Между созвездиями

All are not taken; there are left behind Living Belovèds, tender looks to bring And make the daylight still a happy thing

Ты никогда не видел такую долгую снежную бурю. Натянув как можно больше свитеров, устроившись подальше от беспокойного топота и громких голосов, ты сидишь в неприметном углу на подоконнике окна второго этажа и ждешь, когда включат электричество и отопление. Прошло восемь месяцев с тех пор, как твой оборванный отряд бойцов занял этот склад, пять — с тех пор, как разведчики Дина обнаружили очередное логово Волдеморта на другом складе прямо напротив вашего, и добрых десять дней с тех пор, как тебе удалось избавиться от привкуса иронии во рту. Тебе кажется нелепым и смешным, что в итоге вся война сводится к наблюдению и ожиданию, ожиданию и голоданию. Остается лишь надеяться, что противников постигнет та же участь — в промышленных зданиях всегда гуляют сквозняки, и в них плохо сохраняется тепло. На таких больших пространствах работает лишь малая часть заклинаний, а их поддержка требует столько усилий, что наверняка истощит врагов так же, как вас. В последние несколько дней буря была такой сильной, что деревья вокруг превратились в почерневшие карандаши, окруженные венками из обломанных веток. Сухой воздух покалывает кожу и в то же время угнетающе давит. Перед тобой лишь бесконечное белое пространство. Его плюс в том, что ты не видишь Пожирателей смерти. Пурга все затмевает, иногда целыми днями поливая вас ледяным градом, будто пытаясь уничтожить все живое. Возможно, небеса тоже протестуют против этой бессмысленной, непрекращающейся войны. Словно шахматная доска, между вами простирается открытое поле, частично поросшее кустарником и изъеденное рытвинами. На противоположном конце, в низине, защищающей его от всего, кроме воздушных атак, располагается вражеский склад. Тянется изнурительное ожидание. Многие дни вы ничего не делаете, маетесь, ждете. Команды летчиков тренируются в стоящей рядом силосной башне. Тебе запрещено к ним присоединяться, но ты все равно иногда их навещаешь, чтобы оказать моральную поддержку. Когда-то ты им завидовал, особенно в первые месяцы после запрета. А сейчас жалеешь о сказанных в гневе словах. Но бессмысленно зацикливаться на прошлом. Ты чувствуешь знакомое присутствие, и рядом садится Рон, протягивая сплюснутый сэндвич. — Опять сардины. Будешь? — Спасибо, — говоришь ты, забирая предложенный ланч. Пальцы Рона оставляют на подсохшем хлебе грязные следы. Теперь ты в основном узнаешь его по рукам, потому что вы уже давно не смотрели друг на друга, не считая мимолетных подглядываний на совещаниях. — Как же мне надоел запах рыбы, — говорит Рон с полным ртом. — Не помнишь, когда мы в последний раз ели что-то кроме консервов? — Мне нравится солонина, — ты механически жуешь. Еда, особенно если ее мало, напоминает о необходимости жить. Жевать и глотать — значит выбирать жизнь. Принимать пищу в такое время, раз за разом — еще одна война. У нее своя триумфальная песня. Интересно, посещает ли здания перед тобой Волдеморт, выходит ли иногда, чтобы насладиться видом? Наверное, именно так для него выглядит идеальный апокалипсис. Такие беспечные шутки не дают опустить руки. Как и воспоминания, если речь не заходит о мертвых. Но иногда, по самым обычным причинам, невозможно не вспомнить погибших. — Я до сих пор скучаю по жареному мясу Чо, — виновато признается Рон. Чо была одним из самых надежных источников контрабандной еды, летучего пороха и безымянных восточных ингредиентов из Чайнатауна. Прошло четыре месяца, как она исчезла, и с тех пор не было никаких вестей. Ты с сочувствием отвечаешь: — Я тоже. С луком и картошкой. — Не, лучше с яйцами. Свежие фермерские яйца. Мы их вечность не видели. Может, ночная вылазка, а? Операция “Куриное яйцо”. — По такому снегу? — фыркаешь ты. — Все куры наверняка уже мертвы, если только их не разобрали по домам. — Стоит проверить, не так ли? Если они замерзли насмерть, то все еще свежие, — Рон предвкушающе улыбается. Наверное, перед его внутренним взором проплывает целый парад куриных блюд. — А завтра утром Макгонагалл найдет тебя замершим на пороге. Какой позор. — Да чтоб этот снег провалился, — ворчит Рон. — Если так пойдет и дальше, скоро мы будем выживать на сэндвичах из картона. Твой взгляд невольно возвращается к окну, к бесконечным линиям снега и неба. — Кажется, в этом году Природа-мать решила действовать радикально. — Держу пари, у нее чувство юмора, как у Снейпа. Возможно, она на его стороне. — Его сторона тоже в снегу, — замечаешь ты. — Вчерашняя буря замела наш первый этаж, а они расположены ниже, чем мы. — О-о, — Рон заметно веселеет, — ну, может, она все-таки поддерживает нас. Вместе вы наблюдаете, как здания рядом поглощает снег. Холмы тают, сливаясь с небом. — Надеюсь, это жирная мерзкая змея замерзла насмерть. — Надеюсь, они съели эту жирную мерзкую змею. Вы смеетесь, и, несмотря на вечно холодную и темную пропасть между вами, где когда-то была Гермиона, вам почти хорошо.

