок и уже куда более степенно, под чужими взглядами, пройти до причалов. — Я приду вечером, ладно? Не скучай и не жри лотосы, если опять будешь блевать, я за тобой убирать не стану! Напоследок Цзян Чэн, воровато оглянувшись, всё-таки уронил один кувшин вина в воду.

***

Приветствия и встреча чтимых гостей прошли должным образом. Цзян Чэн ждал на причале в компании Ляо Чжэнсяня, пары самых видных адептов, управляющего и нескольких слуг, отмытая до блеска Пристань сверкала, лотосы бодро топорщились, покоясь на тугих глянцевых листьях. В честь гостей вывесили не только лиловые стяги Цзянов из Юньмэна, но и голубые с серебряной каймой, принадлежащие Мэйшань Юй. Старшая тётушка всего лишь трижды посетовала, какой Цзян Чэн худой, а Вторая тётушка даже не стала требовать заменить убранство в своих комнатах, как в прошлый раз. Под воркование о том, что ему следует лучше питаться и заботиться о себе, у Цзян Чэна кусок вставал поперёк горла. Он сидел на скамье на возвышении, опираясь на подлокотники и резную спинку в виде лотоса, — на месте отца, и чувствовал себя так, будто его с двух сторон загоняют в умело расставленные силки. — Поднимаю чашу за драгоценных госпожей Юй, — Цзян Чэн приподнял пиалу, а затем выпил, отвернувшись в сторону и прикрываясь рукавом, как требовали правила почтения. — Глава Цзян оказывает нам честь, — Старшая тётушка, держа на вытянутых руках собственную чашу, повернулась так, чтобы не показывать правой стороны лица. Умело собранные набок волосы, унизанные янтарём, прятали и затеняли изъян, но Юй Цзылянь действовала по давней, укоренившейся за годы привычке. Её сестра-близнец, одетая в такое же светло-голубое, покрытое вышивкой, как изморозью, платье — разве что в косах вместо янтаря переливались бусины чернёного серебра, — маскироваться даже не пыталась: она сидела по другую сторону от племянника, а значит, Цзян Чэну и так была видна прикрытая причёской левая половина лица. Не было смысла в уловках. — Чувствуйте себя свободно, слуги выполнят любой ваш приказ. Вторая тётушка вежливо улыбнулась, однако Цзян Чэн заметил тень недовольства, мелькнувшую в разноцветных глазах, и испытал короткий приступ недостойного злорадства. Сам факт такого разрешения подразумевал, что оно всё-таки необходимо — потому что гостьи здесь не дома. Чаще всего к ним обращались по именам в быту. С тех самых пор, как стало уже неуместно звать девами и очевидно — что хозяйками в собственных домах они не станут. Недостатка в поклонниках девы Юй не знали никогда, и многих мужчин бы не отпугнула их внешняя особенность — за исключением одной-единственной черты обе они были очень красивы: рослые, статные, белокожие, с волосами чернее ночи и бровями, как ивовые листочки. Но они родились слабыми и, пока не окрепли, дед специально содержал ради них лекаря при доме, а позже, уже взрослыми невестами, сёстры сильно переболели. После чего у них разладилось то ли здоровье, то ли ещё что — Цзян Чэн был тогда слишком мал и не знал подробностей, а спросить напрямую было бы оскорблением по отношению к старшим в семье. Он полагал, что дед, Юй Сыдао, в юности привёзший себе жену из далёких западных краёв и больше не бравший наложниц, здорово сожалел, что отпустил из клана единственную дочь, сумевшую устроить свою судьбу и оставить потомство. А теперь, когда и внучка ушла из жизни, а правнук наследовал великий орден Ланьлин Цзинь, решился побороться за последнего потомка, на которого мог надеяться орден Мэйшань Юй, — за Цзян Чэна. Благо лицом тот был вылитый Юй, да и кровь отца в нём сказалась как-то странно, слабее, чем должна бы. Так что старый Скорпион из Мэйшани затеял осаду, которую Цзян Чэн пока что успешно держал. — Мы уже не так молоды и хотели бы отдохнуть с дороги, — сказала Вторая тётушка, Юй Цзыхуа, и Цзян Чэн сделал знак служанке, веля проводить. Он надеялся, что его облегчение не очень бросается в глаза. Отец бы отделался от тёток, не тратя лишних слов, одной только улыбкой. Впрочем, при его-то втором облике в этом не было ничего удивительного. И Цзян Яньли бы справилась, у неё это всегда хорошо получалось. А матушка и пытаться бы не стала. Дочери Скорпиона и так понимали друг друга — и, когда приходила такая нужда, жалили друг друга без жалости.

