Как выжить при родах, или я стала Дианой.

Переливаясь всеми цветами алых роз куда-то вдаль скользил невесомый туман. Написанное вело Диану вперёд, и только вперёд, в какие-то далека, прочь от столицы, прочь от переживаний, прочь от закромы тёмных ожиданий, осуждающе глядящих из закоулков и ежедневно наседающих на плечи тяжким непостижимым грузом. Вело через улочки, запятнанными людьми, жирными отпечатками и нескончаемой пылью, вело через просёлки, вело далеко, и с каждым сделанным шагом неосознанно становилось всё легче. Она просто бесконечно шла вдаль, за неизвестным ярким светом, указывающим запутанную дорогу к желанному спасению. Она просто бесконечно шла вдаль, и не могла понять — идёт она к жизни, или весь этот путь — и есть вся ее загадочная и непостижимая жизнь? А может, то, что её решает? Она уходила, и впереди мерцал свет — то единственное, что оставалось важным спустя тысячи сделанных шагов — он поблёскивал в лучах солнца и безумно манил, манил, манил! И Диана, неспособная не поддался его греховным чарам, заворожено следовала за ним. Небесный свод внезапно замкнулся кронами осенних кленов, плечи инстинктивно прошлись мелкой дрожью, когда из чащи леса по плечам протянуло ледяным сквозняком. Танцовщица плотнее замахнулась в темную безразмерную мантию и съежилась, глядя на сырую траву, под остаточным лунным светом блестящую, словно обложенная хрусталем, когда на деле — лишь каплями вчерашнего ливня и предутренней росой. Линия её пути уходила глубже, в самую чащу, и на уровне подсознания фея чувствовала приближение конца её дороги. Она замерла перед незнакомым лесом, что ранним утром неведомо застыл и, погрузившись в тишину, казался необъятно чужим для неё. По рукам зябко прошёлся утренний ветерок, и она его смахнула, даже не поежившись. Осень бесчеловечно охладела к миру, и мир, ей вторя, охладел тоже, Диана задавала тысячи вопросов, стоя у подмерзшей кромки леса, лес, слушая её, отзывался предательской гулкой тишиной. Где-то далеко стучало её сердце. Она не могла повернуть обратно назад, но и не хватало сил сделать последние, решающие шаги — и Диана стояла, казалось, вечность, взирая на величественные верхушки деревьев, встречая отчего-то ставшие важным ей первые лучи зари. Когда взойдёт солнце — она должна продолжить путь — проскользнула мысль, и как только над миром ослепительно просиял розовым последний рассвет, по пыльной дорожке, взмывая чёрным, подол тенью скрылся за стволами черствых сосен. Внутри лес оказался ещё мертвее, чем можно было предположить на первый взгляд — ни одного лишнего шороха, даже ветер уныло теребил листву по-бережному тихо, почти незаметно. Диана могла бы поклясться богу, что в тот безмолвный миг ей довелось слышать, как катилось раннее дремлющее солнце, молчаливо прощаясь с ночью до ещё одного неизбежного столкновения. Голову заполнял терпкий запах ила и дурманящий туман, в животе оставалась вчерашняя пустота, не замороченная голодом, не замороченная волнением, мыслить удавалось как нельзя трезво. Утро было тихим. Пробираясь сквозь корни и ветки, Диана шагала в такт росе, ступала по заросшей спустя многие и многие годы тропинке, и каждой клеточкой тела желала стать частью затишья, опустившегося на лес, казалось, на целую вечность. Она не знала сколько шла — лишь кроны смыкались над её головой, и тяжёлые капли прошедшего ливня падали с листьев на сырую землю, впереди всё ещё мерцал алым ориентир, но теперь он утратил свою былую значимость, прекратив занимать всё её внимание. Двоякое чувство — знать свой путь, и одновременно понятия не иметь, куда ей суждено добраться, однако шаг за шагом убеждённость в сделанном выборе росла и расцветала прекрасным нежным бутоном, и это было лучшим чувством, что когда либо довелось ощутить на себе Диане. Впереди из изумрудных мокрых листьев показалась чёрная избушка, и её абсолютно незакономерное появление не смутило путешественницу ни на секунду. Она остановилась у самого порога, взирая снизу вверх на местами прогнившие сосновые брёвна, из которых была выложена дотемна почерневшая от влаги стена, вбирая носом воздух древесины в лёгкие. Дом казался нежилым, разрушенным годами, притихшим ещё больше, чем окружающий его мир. Дом был тяжёлым, давил на плечи — даже капли, скатывающиеся с крыши и гулко падая на почву, тоскливо напоминали слезы. Приоткрытые двери, запотевшие окна, замороженный дымоход навечно застыли в грустном неведомом молчании, в этой избушке — холодной и промерзлой — давно уже никого не было. История лежит внутри таких зданий. Было время и здесь жили люди, может, семьи, может, дети, может, безграничное одиночество — и кто-то неизвестный раньше прямо на этом месте любил, тосковал, радовался, взлетал