***

Вы давно перестали говорить о погибших. Время вспоминать придет, когда закончится война и вы узнаете точное число смертей. Однако пока умершие не существует. Вы никогда их не встречали, не шли по жизни вместе. Никогда не видели, как они умирают. Кроме того, любую надгробную речь тут же унесет метель, а слезы просто замерзнут на щеках. Завтра умрет кто-то еще, и ни у кого не будет сил повторить подобное снова. Гораздо лучше отложить. По крайней мере, когда появится возможность помянуть погибших, у тебя все еще останутся подходящие фразы. Поэтому ты копишь горькие слова и сливаешь их в глубокий колодец, который запечатал до более подходящего времени. Возможно, до весны.

***

В ходе войны ты придумал теорию, что погибшие сливаются со звездами. Эту идею ты позаимствовал из греческой и других мифологий. И однажды поделился ею с Роном, когда вы сидели на крыше в редкую ясную ночь. Постепенно называть звезды именами погибших друзей входит в привычку. Иногда к вам присоединяются другие. Особенно Парвати — она смотрит на ночное небо почти так же часто, как ты, но совсем по иным причинам. Конечно, она почти не говорит с тобой. Война отправила Падму в холодную могилу, а Лаванду — в объятия Фенрира Грейбека, и вы оба знаете, что во многом, очень многом, ты виновен в этом противостоянии не меньше, чем Волдеморт. Больше нет смысла это отрицать. У Парвати нет причин делиться с тобой своими мыслями, хотя иногда, в память о Лаванде, она здоровается с Роном. Тебя уже давно это не ранит. Однажды ты вызвал ее улыбку, когда, после страшной стычки, в которой погиб Колин, взял Дениса на крышу, указал на маленькую мигающую звезду и сказал, что никогда не видел, чтобы звезды так часто мерцали, а значит, это наверняка камера его брата. Ты никогда не признаешься Рону, что уже выбрал для него звезду — ярко-красную, горящую ровным, стойким светом. Она нависает над Беллатрикс в созвездии Ориона и как будто держит ее в страхе. Ты никогда ему не скажешь, что это помогает тебе держаться.