***

После обеда удалось вырвать себе пару часов сна. Вернее, Цзян Чэн просто уснул за рабочим столом в кабинете: засиделся, лениво просматривая бумаги и делая пометки на торговых соглашениях о поставках соли, и сам не заметил, как сморило. Сказалась бессонная ночь и нервное утро. Во сне он снова сидел на мосту на Озере Лотоса, спустив в воду ноги в закатанных до колена штанах, но теперь Вэй Усянь сидел рядом с ним. Он был совсем такой, каким был в лето перед отъездом в Гусу: лет пятнадцати на вид, в лиловом юньмэнском ханьфу и с яркой лентой в волосах. Вэй Усянь вертелся, толкал Цзян Чэна под локоть, пытаясь выхватить то локву, то горсть лотосовых семян у него из рук, и беззвучно смеялся, но не говорил ни слова. Он никогда не замолкал надолго и болтать мог обо всём на свете. Цзян Чэн вспомнил об этом, нахмурился и проснулся. Шея затекла, из приоткрытого окна тянуло выпечкой, жареной бараниной, свежей бобовой пастой и специями — на кухнях вовсю готовились к ужину, который предстояло накрывать не только для главы ордена, но и для гостей. Ветерок шевелил донесение младшего адепта: «...видел чудище о двух головах, двух телах, двух хвостах, огромно и стозевно...» Цзян Чэн фыркнул: чьи-то весенние игрища этот дурак, что ли, спугнул, или пьян был? Куда только смотрит Ляо Чжэнсянь, что такое попадает на рабочий стол главы. Цзян Чэн поднялся, разминая тело, бросил взгляд на бумаги и решил, что до завтра дело терпит. Никуда этот торговец солью не денется, водный путь всё равно остаётся самым быстрым, дешёвым и надёжным, так что заплатит речной сбор, как шелковый. Цзяны держали Юньмэн поколениями, а что купцы привыкли к другим расценкам и теперь жалуются на грабёж и разорение, — пусть жалуются. В войну драли за припасы и оружие втридорога, а теперь вынь да подай им пошлины за провоз и пересечение границ, которые со времён деда не менялись. Отец вот в своё время не стал поднимать, счёл, что при таком обороте Пристань Лотоса получит своё, даже если путешественники станут просто бросать по серебряной монетке, проплывая мимо, вот они и привыкли к приволью. В дверь осторожно постучали. — Глава, Цзян Ма ожидает в леднике. Вы велели уведомить. — Иду, — коротко сказал Цзян Чэн. Повертел на пальце кольцо, ещё раз выглянул наружу, проводив взглядом груженую лотосами лодку, проползшую под самыми ставнями, и вышел, прикрыв дверь и привычно проверив печати. Большинство были врезаны прямо в стены, вытравлены на дереве и камне: защита, охрана, удержание, отражение атак огнём, отражение атак тёмной энергии, привязка на воду... В детстве они часто играли в кабинете, пока сестра вышивала у окна. Отец никогда не гнал их, хотя Вэй Усянь рядом с любыми документами начинал быстро скучать, а Цзян Чэн, глядя на него, напрочь забывал материнские наставления о поведении, достойном наследника ордена. Тогда Цзян Фэнмянь усаживал их рядом с собой на скамью и рассказывал, продолжая водить кистью по бумаге: вот эти печати дело рук прадедушки, а вон те — двоюродной бабки, видите? Чем дольше семья заклинателей живёт на одном месте, обновляя и дополняя защиту, тем она сильнее и надёжней... Кое-где на зданиях уцелели ещё заклинания, которые накладывали предки, но не здесь. Эта часть во время нападения Вэней выгорела дотла, а после защиту ставил лично Цзян Чэн. Странно было думать, что когда-нибудь его собственные