Верминофобия

— Хэй, Балор. — Да? — Бес тянет недовольно гласные, к ней лицом поворачивается недовольно, а на бледном челе так и написано: «Оставь надежду всяк, кто не даёт мороку выспаться». Не то чтобы ему был необходим сон; существам вроде него вообще отдых как таковой не нужен был. Но лишний раз отыскать удовольствие в уединении с какой-либо частью себя-не-себя Балор был отказать себе не в силах. Он на Яну смотрит глазами изумрудными, от его близости у неё заведомо перехватывает дыхание, а кончики пальцев начинает нещадно колоть. Она нервничает. — А ты когда-нибудь…ну…с людьми этим занимался? Морок моргает. Что за глупый вопрос? Неужто остатки мозгов подрастеряла, раз решила так в лоб его задать? Хотя дело было не сколько в профессиональном интересе, а, скорее, в метафорическом, потому что Яна явно не могла заснуть. Подобная дурость только из-за отсутствия сна могла сорваться столь смело с её обычно прикушенного языка. Он показательно недовольно подпёр щеку кулаком, глядя на неё из-под опущенных пушистых темных ресниц. Невольно когда на такую красоту засматриваешься, начинаешь сомневаться в том, кто из вас более женственный, а кто — «не». Балор всегда ей казался удивительно правильным чисто с точки зрения внешней — и хоть его внешность была и не его вовсе, это знание не помогало Яне разубедиться в мрачной красоте её товарища по несчастью. — Опять кошмары, да? — от каламбура, прошивающего саму фразу у самого её основания, хочется смеяться, да Яне сейчас явно было не до смеха; кошмары штука скользкая, если с ними переборщить, они могут быстро свести с ума. А она уже которую ночь лежала, вылупив покрасневшие от недосыпа глаза в потолок, вместо того, чтобы дарить покой и себе, и ему. Что было причиной? Прикоснуться бы к самым потаенным уголкам её мыслей, да не поможет. Отключи он блок её памяти, лучше все равно не станет. Здесь играло свою роль совсем глубинное, личное, о чем нельзя было поделиться с тем дубиной Бесобоем и не поплакаться кошке, которой до этого был он сам. — Да. — она коротко, сдавленно вздыхает, утыкаясь лицом в подушку. Балора невольно посещает желание накрыть её дрожащие, сжимающиеся на застиранной серой ткани подушки руки, но он удерживается от этого совсем «не-нежного» порыва, ограничиваясь лёгким толчком двух пальцев под ее подбородок, чтобы привлечь внимание обратно к себе. — Могу с этим подсобить. Спать будешь потом как убитая, но стыд на утро тебя сожрет с потрохами. Яна, вообще-то, девушкой всегда была догадливой; несложно понять, что бес тебе предлагает, когда сами его глаза так недвусмысленно блестят и переливаются в темноте ночи изумрудной разбитой крошкой; ей бы самое время стушеваться и вжаться сильнее в спинку потертого любимого дивана, отмахнуться и сказать, что подобное неправильно, странно, а, что самое важное, неуместно. Да она не может. Тянется к нему, глупая, как к самому родному, близкому, живому, что может отреагировать на её беду и с горем пополам поддержать. Его ладонь холодная по своей текстуре, она гладкая, немного скользкая, но в целом приятная — странно только, что ощущается как настоящая, но ведь это могут быть всего лишь его проделки, верно? — Расслабься и дай мне лечь под твою спину. Голос Балора успокаивает, когда он не пытается кидаться остротами, как тупые горожане вилами, целясь в самое легкодоступное для удара место, а его крепкое тело, скользнувшее и расположившееся с легкостью тени под её спиной, волнует кровь, и саму Яну заставляет невольно волноваться. — Раздвинь ноги и старайся лишний раз не дёргаться, куколка. Хотя, если в этот раз ослушаешься, я даже буду рад. Прозвище, которое он дал ей достаточно давно, по сей день вызывало табун мурашек, спускающийся бодрым скачущим ощущением вниз — от мазка его холодного, стоячего воздуха рядом с ухом, пускающегося по шее, до прикосновений подушечек пальцев к занывшему тельцу клитора. В этот самый момент Яна закусывает от (не)удовольствия невольно губу, наливающуюся тут же кровью. — Как я могу тебя… чувствовать? — вопрос сам напрашивается собой, в особенности когда иллюзорное прикосновение к шее перетекает в ощутимое, реальное, оставляя строчку темных мазков поцелуев от скачущей синей венки до чувствительного места под ухом. — Какая же ты все-таки недалекая