***

Иногда трудно игнорировать тех, кто громкими шутками и смехом пытается поднять всем настроение. Например, в те дни, когда бури сменяются давящей тишиной и ты снова ощущаешь бегущий по венам адреналин, не выплескивавшийся уже несколько недель. Твоя жизнь очень ценна, так как ты должен встретиться с Волдемортом лицом к лицу, поэтому рисковать запрещено. Нельзя, чтобы тебя заметили и ранили. Поэтому остается лишь наблюдать, как ученики пятого и шестого курсов, смеясь, пикируют на метлах или пробираются среди кустов командами по четыре человека. Вместо этого ты участвуешь во всех собраниях Ордена и ругаешься с Хуч, когда она дает очередное глупое задание, одновременно отправляя сражаться тех, кто гораздо младше тебя. Ты проверяешь поставки, распределяешь мелкие домашние дела, помогаешь Анджелине организовать занятия для студентов, но по большей части просто бездельничаешь, стараясь не сойти с ума. Иногда тебе удается убедить Рона прогуляться, надеясь, что ни у кого не хватит смелости ругать члена семьи Уизли за нарушение правил. Ведь последняя жертва Артура обеспечила вам месяцы поставок, которые лишь сейчас начали сокращаться. А потом, одним особенно холодным вечером, после двадцати восьми месяцев молчания, на собрании Ордена появляется Снейп и садится с таким видом, будто никуда не уходил. Ты буквально слышишь упавшую тишину, всеобщий вздох и нарастающий гнев, который крадется в комнату, как медленно поднимающаяся приливная волна. Снейп явно был готов ко всеобщей ярости и невозмутимо слушает, как сидящая на другом конце стола Макгонагалл выкрикивает угрозы. Возгласы “предатель” и “убийца” воронами реют вокруг него. — Зачем ты явился? — наконец спрашивает Макгонагалл, придя в себя. — Не мог не понимать, что уйти уже не сможешь. В ответ Снейп протягивает два серебристых флакона: — Мои воспоминания и… — Альбуса, — сдавленно выдыхает директриса. До сих пор ты даже не подозревал, какая боль таится в ней, ожидая малейшего повода выплеснуться наружу. Ее уязвимость так шокирует, что ты почти не в силах на нее смотреть. Она выглядит слишком старой и отчаявшейся, когда протягивает руки и хватает флаконы. Невозможно видеть ее настолько жалкой. Ты всегда считал ее чем-то выше человека — целой организацией, сосудом веры, который никогда не сломится. Ты, который лучше всех знает, каково это — нести на плечах груз чужих надежд. Следовало бы догадаться, понять. Как ты мог быть настолько жестоким? Чувствуя стыд, ты едва можешь смотреть на других членов Ордена, поэтому переводишь взгляд на Снейпа, который, кажется, тоже не ожидал подобного зрелища и громко прочищает горло. — Я немедленно их разолью, как… он учил. Никогда не делала этого сама. — Разумеется, это ловушка. Нам нужно запереть его, пока не найдем чашу для просмотра. Кто знает, сколько времени это займет? — произносит Дедалус Дингл. — Есть заклинание, — бормочет Снейп, прикрыв глаза. — Альбус наверняка упоминал о нем, Минерва. Он изобрел его во время своих… путешествий. Флакон спроецирует воспоминания с помощью ладана. Ее глаза расширяются. — Я знаю его. Сделаешь так, чтобы видели все? Снейп резко кивает, и свет от камина оставляет отблеск на его спутавшихся волосах. — Да. Значит, решено. Они отправляют тебя принести со склада благовония, и ты так спешишь, что кажется, будто сердце сейчас разорвется. Когда ты приближаешься к столу, Снейп поднимает голову и встречается с тобой взглядом. От пламени в его глазах волосы на затылке встают дыбом. Почему-то он напоминает тебе Сириуса в вашу первую встречу — тот был так же напряжен и с вызовом ждал суда. Ты зажигаешь ладан и помогаешь убрать стулья, пока Макгонагалл множеством заклинаний проверяет