наследники станут рассказывать: а вот здесь приложил руку Цзян Ваньинь, видите, как отличаются сплетения ци. Ледник находился в хозяйственной части Пристани, за кухнями. Запахи тут стали ещё умопомрачительнее, Цзян Чэн невольно принюхивался и сглатывал слюну, пока шагал сперва по деревянному настилу, потом, срезая дорогу, по сцепленным бортами и обвязанным канатом лодкам, потом по переплетению подвесных мостов и мостиков, потом, так и быть, немножко по твёрдой земле и снова по настилу. Пропущенный обед и отшибленный церемониалом аппетит во время завтрака сыграли с ним дурную шутку. Следовало выбросить лишнее из головы и сосредоточиться на деле, вряд ли лекарь Цзян оценит, если Цзян Чэн ему закапает слюной труп... А ведь там, в подвале, ещё и копчения хранятся, и туши... и лапша, м-м, Цзян Чэн любил холодную, прямо с ледника... Из кухни выглянула дородная кухарка, скрылась обратно и тут же высунулась в следующее по пути окошко по пояс, ловко всунув Цзян Чэну в руку обжигающе горячую, истекающую чесночным соусом лепёшку, обёрнутую в виноградный лист. — Рыбок покормите, глава! Дожили, мрачно подумал Цзян Чэн, провожая взглядом жалостливую любительницу рыб и глав. Перекинул добычу из руки в руку, куснул сбоку, обжигая губы и язык, и, прикинув высоту, махнул через перила вниз: спуск виднелся аж в сотне шагов, а тут было невысоко, всего два роста взрослого мужчины. Зато вот он, ледник. Цзян Ма годился Цзян Чэну в отцы, пусть и молодые и особо непутёвые, да и нехорошо главе ордена появляться на пороге, жуя на ходу, так что лепёшку пришлось доедать в спешке. Тело лежало посреди помещения, на нескольких сдвинутых между собой ящиках: в Пристани Лотоса не так часто появлялись трупы, которые следовало хранить подольше. Кто-то додумался накрыть его мешковиной, и к лучшему: Цзян Чэн не считал себя впечатлительным, но при виде утреннего покойника лепёшка запросто могла попроситься наружу. — Глава, — негромкий голос лекаря был ровен, а лёгкий поклон безупречен. — Я осмотрел по вашему приказу останки. Сказать, к сожалению, могу немногое, тело слишком сильно пострадало. Мужчина, довольно молодой и крепкий. Заклинатель. Возможно, из бродячих, трудно сказать точнее. Одежда на нём точно не лиловая и колокольчика нет. Вы были совершенно правы, тело пробыло в реке не больше нескольких часов. Рыбы и раки не тронули его, но это неудивительно, учитывая, как он умер. Но... — Но? — Цзян Чэн нахмурился. — Вы ничего не сказали о причине смерти. Я никогда не видел таких ожогов. — Именно, — медленно сказал Цзян Ма. — Видите ли, глава, я тоже не видел. Но слышал. И это не совсем ожоги... Видите? Он повертел у Цзян Чэна перед глазами лоскут ткани, то ли светло-голубой, то ли выцветшей белой. — Вот то, что оставили эти... ожоги... от его одежды. Я уверен, что раньше ткань была окрашена равномерно. Будь это обычный огонь, одежда бы просто сгорела. И ещё, видите? Левая рука сохранилась куда лучше. Это занозы. Под ногтями и на ладони. — И талисман истаял, — вслух подумал Цзян Чэн. Нахмурился, вынул у лекаря из пальцев лоскут и присмотрелся внимательнее, а потом ещё и прощупал пальцами, не доверяя глазам в полутёмном подвале. Если бы этот человек погиб от огня, талисман бы отразил это. — Не припомните ли, лекарь Цзян, — медленно произнёс Цзян Чэн, — где именно и что вы слыхали про такой способ убийства?