и падал, яростно кричал или нашептывал чуть слышимо, переполнялся гордостью и был наглухо разбит разочарованием. И после люди просто исчезали из этих стен, ведомые чередом прошедших событий, пустея и холодея, дом тоже начал забывать их лица — но не насовсем. Незачем бояться такого исхода — лишь скорбить о потраченных судьбах, проживших свою жизнь в этой истории, где конец — банален до безвкусия — неизбежная никем безликая смерть. Но история продолжает храниться — на полках, в зеркалах и запотевших стеклах, отпечатками на стульях и пергаменте — мёртвый человек всегда предстаёт в его быте. Именно поэтому такие дома — с виду безликие, полуразрушенные — самые тяжёлые, за порог которых вы когда-нибудь задумаете зайти. Вам не найдётся там места. Это чужой дом. И чужие дома оставались чужими, несмотря ни на что. Но вот Диану тянуло, манило вперёд, по лестнице к строгой двери, в холодном очертании представшей, лес, склонившийся к ней, стал совсем необъятным, бескрайним, совсем ледяным, по пальцам струящимся инеем, и эйфория на собственном сердце разгорелась палящим огнём, говоря идти, бежать, лететь, но только туда, только вот не назад. И Диана шла, совсем как мечта, совсем как раньше — по головам ещё не убитых людей — шла по трухлявым ступенькам, трещавшим и грозившимся обвалиться в следующую секунду, шла вверх, почти как на небеса. И небесами было для неё спасение, небесами была для неё любовь — и небес она должна была достигнуть во что бы то ни стало, ради всего, на что надеялась Диана — ради всего, на что надеялась когда-то потерянная безликая солдат. Дверь скрипнула от потугов и поддалась, тихонько отъезжая в сторону, розовое утро исказилось и осталось за обветшалой дверью насовсем. Диана шагнула за границы значимого. Время схлопнулось и замерло, резко теряя понятие неделимого. Разряженный тёплый воздух казался донельзя густым, донельзя пыльным и старым в своих объятиях. Лес потерялся где-то за спиной и перестал существовать. Она нашла себя между книг и потрёпанной мебели, не до конца осознавая, куда наконец попала. Стены молча смотрели на неё со всех сторон, нещадно придавливая к земле, и Диана старалась не смотреть им вслед. Чувство пройденной дороги пропало, исчезло чувство всепоглощающей дерзости, исчезли крупинки жалости на пальцах. Была только она, она — и дом, и оба молчаливо наблюдали за друг другом, совершенно ничего не предпринимая. Золотая пыль лениво кружилась под потолком, не достигая пола. Диана скинула робу с плеч, пару капель с треском опустились вниз, рукой отряхнула выбившиеся локоны, и вдруг, совершенно случайно почувствовала, как же она всё же устала. Конец, конец пути, как же долго она его ожидала, как же долго её несли ноги через извилистые пути, через смысл, истины и желания. Как же долго она всего лишь хотела найти, хотела искать жизнь, искала целую жизнь. Как же долго она всего лишь хотела спасти свою дочь. Она стара и знает, что такое идти через песок. И она идёт через песок, потому что она стара и она знает. В руках рубиновое сияние не обжигает, словно смеясь ведет-ведет-ведет, под туфлями — сырая грязь и иней на губах лишь придаёт серебряный блеск улыбке, звоном смеющейся вместе со светом. Дрожь проходит от позвоночника к сердцу, морщится на коже, мурашками танцует замысловато, резко, натыкаясь на грань прозрачного купола, как родниковая вода — холодного. И Диана вскидывает руки, касаясь поверхности ткани рубиновым безобразием, и купол рушится, крошится на мелкие-мелкие части, трескается и с мелодичным звоном летит вниз, на промерзлые дощечки. Тело прорезает истома, расслабление, восхищение — каждый осколок цвета красного, как драгоценный камень. Маг Тёмной Башни, это твой дом, твоё ли искушение в грёзах? Мужчина под расколотым панцирем похож на мёртвую куклу лежащую, он юнец с бледной кожей, с отмёршими глазами, веками посеревшими губами, холодными руками, кожу от которых еще не успели отодрать. Черные, как бездна, волосы переигрывали смоль в бесконечность, и за пределами выстроенной пленки-защиты запахло ярко алым маком. Диана наклонилась поближе и ощутила, казалось, все-все, включая безразмеренное дыхание, такое тихое, мирное, удивительно настоящее — самые великие люди настолько велики, что уходят в смерть раз за разом и возвращаются живыми, и Лукас возвращается всегда, абсолютно всегда. Хозяин Башни, твой бесконечный сон, в котором ты так мечтал раствориться, закончится. Амнезия никогда не бывает вечной, если всё ещё что-то остаётся от тебя, ближе горизонта грядёт наше первое, оно же наше последнее лето. — Проснись, Маг Тёмной Башни, — потрепав тёмные локоны на макушке, нежно улыбнулась женщина — Мир нужен тебе. Мы нужны миру.