целостность флаконов. Когда комната начинает затуманиваться, на лице Снейпа проступает нерешительность. — Вы… — он замолкает и облизывает губы. — Проявите сдержанность, когда придете к решению. Ты не понимаешь, в отличие от Макгонагалл, которая наконец слегка оттаивает: — Если ты не убил его, тебе нечего бояться. Снейп откидывается назад и кивает, словно смиряясь с судьбой. — Правда в том, что я не знаю, Минерва. Давно не помню. Ты едва понимаешь, что он имеет в виду, но видно, что Снейп мысленно готовится вернуть свои воспоминания. Дым расползается, сгущаясь, и ты начинаешь кашлять, судорожно сглатывая. Люди задыхаются, кричат, и на мгновение тебе кажется, что это ловушка. Снейп всех перехитрил. В самый разгар паники ты внезапно слышишь, как то ли от страха, то ли от боли ахает Снейп. Дым проясняется, собираясь в мелькающие сюрреалистические воспоминания. Ты видишь, как бледнеет Снейп — он явно недооценил собственные признания и был так же, как и ты, не готов к таким откровениям. Тебе достается сомнительная честь наблюдать, как ломается мастер зелий, как корчится, упав на пол. Ты никогда не думал, что кто-то может так показать свою слабость перед другими, особенно он. И ты, единственный студент среди взрослых, выходишь вперед, чтобы удержать отчаявшегося Снейпа, просящего прощения у мертвых, рвущего одежду и разбивающего лоб о пол, каясь в своих ошибках. Минерва тоже плачет, а два других профессора, осев на пол, как дети, раскачиваются из стороны в сторону, вцепившись друг в друга. Они наконец позволяют себе горевать. Лишь тогда ты осознаешь свой истинный возраст, свои наивные заблуждения. Лишь тогда понимаешь, насколько молод и защищен. Когда другие поспешно вытирают слезы и выходят из комнаты, ты послушно следуешь за ними. Горло сжимается от невысказанных слов. Ты проводишь ночь, наблюдая за Лепусом и искрящимся Сириусом в созвездии Большого Пса. Ты думаешь о стенах, что рисуют люди вокруг себя, о цене, которую они платят, чтобы их удержать. Ты благодарен Снейпу за его самоуверенность, которая, вероятно, спасла ему жизнь. Пришел бы он, зная, что придется раскрыть? Наверное, нет. Когда на следующий день те два профессора появляются вместе, от них буквально несет спокойствием и равнодушием, как будто ничего не произошло. Возможно, ночью они утешили друг друга? Мысль кажется нелепой, но ты замечаешь, что с тех пор они всегда вместе. Два раненых человека постоянно оглядываются, чтобы проверить, где второй. Дурацкая идея застревает в голове, и ты ловишь себя на том, что замолкаешь при каждом появлении Снейпа. Он редко задерживается дольше часа, и тебе запрещено говорить о его посещениях и новой информации. Тебя возмущает, что все остальные все еще считают Снейпа предателем. И тревожит воспоминание, что когда-то тебя обвиняли в том же самом. Глядя, как он в своей медленной, взвешенной манере, которую ты раньше принимал за насмешку, докладывает обстановку, невозможно не задаться вопросом: все эти годы ненависти родились из беспочвенного страха превратиться в него? Потому что твои гнев и вина так похожи на его. Очень похожи. Его слова могли бы быть твоими. Как и кровь на руках. Как и беспрестанная жертва и терпеливое молчание. Сам Снейп, похоже, безразличен к вновь обретенному уважению. Его волнуют насущные проблемы, а не бесполезная репутация. Под его глазами постоянно залегают тени, а голос иногда хрипит, будто он несколько дней подряд громко говорил. Или кричал. Иногда он пристально смотрит на тебя, и в этом взгляде гораздо больше признания, чем у всех остальных заботящихся о тебе взрослых. Он замечает все. И действительно тебя видит. С толикой удивления ты осознаешь, что благодарен.