***

Назад Цзян Чэн возвращался тем же путём. На кухне он разжился свёрнутым из лопухов кульком с лотосовыми семечками и грыз их до самого кабинета. Думалось под это дело просто замечательно. Вечерний пир в честь прибывших прошёл как в тумане. Том самом, утреннем, таящем мертвеца. Цзян Чэн ел и пил, поднимал здравицы и принимал их в свою честь, что-то говорил, кому-то улыбался. По счастью, Ляо Чжэнсянь отрабатывал свою должность помощника и взял застольную беседу на себя. Юй Цзылянь и Юй Цзыхуа, разряженные в роскошные одежды, занимали почётные места, но на этот раз Цзян Чэн не вслушивался в каждое слово, отыскивая упрёк, и, кажется, пропустил несколько шпилек и умелых намёков. К поясу Старшей тётушки был привешен веер, к запястью Второй — маленький, почти игрушечный кинжальчик, которым разве что мандарины чистить. Не Цзыдянь, отнюдь, да и действие отличается, но в Мэйшани любили необычное духовное оружие. Слуги расстарались, и стол был накрыт по правилам сычуаньской кухни: цыплята гунбао, залитая бульоном лапша-маишаншу с мелко порубленным мясом и острая лапша-даньданьмянь на выбор, тушёная свинина, карп в кисло-сладком соусе — сплошь острое и жирное, разбавленное рыбой и речными обитателями всех сортов. Пить подавали изысканное золотистое вино-хуанцзю, подходящее для дам, но Цзян Чэн пил его, как воду — не чувствуя вкуса. Закончили уже поздно вечером, Цзян Чэн выбрался из пиршественной залы, выслушал доклад насчёт обыска от старшего адепта по пути к своим покоям и долго отмокал в купальне, устроив ноющий затылок на керамическом бортике. Когда он открыл глаза на мосту посреди Озера Лотосов, там по-прежнему царил спокойный солнечный полдень. Вэй Усянь всё ещё сидел рядом, время от времени задевая Цзян Чэна плечом, речные блики скользили по его лицу солнечными зайчиками. — Ты опять мне снишься, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь пожал плечами, сунул в зубы невесть где добытую травинку с пушистой метёлкой на конце и принялся её жевать. На берегу Цзян Чэну почудилось движение, и он невольно оглянулся. Чуть в стороне от мостков стоял отец. Заметив взгляд Цзян Чэна, он помахал ему — отсюда не было видно улыбку, но Цзян Чэн не сомневался, что она была. Он не помнил отца без неё. Вэй Усянь, хмурясь, расставлял на прогретых солнцем досках белые пиалы. Кувшинов у него было тоже два. Цзян Чэн опознал печать на пробке одного из них. Хуанцзю. Странно, рассеянно подумал он, я же приносил ему «Улыбку императора». В одну пиалу Вэй Усянь плеснул хуанцзю, в другую — сладкого лотосового вина. Но не стал протягивать одну из чашек Цзян Чэну. Вместо этого задумчиво перелил золотистый привозной хуанцзю в один сосуд к местному домашнему вину, смешав оба напитка. Повращал запястьем, чтобы наверняка, и показал результат. Цзян Чэн поморщился. — Охота тебе портить хорошее вино? Теперь в нём нет ни вкуса, ни смысла. Вэй Усянь снова отлил немного во вторую пиалу и всё-таки предложил её Цзян Чэну с озорной улыбкой. Тот оттолкнул его руку с выразительной гримасой и тут же оглянулся: ему снова почудилось движение за спиной. Отец в одном нательном халате медленно двигался в воде, которая доходила ему уже до груди, водя руками по её поверхности. Кончики волос у него намокли и заколыхались на мелкой волне. Наконец, сделав ещё шаг, он плавно, без плеска нырнул — а вынырнул уже во втором облике, почти сразу же, впрочем, уйдя ко дну тёмной, обманчиво малоподвижной тенью. Цзян Чэн поневоле загляделся. Когда отец входил в воды — хоть вот так, хоть в виде человека, — речные гули и водянники порскали со дна в разные стороны, как стая мальков. Сколько бы Цзян Чэн ни смотрел на это, ему никогда не надоедало. В детстве и юности он отмахивался от абсурдной болтовни о том, что якобы глава Цзян прячет в воде под сваями тела своих врагов, чтоб Пристань крепче стояла. Сплетни и домыслы не заслуживают внимания: с тем же успехом они могли утверждать, что отец превращал убитых в выдр, которых здесь тоже водилось в количестве. Но с тех пор Цзян Чэн повзрослел. А гулей вокруг Пристани действительно всегда было очень много... Вэй Усянь ткнул его пальцами в бок. Цзян Чэн подскочил, едва не опрокинув вино: — Что?! Всегда все смотрят, сам знаешь! И не ври, что ты не глазеешь! Это была правда: не так уж часто выпадал случай увидеть не то что глав великих орденов, а даже чужих заклинателей... такими. Не то чтобы во втором облике было нечто постыдное, просто это было не принято. Всё равно что обнажаться перед посторонними. Цзян Чэн как-то видел Цзинь Цзысюаня на правах родни. Тот так выпячивал грудь, выгибал шею и задирал хвост, красуясь, что и впрямь напоминал павлина. Но тут, Цзян Чэн вынужден признать, — было на что поглядеть. Тяньма, «небесные кони», выносливые как буйволы и быстрые как ветер — будь у них крылья, можно было бы подумать, что они и вправду умеют летать — воистину принадлежали к наиболее совершенным и благородным созданиям в мире. Потому Цзян Чэн когда-то не очень желал, чтобы сестра уходила замуж к Цзиням. Встречались среди них те ещё... жеребцы. Кстати о буйволах. — Я как-то видел Не Минцзюэ в другой форме, — фыркнув смехом, поделился Цзян Чэн. — Здоровенный бычище, на спину лодку поставить можно. Яйца — во! — Вэй Усянь выразительно задрал брови: мол, а кто же не видел, во время войны чего только не случалось, а Не были единственным семейством, которое не только никогда не стеснялось ни происхождения, ни облика, но ещё и лепило его изображения на все флаги. — А после этого, — увлечённо продолжал Цзян Чэн, — увидел Не Хуайсана! Он выдержал паузу. Вэй Усянь, подыгрывая, вопросительно округлил глаза, но Цзян Чэн-то видел: ему было до смерти любопытно. — Так вот, такой же точно бык, только яйца ещё больше! Вэй Усянь рухнул на спину, катаясь по настилу и закрывая лицо руками. Цзян Чэн и сам не сдержался, захохотал в голос, потом хлопнулся на прогретые доски, прижался к горячему боку рядом. — Не хочу просыпаться, — сказал он, глядя в глубокое синее небо. По нему плыли облака, розовые, как лотосы. Пиалы с вином стояли позабытые. Между деревьев мелькнуло светлое платье сестры.