девочка, Яна. — Балор усмехается ей куда-то в плечо, целует в него с намеком на грубость, и она подскакивает, когда его указательный и средний пальцы погружаются в неё; мрак окутывает её, словно тина болотная в трясину затягивает, и она постепенно тонет, ощущая, как восхитительно он трёт между большим и указательным попеременно её разогревшиеся складки. — Я ведь часть тебя, забыла? А такое можно вытворять с собой и чужими руками, но в своем теле. — его вторая ладонь бесцеремонно забирается под её спальную футболку, обхватывая полную упругую грудь с мягким соском, и морок проводит похожие манипуляции и с ним; трёт, вертит, тянет, пока она ни начинает восставать на нем, а-ки Лондонские падающие мосты из той дурацкой детской песенки. — То есть хочешь сказать, ты мне сейчас мастурбируешь моими же руками? — смущённо и несколько запоздало интересуется Яна, вперив приоткрывшиеся на секунду глаза в плавающие ехидные глазки за её левым плечом с показным неудовольствием, сменяющимся тут же плавящейся голубой дымкой. — Можно и так сказать. — раздается с знакомым хриплым смехом позади, пока его пальцы продолжают выполнять поступательные движения, но уже внутри неё, растягивая, двигаясь, насаживая. Яна издает приглушённый стон, и Балору, если честно, хочется сделать то же самое; тело-то у них одно, удовольствие получают они сейчас одинаково. Жаль только, что иначе до девчонки сейчас и не дотронуться; вот был бы Самайн, вот тогда бы он ей показал, на что способен! А это так, лёгкие манипуляции с сознанием да с её клитором, редко приводящие кого-либо в неописуемый восторг. Он способен на лучшее, он может ей показать лучшее. Но и их пока хватало. Яна продолжала об него тереться, она отчаянно искала точку физического соприкосновения с ним, не желая воспринимать слова беса всерьез насчёт того, что его здесь, на самом деле, и нет вовсе. И он максимально воссоздавал эти сладостные ощущения, вытаскивая из самых потаённых закрытых отсеков её памяти то, как ей нравится. — Нечестно меня так читать… — на грани всхлипа роняет Яна, ощущая, как от вспыхнувшей перед глазами картинки мышцы её нижней части живота сильнее напряглись, грозясь порваться в один момент, словно струны, если Балор не даст им то, что они так страстно, умоляюще выпрашивали. — Любовь, знаешь ли, вообще штука бесчестная. — честно признается ей морок, посылая ещё одну фантазию под закрытые веки, и давление его пальцев, как и их движение, ускоряется. Он щипает её сосок, с приглушенным рыком впивается в плечо, ощущая её приближающуюся разрядку, как свою собственную. У людей все было устроено иначе, но то, как они чувствовали мир с помощью своего тела, их многогранность восприятия, порой, его поражали. Потому что оргазм Яны накрыл его так, словно он и вправду трахал её сейчас, как минимум, сам, а не с помощью одних только её пальцев. Она переводит на нем сбито дыхание, её бедра трясет, мышцы туго сжимают пальцы, постепенно расслабляясь и пульсацией на раз два сокращаясь. Окончательно уловив последние секунды её оргазма, он нарочито медленно вытягивает ладонь из её спальных штанов, вытирая её об них же. Ничего страшного, все равно завтра в стирку кидать собирались. — Вот это…да. — в её голосе, чистом и искреннем, лишенном оборонительных попыток его послать, слышится неприкрытое восхищение. Ему это ни капельки не льстит, потому что он прекрасно знал, что ей понравится! Что-то от старой практики навсегда останется вместе с ним, пускай с людьми опыт у него нельзя было сказать что большой. — Это я ещё с тобой не разогрелся. Трудно, знаешь ли, будучи в одном теле, действовать в полный спектр своих умений. — О, то есть ты можешь мне пообещать нечто большее, чем это? — насмешливо интересуется Яна, расслабленно вытягиваясь на диване, прежде чем лежащая все ещё у неё на груди рука вновь сжимается, обхватывая твердый сосок с болезненным нажимом. — О, моя дорогая, не сомневайся; будь у меня такая возможность сейчас, я бы ею уже воспользовался, — рокочет бес ей на ушко, опаляя его смесью морских глубинных запахов, соли и перетертых водорослей.— Но нам придется подождать праздника, и вот тогда, — Балор мягко чмокнул воздух рядом с её щекой, испаряясь, — ты, возможно, успеешь сто раз пожалеть, что впустила меня не только в свою голову.