***

And now, each night I count the stars. And each night I get the same number. And when they will not come to be counted, I count the holes they leave

С тех пор, как Снейпа оправдали, между ним и Минервой, похоже, установились те же отношения, что у тебя с Роном, — поддержка и терпение, в основе которых потеря дорогого им человека. Подобного ты не ожидал и принимаешь с трудом. Не думал, что они станут друзьями. Неохотными союзниками, да, но не закадычными приятелями. Ты надеешься, что между ними только дружба. Мысль о чем-то большем… Слишком выбивает из колеи. Минерва часто зовет тебя в свой кабинет, чтобы привести в порядок полки или помочь разослать письма, и однажды ты застаешь там склонившегося над столом Снейпа, которому она осторожно разрезает рукав, обнажая распухший ожог. К горлу подступает желчь при виде небрежно нанесенных на руку слов: “ВЕРНОСТЬ” и “ГРЯЗНОКРОВКА”. — Ох, Северус. — Оставь, Минерва, — ворчит Снейп, а тебе говорит лишь: — Будь полезен, принеси нам чай. Мгновение ты смотришь на него, открываешь рот, но тут же закрываешь обратно. Возясь с чайным сервизом, ты пытаешься игнорировать пытливый взгляд Снейпа и покалывание старых шрамов на тыльной стороне руки. Я не должен лгать. ВЕРНОСТЬ. ГРЯЗНОКРОВКА. — Этот монстр, — ужас в голосе Минервы отражает твой собственный. Снейп лишь пожимает плечами, словно на его руке карандашный рисунок, а не почерневшая плоть. — Неудивительно при такой погоде. А тигр в клетке все равно остается тигром. От этих пренебрежительных слов лицо Минервы темнеет. — Позволь хотя бы исцелить. — Что-нибудь от боли и все, — твердо говорит Снейп. — Опасно убирать следы. — Северус, ты же не думаешь, что я оставлю на тебе эту… мерзость. — Думаю. Оставишь. Минерва поджимает губы и отводит взгляд, пытаясь успокоиться. — Не суетись. Снейп запрокидывает голову. Он поступает так лишь тогда, когда полностью расслабляется, и ты рад оказаться к этому причастным. Хоть немного. — Нам все еще может повезти. Люциус постоянно твердит, что лучше не прятаться в ветхих бараках, а отправиться за границу. Может, Темного Лорда соблазнят фантазии о бесчисленных чистокровных, стекающих к его ногам, чтобы получить метку, предложить альянс или отсыпать галеоны. Ты осознаешь, что громко смеешься лишь тогда, когда они поворачиваются к тебе. — Чай, — выпаливаешь ты, кивая на поднос. Интересно, что в ответ на твое вмешательство Минерва хмурится, а Снейп выглядит ошарашенным. — Будем надеяться, что нам не повезет, — бормочешь ты, ставя на стол чашки с горячим чаем. — И правда, — Снейп слегка изгибает губы. Ты усмехаешься, но он внезапно напрягается, будто ему неприятно находиться рядом с тобой. — Почему он так часто здесь слоняется? Ты возмущен, что о тебе говорят как о мешающем бездомном щенке. Слишком близко к истине. — Я не слоняюсь без дела, а помогаю директрисе. — Если хочешь быть полезным, научись находить такие занятия, которым подойдут твои навыки, — наставительно произносит Снейп. — Если, конечно, вершина твоих способностей — не обязанности домашнего эльфа. — Я делаю то, что мне говорят, — горячо возражаешь ты. — Тогда почему бы тебе не пойти и не спрыгнуть с моста? Продолжай делать то, что тебе говорят! Глядя на Снейпа, ты хочешь произнести много слов. Плохих слов. Он горд, как Мерлин, но смертен, как ты. Также может получать раны и совершать серьезные ошибки. ВЕРНОСТЬ. ГРЯЗНОКРОВКА. Я не должен лгать. Как можно мягче ты спрашиваешь: — Как вы думаете, что мне следует делать? К твоему удовольствию, на лице Снейпа проступает ошеломление, но тут же сменяется привычной насмешкой. — Используй мозг. Для тебя это будет достаточным испытанием. — Северус, Гарри просто хотел помочь, — упрекает Минерва. Идя к выходу, ты слышишь постепенно отдаляющийся голос Снейпа: — Они растут так быстро, Минерва. А потом однажды становятся на перепутье и принимают неверные решения, которые никто не может… Ты захлопываешь за собой дверь.

***

Боясь, что Снейп прав (черт бы побрал его всевидящий взгляд), ты прекращаешь бесцельно бродить и предлагаешь Поппи помочь с ее повседневными обязанностями. Рон неохотно присоединяется и безостановочно ноет, когда она велит вам менять постельное белье и чистить ночные горшки. Неделю она пристально следит за вами, а потом отправляет несправляющегося Рона работать на кухню, чему тот явно рад, а тебя почему-то начинает учить шить. Зачем, становится ясно, когда поступает новая партия раненых бойцов. Ты быстро учишься отбрасывать лишние мысли и интуитивно понимать, с какой силой давить и куда накладывать швы, если мешают одежда и кровь. Привыкаешь в конце каждого дня массировать шею и пальцы, чтобы прогнать боль. А еще ты учишься ценить и понимать тишину — порожденную страхом и болью, ты превращаешь ее в уютный, исцеляющий покой. Во время этой тихой скромной работы тебя не покидает странное ощущение победы, а потом ты случайно подслушиваешь двух обсуждающих тебя профессоров и наконец понимаешь, что с тобой происходит — ты вырос. Тебе не впервой быть предметом пересудов, поэтому ты просто спускаешься на кухню. Рон так рад тебя видеть, что стаскивает банку тушенки, и вы взбираетесь на крышу, выбираете созвездие Ориона и пытаетесь перефантазировать друг друга, превращая небесные тела в непристойные части женской анатомии. В какой-то момент Рон облизывает палец и, прикрыв один глаз, направляет его в небо, будто пытаясь закрыть одно из созвездий. — Что ты, черт возьми, делаешь? Рон с неожиданной серьезностью шевелит пальцем. — Блокирую Драко. Он весь вид портит. Когда вы прекращаете смеяться, ты ложишься рядом с ним и тоже поднимаешь палец вверх.