***

Цзян Чэн открыл глаза и долго лежал, прислушиваясь к звукам утренней пристани. Час был ещё ранний, но когда где-то в хозяйственной части хлопнула дверь, а под окнами прошелестели шаги служанок, откладывать запланированное стало уже невозможно. Завтрак после вчерашнего пира должны были подавать в комнаты, так что он не рисковал, по крайней мере, выставить тёток из дома голодными. Затягивать не имело смысла. Юй Цзылянь и Юй Цзыхуа как раз расположились в малом зале, когда Цзян Чэн распахнул двери и вышел к ним. Сам себе он казался спокойным, но Цзыдянь на пальце потрескивал, и что-то, должно быть, было написано у него на лице, потому что Юй Цзылянь медленно поднялась ему навстречу. Утром и среди своих сёстры не считали нужным прятаться, и стало видно, что у левый глаз у старшей тёмный и изящный, как цветок персика. А правый — бледно-бледно-голубой, каких не бывает у людей, похожий на бельмо с неестественно крошечным зрачком. «Глаз гуай», страшилка для суеверных крестьян. В некоторых глухих деревнях дети с таким изъяном до сих пор не доживали до второго рассвета после рождения. У младшей сестры «глаз гуай» был левым, и вместе близнецы выглядели, как зеркальное отражение друг друга. — Приветствую, Старшая тётушка, Вторая тётушка. Ваше судно готово к отплытию. Я сам проследил за тем, чтобы на борт погрузили свежую пищу и подарки для дедушки. Надеюсь, обратное путешествие будет приятным и не доставит неудобств. — А-Чэн, о чём ты говоришь? — Юй Цзылянь нахмурилась, кусая губы. Получилось так знакомо, что внутри, у сердца, на мгновение дёрнуло болью. — Сегодня ночью я велел обыскать лодку, — прямо сказал Цзян Чэн. Он не был настроен на длинные объяснения и словесные узоры. — Там прибрано, но следы остались, если знать, где искать. Бедняга так вцепился в перила у борта, что у него в ладонях остались щепки. Ещё бы: он умирал очень мучительно. Хотя, полагаю, недолго. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — холодно сказала Старшая тётка. — Думаю, понимаете. — Цзян Чэн вытащил из рукава обрывок ткани. — Сейчас не очень заметно, но я уверен, что она была голубой. И плотно прошитой серебряной нитью. Голубой и серебряный — цвета Мэйшань Юй, верно? На той отмели часто всплывают тела, но такие свежие? Откуда мог взяться едва остывший труп в таком виде? Здесь, конечно, не небесные феи живут, но обычно такое означает, что порезвились чужаки. А на Хэйлунцзян выше по течению стояло позавчера только одно судно. — Превосходно. Ты опустился до прямых обвинений. Что бы сказала на это младшая сестрица? — Юй Цзылянь приподняла подбородок повыше. Она была очень высокой — её глаза оказались почти на одном уровне с глазами Цзян Чэна. — Ничего, — резко сказал Цзян Чэн. — Она бы не стала тратить время на слова. Ведь она знала, с помощью чего вы убили того парня, так? В чём он провинился, кстати, не вовремя подвернулся под руку? Я проверил списки свиты, у нас было приготовлено мест на одного человека больше, чем сошли с борта. — О? И что же это такое ты, по-твоему, знаешь, А-Чэн? Какую-такую ужасную тайну? И даже если знаешь, что собираешься делать? Мы ведь не уйдём. Сделаешь «цзыдяньк»? Цзян Чэн стиснул зубы. Этот случай ему, похоже, собирались припоминать до конца жизни. Прошлым летом в Юньмэн нагрянули заезжие артисты, показывавшие кукольные представления на площадях. Заработали хорошо. А в Юньпине — то ли отвага их обуяла, то ли местная вольница ударила в голову. Ума не трогать ещё свежую историю с усмирением зловещего Старейшины Илина им хватило, но представление всё равно было героическое, про войну. Сделанные из раскрашенного дерева и ткани чудовища, выступавшие на стороне Вэней, были хороши, искусно раскрашенные фигурки праведных заклинателей — большинство, разумеется, в лиловых одеждах, — ещё лучше, а ещё у фигляров был умелый звукоподражатель, убедительно рычавший и колотивший за перегородкой по каким-то котелкам, изображая звуки битвы. Смотреть представление собралась немалая толпа, жующая семечки и засахаренные фрукты. Она охала и ахала в нужных местах, щедро сыпала монеты в подставленный мешок, и всё было хорошо, пока главный герой, в самом нарядном одеянии и с миниатюрным кнутом из блестящей серебристо-фиолетовой ленты, не надумал победить злодея. Что-то там то ли заело, то ли сломалось за ширмой, и после трагически длинной паузы фигляр высунул голову, обозрел зрителей и выдал: — Цзыдяньк! Цзян Чэна в тот день