Горький кофе сладким утром

      Вся жизнь Канеки давно превратилась в хаос, полный убийств и смертей. Он убивал, хоть и не хотел, но взамен убивали его друзей и близких. Возможно, наоборот. Возможно, они тоже этого не хотели. Но это навряд ли. Гули — монстры, уничтожающие человечество ради своей прихоти. Это — типичное их описание, в котором поставлена точка. Неужели лучше воевать, чем подумать над чем-то другим? Подумать над сотрудничеством. Но, видимо, кому-то сверху такой ход и сценарий выглядит куда более удобным и простым.       Канеки думал, что чтобы кого-то защитить, нужно за него страдать. И все будет хорошо. Но внешне случилось с точностью наоборот — пришлось сделать выбор и стать сильным, чтобы не переживать пытки жизни самому. Но внутренне, глубоко под пеленой силы, копятся все такие же муки. Сильными так просто не становятся — нужно что-то пережить и встать. Встать, чтобы страдать далее, защищая то, что для тебя важно.       Проще защищать вещи, или людей и гулей? Определенно, легче уберечь какую-то вещь — она полностью под твоим контролем, а люди и гули — живые и свободные. У них есть свои мысли, своя воля.       Но Канеки воспринимает близких, как вещи. Он просто знает то, что нужно уберечь их любой ценой. Думать так — удобнее. Он не отпускает от себя никого — не позволит; убежать от себя и пойти на риск — не позволит; быть рядом с ним — тоже не позволит.       Но Хиде не такой, как все, кого он защищает: он свободен, как птица в небе. Он всегда рядом с Кеном, идет около него, плечом к плечу, хоть и по разные стороны этого мира; он может исчезнуть, но не навсегда, и так же неожиданно вернуться. Хиде принимает Канеки таким, какой он есть. И разрешения не спрашивает.       Хиде — какой-то отдельный, спокойный мирок. Такой маленький, но такой огромный, в то же время. У него словно другая аура — что в тихой квартирке где-то глубоко-глубоко в дебрях Токио, что в какой-то кофейне. И, Кен уверен, даже если бы они с Нагачикой оказались на войне, где-то на передовой, рядом было бы спокойно. Будто какая-то невидимая опора была около него, давая возможность опереться и подставить свое плечо.       Этот день оказался одним из немногих, очень немногих, спокойных и тихих. Словно вся война и все плохое исчезло. Испарилось, как и не было. Рядом был только Хиде, видимо, это он отпугивал все несчастья. Кену иногда казалось, что даже если он будет умирать — останется счастливым при условии, что Нагачика будет рядом.       Канеки мирно стоял на кухне, заваривая кофе, аромат которого мешался с тихой спокойной музыкой на фоне и разлетался по всей комнате, окутывал.       Плавные, неспешные движения рук растворялись во всеобщей атмосфере и в то же время были какой-то неотъемлемой её частью. Словно танцем, завораживающим глаза стен.       Хиде любит горький кофе, хотя раньше он вообще редко пил этот напиток. Почему именно горький? Нагачика отвечает, что когда ему бывает горько, этот кофе очень подходит. Но он пьет такой кофе всегда и никакой другой . Видимо, это уже привычка.       Губы Кена озаряет легкая улыбка, будто мимолетное прикосновение чего-то сладкого. Уст касаются воспоминания.       Проснулся он полчаса назад, сначала осторожно, чтобы не разбудить, обнимал спящего Хиде и не прижимаясь сильно, ощущал касание обнаженной, теплой груди к своей собственной, такой же голой. Спать в футболках стало жарко и они стянули их ночью.       Наобнимавшись вдоволь, Канеки нежно поцеловал Хиде, надеясь, что этот сладкий вкус останется на его губах как можно дольше. Или навсегда.       Плавные черты лица переливались всеми оттенками фарфора с каплей кремового на тонких лучиках золотого солнца. Нагачика мирно спал, не улыбался, как всегда, и это выглядело еще более притягательным. От непривычки. Парень погладил его по голове, ощущая в пальцах чуть колкие волосы.       Кен с силой отогнал от себя мысль, что Хиде, его прекрасного Хиде, вдруг убьют и он больше никогда не полюбуется этими чертами.       Канеки делал движение за движением, шаг за шагом для приготовления идеального кофе для его Нагачики, тонко улыбался и мурлыкал песню на фоне себе под нос. Он так увлекся, погрузился в эту вселенную, что не заметил, как на собственные руки легли другие, а на плечо медленно опустился подбородок.       Парень тут же вынырнул из океана мыслей, дрогнув от прикосновения к обнаженной спине и чуть обернулся на Хиде.       — Доброе утро, Кен, — произнес тот сонным голосом. Таким родным и умиротворенным, что все проблемы и муки, что топтались на пороге, дожидаясь выхода Канеки в свет, тут же испарились, как черная магия в мультиках.       Хиде глянул на него как-то пронизывающе, а после сомкнул глаза. Все еще спал, кажется, сейчас упадет.       — Доброе, — с улыбкой, предназначенной только для него, ответил парень. Перевернул свои руки ладонями вверх и переплел их пальцы. Нагачика потянулся к Кену и прикусил его щеку, после сонно чмокнув. Приоткрыл глаза и уставился на кофе, аромат которого добрался аж до спальни.       — Садись, почти готово, — тихо произнес Канеки, а легкое, мимолетное счастье все еще не сползало с уст. Или, может, это растрепанный Хиде выглядит мило и забавно?       Тот кивнул и поплелся к диванчику, засыпая уже там, на что парень лишь тихо вздохнул. Боже, какой же ты…       Хиде никогда не был для Канеки вещью, всегда выглядел свободно. Скорее, это он удерживал Кена около себя, а если тот сбежит и забудет — находил вновь и вновь…