***

Зелья в лазарете очень быстро заканчиваются, и однажды ты предлагаешь Поппи попробовать их приготовить, когда будут ингредиенты. Она подозрительно проверяет у тебя температуру, а на следующей встрече Ордена просит Снейпа о помощи. Ты нервно ждешь, чувствуя себя первокурсником под долгим и пристальным взглядом Снейпа. Наконец он резко кивает. У тебя есть два часа, чтобы запомнить как можно больше зелий. Вы прощаетесь с остальными членами собрания и быстро спускаетесь в маленькую импровизированную лабораторию в подвале. Запасов почти нет — лишь немного свежих ингредиентов и самое простое оборудование. Вы составляете список того, что можно приготовить при таких скудных ресурсах: три типа зелья и две настойки. С ужасом ты осознаешь, что, даже экономя и разбавляя, вряд ли получишь по полдюжины флаконов каждого. Спирт для настоек отдает кислотой и больше смахивает на уксус. Вздохнув, ты вставляешь потрескавшуюся резиновую пробку обратно. — Что теперь? Снейп потирает переносицу, словно у него болит голова. — Я найду способ достать недостающие ингредиенты. Все должно быть использовано: каждый корень, стебель и лист. Я не потерплю испорченные из-за твоей невнимательности запасы. Это ясно? — Абсолютно, — отвечаешь ты, и он поднимает бровь, словно считая, что ты осмелился над ним подшутить. Как можно лучше изобразив спокойствие, которого совсем не чувствуешь, ты смотришь на него до тех пор, пока он с ворчанием не отворачивается. — Также нужно будет здесь убраться и впредь содержать в чистоте. Ты фыркаешь: — Это не проблема для того, кто полгода подрабатывал домашним эльфом. Возможно, тебе привиделось, но, кажется, ты сумел вызвать у Снейпа улыбку.

***

I was a maiden in this versicolor plain. I watched it change. Withstood that change, the infidelities of light, the solar interval, the shift of time, the shift from farm to town. I had a man that pressed me down into the soil. I was that man. I was that town

Разрываясь между зельями, во время приготовления которых хочется рвать на себе волосы, и лазаретом, где сшиваешь рваные раны до тех пор, пока пальцы не сводит судорогой, ты едва находишь время думать о происходящим за пределами твоего маленького мирка. Ты перестал посещать собрания Ордена — все равно ты им не нужен. По правде говоря, вряд ли они вообще хотели, чтобы ты на них присутствовал. Эта мысль оставляет странный привкус во рту, но твое занятие сейчас гораздо важнее. По крайней мере, ты видишь реальные результаты, а больные узнали, что ты можешь наводить настоящий ужас, если они тратят впустую, портят или отказываются пить твои драгоценные лекарства. Новая репутация радует намного больше, чем ты готов признать. Иногда, отчитавшись на собрании, Снейп приходит тебя проведать. Интересно, он заметил, что ты больше не присутствуешь на встречах? Он никогда об этом не упоминал, так что, наверное, нет. Сегодня Снейп приносит подарок, при виде которого ты улыбаешься во все тридцать два зуба. Лапчатка ползучая. Основной ингредиент кроветворного зелья. — Вы мой герой, — шепчешь ты. — Иди к черту, — почти дружелюбно отвечает он, небрежно точа запасной разделочный нож. Следующий час вы молча нарезаете ингредиенты, полностью сосредоточившись на работе, и ты впервые по-настоящему осознаешь, насколько сложен и деликатен процесс приготовления зелий со всеми его многочисленными, скрупулезными требованиями, зависящими от времени года, характера ингредиента и особенностей работы с ним. И на секунду понимаешь, почему загадочный мужчина рядом с тобой решил посвятить им жизнь. Теперь ты лучше разбираешься в выражении его лица, замечаешь скрытую улыбку и постоянно наблюдаешь за ним, пытаясь отгадать, что должно быть на душе, чтобы загонять себя в такие тесные рамки. Иногда он ловит твой взгляд, но ничего не говорит, лишь поднимает бровь. Ты рад его молчанию, поскольку не готов открыть, насколько сильно начал им восхищаться — его силой, храбростью, сдержанностью. Что находишь соблазнительной его улыбку. И что в какой-то момент начинаешь вспоминать его бой с тремя могущественными коллегами не как вероломное нападение, а как героический поступок, продиктованный храбростью и благородством. По правде говоря, твое мнение о нем настолько изменилось, что теперь приходится бороться с желанием ему улыбнуться. Может, это какой-то вид поклонения герою? Такой поворот событий не самым лучшим образом сказывается на твоем эго, кроме того, встречая каждый раз радушный прием, Снейп наверняка начал сомневаться в твоем здравомыслии. Но тебе все равно, потому что ты счастлив. Счастлив при виде сальноволосой летучей мыши. Остается надеяться, что рано или поздно это безумие прекратится.