на площади не было, но были старшие адепты, так что труппа тут же получила и на орехи, и на семечки, и на медовые пряники с танхулу. — Я знаю достаточно, — жёстко сказал Цзян Чэн. — Мой домашний лекарь, оказывается, знал вашего. Такое вот совпадение. А может, и нет — ведь у ордена Мэйшань Юй в лекарях ходил сам Вэнь То. Он тогда не ладил со своим старшим братом и потому жил вне клана, но с его славой и способностями мог бы содержать себя, как вельможу. Однако дед не пожалел денег, чтобы купить его услуги. Для чего? А он как раз привёз себе жену издалека. Настолько издалека, что её второго облика здесь никто даже не видел. Скорпион из Мэйшани всегда интересовался способами усилить кровь, вот и решил влить в жилы рода новую струю. Вскоре жена родила ему близнецов. Что с ними было не так? Может, это вы мне расскажете? Юй Цзылянь зашипела. Её сестра, до этого молчавшая, вскочила и встала рядом с ней. В следующее мгновение тонкая ажурная стена, отделявшая малый зал от веранды и простирающегося за ней водного простора, с треском выгнулась наружу. Столик, стулья, ширмы смяло и разметало в стороны, на пол со звоном посыпались чайный прибор, блюдо с фруктами, вазы и серебряные курильницы. Цзян Чэн влетел спиной и затылком в запертую дверь, лязгнув зубами и чудом не прикусив язык. «Зря я их провоцировал», — смутно подумал он. Проморгался на то, что творилось перед его глазами, и мысленно потянулся к Цзыдяню. «Очень зря». Посреди клубов пыли и древесной трухи, занимая почти всё пространство комнаты, ворочалась огромная белая змея. Глаза у змеи были бледно-голубые, как бельма, а хвостов — два. Прямо на глазах у Цзян Чэна змеиная голова раздвоилась с мучительным ломким звуком, а хвосты, напротив, слепились в один неуклюжий комок плоти: Цзян Чэн наконец понял, что тварь попросту не могла ползти, для этого её тело было слишком ненормальным. Должно быть, Вэнь То смог разъединить сросшихся близнецов, хотя и не без ущерба. Но их второй облик, унаследованный от молчаливой чужестранки-матери, от этого сильно пострадал. Настолько, что не явил себя в пору созревания, как положено, а пробудился значительно позднее и совершенно не поддавался контролю, полностью замещая человеческое сознание. И рядом уже не было гениального лекаря, чтобы помочь. Ничего удивительного, что дед никогда не отправлял обеих дочерей в гости вместе: по отдельности они вряд ли умели превращаться. Ничего удивительного, что девы Юй так и не вышли замуж. И что значительной славы на стезе совершенствования не достигли — неудивительно тоже. Наверняка перекручена и спутана не только плоть и насильно разъятые надвое меридианы, но и энергии. Как лотосовое вино и хуанцзю в одной чашке. Цзян Чэн с содроганием представил, на что похожи золотые ядра сестёр. Или золотое ядро? По крайней мере, теперь понятно, почему Скорпион из Мэйшани позволил матери увезти Цзыдянь, а Цзян Чэну — его унаследовать. Из обеих пастей на пол капал тягучими каплями яд, оставляя на досках чёрные выжженные следы. Что эта дрянь может сделать с человеческой плотью, особенно если плюнуть ею прицельно, Цзян Чэн помнил отлично. Он ударил Цзыдянем раз и другой, крест-накрест, тесня змею к перилам и воде. В заклинившую дверь за его спиной уже с криками ломились адепты. Со всех сторон слышались голоса и топот, деревянные мостки гудели под ногами, краем глаза Цзян Чэн заметил вспышку сигнального фейерверка. Вот только толпы рядом с тварью — тварями? — способными плеваться разъедающим плоть ядом, ему и не хватало. Тварям-то в итоге не поздоровится, но они оставались его любящими тётушками. Ругнувшись, Цзян Чэн усмирил Цзыдянь и рванул на себе пояс. Змея окончательно доломала стену неуклюжим телом и грузно вывалилась наружу. Была бы здесь матушка, она бы не допустила такого беспорядка. Связала бы сестриц кнутом, не давая им перекинуться. Был бы здесь отец, он бы решил дело одним щелчком пальцев. Он бы помнил, где этот треклятый Ли Цю стоит на рынке — как помнил в лицо и по именам всех местных бродяг, торговок цветами и попрошаек. Он бы звал Ли Цю по прозванию, Стариной Ли, как было предложено. Он бы так отписал деду, что тот и думать забыл бы, как давить и манипулировать внуком. Он бы, он бы... Цзян Чэн не был своим отцом. А вот главой ордена Юньмэн Цзян — был, и ещё как. В один прыжок оказавшись у края мостков, уже начавших проседать под весом белой гадины, Цзян Чэн обрушился в воду — и в другую шкуру.

***

Не было ни Озера Лотоса, ни моста. Чернота и тишина, и движение вод вокруг, и движение другого тела рядом, длинного и гибкого. Чешуя к чешуе. Цзян Фэнмянь стоял на берегу, чуть щурясь против солнца. Вот почему Цзян Чэн беспокоился за сестру, но почти никогда за неё по-настоящему не боялся: она не потерялась бы и не позволила бы пренебречь собой даже в золотом Ланьлине. Цзян Яньли ведь унаследовала второй облик от отца. В отличие от него самого. Цзян Фэнмянь сощурился сильнее, одобрительно кивнул и ласково улыбнулся сыну безмятежной крокодильей улыбкой.

***

— Глава? Глава, вы слышите меня? — над постелью с профессионально обеспокоенным видом склонялся Цзян Ма. — Сколько... — проскрипел Цзян Чэн. — Что?.. — Вчера, — успокаивающе сказал лекарь. — Рано утром. Всего — сутки. Гости отбыли к вечеру. Убрались, не прощаясь. Ну и пусть катятся, хвала Небесам. Прямиком до самой Мэйшани. Но, конечно, если дед имел целью показать внуку единственную, кроме него самого, альтернативу для ордена Мэйшань Юй, то получилось у него впечатляюще. Доходчиво и эффектно, да. Жаль только, семейный визит не задался. Да и гуй с ним. Пусть отдаёт свой орден тогда в вассальные. Или живёт ещё лет двадцать-тридцать, покуда Цзян Чэн не надумает сам заводить детей и те не подрастут. Воспоминания были смутными и неясными. Цзян Чэн помнил, как плыл в прохладной тёмной воде, свиваясь вокруг белой змеи в кольца и толкая, гоня сухопутных дур подальше от людей, на песчаную косу. Как уклонялся от бьющихся хвостов и пастей, истекающих отравой, и как вцепился тёткам в шею, вкачивая в них содержимое уже своих клыков. Оставалось надеяться, что этого хватило, чтобы парализовать выработку яда, а то, что успело попасть в реку, унесёт течение. Помнил крики на берегу и две женские фигуры в объятиях друг друга, перемазанные илом с головы до ног, нагие, покрытые синяками — хвала Небесам, что ему действительно удалось увести их достаточно далеко, чтобы они могли перекинуться без лишних глаз вокруг. Помнил покрытое чёрной чешуёй тело рядом с собой в мутной воде. Вэй Усяня, помогавшего удерживать мечущуюся двухголовую гадюку на месте. Цзян Чэн рывком сел на постели. — Глава! Глава, вам нельзя вставать, вернитесь! Глава! Цзян Чэн оттолкнул чужие руки и заковылял к веранде. К тому времени, как он преодолел путь до Озера Лотоса, избитое тело ныло от макушки до пят, а голова кружилась. Водная гладь была тиха и спокойна, красные лотосы лежали на ней неподвижно, как нарисованные. Он, должно быть, просто спит на дне, подумал Цзян Чэн с колотящимся сердцем. Но на самом деле он уже знал, что это не так. «Пожалуйста», — бессмысленно попросил он, сам не зная кого. Пожалуйста, пожалуйста. Пусть лучше он, Цзян Чэн, снова будет вынужден являть дипломатические таланты, пытаясь согнать с дерева насмерть напуганного собакой дракона. И будет убирать за ним, когда пьяный Вэй Усянь опять объестся лотосами. И станет носить ему «Улыбку императора» каждый день. Пусть бы молчал, только бы и дальше сидел рядом, не уходя на берег. — Глава... — Цзян Ма виновато топтался позади. Цзян Чэн сухо сглотнул. — Ему не причинили вреда, — быстро сказал Цзян Ма. — Кто бы посмел? — Не причинили, — тупо повторил Цзян Чэн. А чего он, собственно, ждал? Пристань Лотоса была открытым местом. В отцовский сад за локвой до сих пор лазали через стену мальчишки. Цзян Чэн мог закрыть остальным доступ к озеру, мог списать на причуду привычку ходить к нему с рыбой и вином, но у слуг и адептов есть глаза. Так что он знал, конечно, что тайна вокруг Вэй Усяня — условная, просто не позволял себе об этом задумываться. — Ну конечно, — охотно подтвердил Цзян Ма. — Всё же не каждый глава ордена держит у себя в декоративном пруду духа-покровителя Хэйлунцзян. Вас ещё больше зауважали, что вы имеете с ним дело... или он — с вами. Боги. Цзян Чэн на миг прикрыл глаза. Эти, эти... сумасшедшие суеверные бандиты с рек и озёр! И ладно бы простолюдины, но адепты!.. На миг на Цзян Чэна навалилась та же глухая беспросветная тоска, как в первые дни пребывания здесь Вэй Усяня. Цзян Чэну удалось тогда дотащить по водным путям больного дракона, кое-как устроить его в Озере Лотоса, и он уже не так остро боялся, что тот издохнет, стоит только отвернуться. И вот тогда-то, не заглушаемое больше тревогой и необходимостью сей момент решать возникающие проблемы, его и настигло понимание. Знание, которое плавало где-то у самой поверхности, мелькая гребнем, как зубастое морское чудовище, и которому Цзян Чэн до поры до времени не позволял поглотить себя. Несколько недель он был близок к помешательству. Повезло, что окружающих, в общем, в то время не слишком удивляло его состояние. Цзян Чэн часами простаивал в храме на коленях возле табличек родителей и сестры, а после заползал в постель с кувшином самого крепкого горлодёра, который можно было купить на рынке. По ночам он лежал, таращась в темноту перед собой, и ощупывал тонкий, уже изгладившийся под воздействием ци шрам на животе. Потом всё как-то наладилось. У него была Пристань, Цзинь Лин и озеро с красными лотосами, и этого хватало для сносного существования. Цзян Чэн постоял ещё немного, глядя на отблески на волнах. Повернулся и заковылял прочь.

***

В ту ночь он увидел крокодила, в густом молочном тумане плывущего прочь от берега. Крупная желтовато-серая голова едва виднелась над поверхностью воды. А на ней, угнездившись почти между глаз, подобрав клешни и угрожающе приподняв жало, сидел императорский скорпион. Самка красивого светло-фиолетового цвета. Вместо яда на кончике жала посверкивала крошечная молния. Цзян Чэн знал: не понадобится. Отец ни за что не нырнёт. И обязательно переправит её на другой берег...