***

Два дня спустя ты с удивлением сталкиваешься со Снейпом не в лаборатории, а в лазарете, куда его приводит мрачная Минерва и усаживает на стул. Его лицо мрачнее тучи. Сжимая подрагивающей рукой палочку, ты осторожно подходишь к ним. — Поппи сейчас нет, директриса. Чему могу помочь? — Грейбек глубоко поцарапал ему спину и вывихнул плечо. Дважды, — зло добавляет она. — И я уже говорил, что вправил его. Дважды. — И все же! Если этот ненормальный оборотень занес… — Я продезинфицирую раны и дам ему костерост, — обещаешь ты. — Который я научил тебя варить, мальчишка, — огрызается Снейп, срывая злость на тебе. — Как бы там ни было, Северус, ты будешь его слушаться. Гарри, если твой подопечный попробует сбежать, — с нажимом произносит Минерва, — разрешаю его оглушить. — Э-э-э, — красноречиво тянешь ты, глядя, как она быстро выходит из лазарета. Потом неуверенно поворачиваешься с кипящему Снейпу. — Ну? И чего ты ждешь, особого приглашения? — рявкает он. — Чтобы вы сняли рубашку, — парируешь ты. Он презрительно смотрит на тебя, и на мгновение кажется, что придется все-таки его вырубить. Наконец Снейп пожимает плечами и начинает левой рукой расстегивать пуговицы. Ты отворачиваешься, чтобы скрыть внезапное смущение. Тебе не впервой видеть обнаженный мужской торс, но никто никогда не скрывал свое тело так тщательно, как Снейп. Прикоснуться к нему… К черту все. Ты не будешь об этом думать. Берешь аптечку и подходишь к Снейпу. Наклонившись, чтобы осмотреть глубокие царапины на спине, ты невольно вспоминаешь, как совсем недавно ругался на несправедливость и настаивал на идиотских решениях, которые наверняка бы унесли много жизней. Ты встречаешься с ним взглядом — судя по всему, вы оба думаете об одном и том же. — Я изменился, — шепчешь ты. — Вижу, — отвечает он, слегка изгибая губы. Как они могут быть такими тонкими, но при этом настолько выразительными? — Кроме того, в последние дни вы гораздо милее, — добавляешь ты преувеличенно насмешливым тоном, чтобы замаскировать искренность своих слов. Возможно, ответное рычание тебе просто послышалось — ни один взрослый человек не выкинул бы подобного... но это же Снейп. — Милыми можно называть других людей, Поттер. А меня разве что хорошим. — Хм. А сейчас попробуйте быть очень хорошим и прекратите ерзать. — Я думаю, ты забыл, — усмехается он, — кто здесь профессор. — А я думаю, вы забыли, у кого здесь игла. После этого Снейп замолкает и позволяет обработать свои раны. Он прикрывает глаза, и ты видишь следы усталости на его лице: под глазами глубокие тени, а скулы выглядят так, будто его лицо разрисовал черной краской ребенок. Когда ты вправляешь плечо, он лишь стискивает зубы, а потом отказывается от костероста, так как знает, что у тебя осталось всего три флакона. Однако любезно соглашается принять полпорции сиропа чемерицы. Если бы Чо была здесь, ты попросил бы у нее хрящ голубой акулы, чтобы стабилизировать вертлужную губу плечевого сустава, но ее нет. И ты уже знаешь, что она никогда не вернется.