***

Больше Озеро Лотоса Цзян Чэну не снилось. Жизнь в Пристани вошла в русло, и постепенно разговоры о случившемся сошли на нет, уступив место другим новостям. Разве что теперь Цзян Чэну при встрече кланялись чуть глубже. И не только свои — заезжие торговцы и путешественники тоже. Договор на поставку соли был заключён без лишних проволочек. Слухи разошлись далеко, и Цзян Чэн даже представлять не хотел, как выглядело его приключение в пересказе того же главы Яо. Из Мэйшани пришло короткое, почти сухое письмо от деда. Цзян Чэн подумал — и мысленно плюнул на всё это дело. Он, в конце концов, не золотой слиток, чтоб угодить всем. Что там Юй Сыдао надумал, во что верил и что планировал — это его проблемы. Может, Цзян Чэн и не похож на отца, но и не дедовой ядовитой породы, чтобы бросать тут всё и менять фамилию. Его клыки, вот ведь насмешка судьбы, были способны источать лишь противоядия. Впрочем, преисполнившихся уважительного рвения адептов тоже можно понять. Не каждый день увидишь водяную змею, способную в три кольца обвить не самую маленькую лодку. Теперь это беспокоило Цзян Чэна меньше. По крайней мере, стало понятно, откуда взялось его второе обличье. Далеко не всегда животный облик отражал суть. Взять хотя бы Вэней, которых в расцвете могущества льстиво называли фениксами, хотя в них сроду не было ничего птичьего. Да и солнце на их знамёнах, как оказалось, обозначало не почитание и надежду на покровительство, а трофей, вроде насаженной на копьё головы. Псы — они псы и есть. Даже если в холке размером с доброго коня. Даже если небесные, которые способны загнать и изловить солнце. Но Цзян Чэну всё равно было обидно. Надо же, чтобы такие красивые, изысканные животные, как собаки, с огненными завитками шерсти, поджарыми телами и благородно вытянутыми мордами — и достались в качестве второй ипостаси гуевым Вэням. Или если вспомнить Ланей, единственный великий клан, не имеющий второго обличья. Слишком почтительных наследников слишком могущественного монаха. Говорят, Лань Ань так далеко продвинулся на стезе служения Будде, что сумел выменять на свои духовные заслуги право для потомков не нести в земной жизни бремя животного существования. А все преимущества — скорость, выносливость, физическая сила — перешли к их человеческим телам. По вечерам Цзян Чэн бродил по саду и раздумывал, что всё-таки случилось с Вэй Усянем. Вправду ли он уплыл по течению или даже улетел, как положено дракону? Или покоится где-то на дне? В то утро в воду пролилось достаточно яда, а тётки и сами, наверное, не помнили, в кого запускали зубы. Цзян Чэн понимал, что странное существование, которое вели они с Вэй Усянем последние три года, не могло длиться вечно. Заклинатель без золотого ядра не становился снова человеком: сил ему хватало на единственное превращение. Но где-то внутри Цзян Чэна всё это время, оказывается, жила нелепая убеждённость, что рано или поздно Вэй Усянь сможет совершить ещё одно чудо. Но с другой стороны, что бы он делал с Вэй Усянем-человеком? Имея дело с драконом, было гораздо легче отпустить и обиду, и вину. Ну или хотя бы успешно закрывать на них глаза.

***

Два месяца спустя госпожа Цзинь отписала, что наконец-то отпускает в Пристань Лотоса А-Лина. На неделю. С полным штатом нянек. Цзян Чэн согласился бы и на полный штат гуаншаневых девиц. Пристань Лотоса стояла вверх дном: готовили детскую, охрану, служанок. На кухне срочно осваивали блюда, которые по нраву маленькому господину, согласно приложенному к письму списку. Накануне долгожданного дня Цзян Чэн всё-таки выбрался к озеру с вином. Прошёлся по мосту, сел, погрузив в тёплую воду босые ноги. Когда кувшин опустел, он сбросил одежду и долго плавал, сперва в человеческой, потом в змеиной форме. Перекинувшись ещё раз, лёг на воду, позволяя ей держать себя и время от времени впадая в дрёму. Не снилось Цзян Чэну вообще ничего, а разбудило его лошадиное ржание. Не совсем привычный звук: конюшни отсюда были далеко и вообще в другой стороне. Цзян Чэн открыл глаза. Повернулся, присматриваясь к берегу, — и едва не ушёл под воду от остолбенения. — Ты мне снишься, — убеждённо сказал он вслух, смаргивая капли с ресниц. — Ты ненастоящий. И тут же, конечно, нахлебался воды. Стоящий у воды лунма, чудесный конь, покрытый чешуёй, переступил с ноги на ногу. Изогнул гибкую драконью шею, с интересом разглядывая собственные плотные, перепончатые крылья, пару раз сложил и развернул их. Тряхнул тёмно-красной гривой и насмешливо, звонко заржал, переведя на отплёвывающегося Цзян Чэна взгляд умных ярких глаз. Тёмно-тёмно-серых.