Жить за нас двоих

«Я водицей дождевою поутру тебя умою, Я налью тебе стакан, сяду рядом, выпью сам…»

Кто сказал, что смерть должна трогать нас за душу? Что мы должны плакать, склонившись над охладевшим телом своего друга, возлюбленного или близкого родственника? Это словно обязанность – быть расстроенными на похоронах. А ведь это всего лишь этап, одна остановка в путешествии нашей души. Не понимаю. Я смотрю на твое тело в гробу. Оно лежит неподвижно, как и подобает мертвому телу, но я чувствую твою не растраченную энергию кончиками пальцев. Она еще не покинула тебя. Она внутри, в остывающем теле, и ее закроют крышкой гроба вместе с тобой, если я ничего не сделаю. Тетя стоит рядом со мной, меня подбрасывает от ее всхлипов. Она не виновата, что мое восприятие другое. Помню, как она забрала нас после смерти отца. Мы были сумасшедшими, мы чуть не свели ее с ума. Не понимаю, как она выдержала. Помню, как ты испортил дядин автомобиль, потому что не смог вовремя справиться с силой, и я принялась доказывать тете, что это был не ты, а я. Тетя никогда не понимала, как это – использовать магию. У нее не было силы, да и ни у кого из наших близких ее не было. Только у бабушки. А я понимала это даже тогда, в семь лет. Мы делили вину на двоих. Тетя всхлипывает еще раз, я натягиваю капюшон на голову, потому что с неба начинает капать. Я вижу движение со стороны леса и поворачиваю голову, чтобы посмотреть. Невдалеке, подпирая плечом дерево, стоит мужчина. У него грязные рыжие волосы, которые свисают сосульками вокруг лица, одежда порвана, а ботинок и вовсе нет. Он худой, сутулый, но цепкий взгляд держит крепко, не отпускает. Я хмурюсь, мужчина отступает в тень и, когда я моргаю, он исчезает. «Подойди ко мне», – просишь ты, и я послушно делаю шаг. Я все еще ничего не чувствую, глядя на твое тело, но мои руки начинают дрожать. Я боюсь коснуться тебя – ты слишком бледный, будто сделан из дорогого фарфора. У тети есть такие тарелки, фарфоровые. Она позволяет брать их только в Новый год. Семен разбил одну в прошлом году и порезал руку. Ты залечил ему палец магией, но она все равно болела, потому что ты не лекарь, а стихиец, ты управляешь водой, не материей. Я подхожу к гробу – дядя отходит от тебя, оставляя нас наедине. Я слышу шепотки: «Бедная девочка, осталась совсем одна, что с ней будет». У меня в заднем кармане джинсов есть мятная жвачка, и я мечтаю о ней, когда наклоняюсь к твоему лицу. Накатывает тошнота. Ты не пахнешь как труп, ты вообще не пахнешь. Вокруг тебя искусственные цветы, и на секунду мне кажется, что я вижу сон, в котором ты лежишь на лужайке, надеясь, что сможешь хоть раз в жизни получить полноценный загар. У нас с тобой бледная кожа и светлые волосы. Когда твои глаза открыты, ты кажешься красивым, но сейчас я не узнаю тебя. Слишком бледный, а ресницы, отбрасывающие тени на щеки, неправдоподобно длинные. «Возьми меня за руку», – голос звучит в моей голове, и я перестаю различать тебя и себя. Я не понимаю, говорю это я сама или же мое подсознание? Или все-таки наша связь после твоей смерти никуда не исчезла, и я смогу дальше говорить с тобой, ссориться и молчать, даже когда твое тело зароют в землю? Я трогаю указательным и средним пальцами твою ладонь. Она холодная. Подушечки начинает щипать, потому что я чувствую твою магию. Она просится из мертвого тела в живое – я не знаю, что делать. Ты умер внезапно, мы не обговорили, что делать с магией, если одного из нас не станет. «Забери ее». Я вздрагиваю – голос очень похож на твой, будто ты стоишь позади меня и шепчешь в ухо. Почему мы не составили завещание? Нам стоило написать, что мы доверяем друг другу силу после нашей смерти. Было бы очень удобно. Я делаю вдох, закрываю глаза. Расслабляюсь, освобождая внутри себя место для новой силы. Она чужеродная, я к ней не привыкла. Я тоже стихиец, но управляю воздухом, а не водой, и двум стихиям внутри меня может быть тесно. Мне нужно немного времени. Я слышу, как тетя зовет меня, но останавливаю ее взмахом руки. Она могла бы быть более терпеливой, у меня умер брат, в конце концов. Ты не шевелишься, но, когда твоя магия втекает в меня, захлестывая теплой волной, я будто ощущаю тебя везде. Ты вокруг меня, внутри, снаружи. Ты у меня в голове, в сердце, мои руки – это твои руки сейчас. У меня кружится голова, я хватаюсь за стенку гроба, пытаясь удержаться, но ноги подкашиваются, и дядя подхватывает меня под локти, удерживая на ногах. Я откидываюсь на его плечо, позволяя подхватить меня от земли и понести. Мне кажется, что я теряю сознание, но меня пугает то, что я не успела сказать тебе: «Прощай». – Подождите, – шепчу я пересохшими губами. Внутри меня столько магии, что кажется, будто я сейчас разлечусь на кусочки. Она бушует, сталкиваясь с моей, и в голове картинками мелькают каждая из наших с тобой ссор. Они яркие, цветные, я рассматриваю их, пока дядя трясет меня за плечи, а тетя пихает под нос кусок ваты. Резкий запах ударяет в голову, видения рассеиваются, и я сижу на траве у машины, кашляя водой. Вокруг меня собираются все родственники, они вызывают врача, но вода все вытекает и вытекает, и я давлюсь ею, крупно содрогаясь всем телом. В детстве мы с тобой были уверены, что наша магия – единственная в мире. Но потом нам рассказали о городах, о целых государствах, созданных для магов и ведьм, и мы начали мечтать о том, как будем учиться контролировать себя, управлять силой, а потом поедем туда и уже там станем самыми сильными. Сейчас, когда я выплевываю воду на траву, эта мысль кажется мне смешной: я не уверена, что переживу этот день вообще.

* * *

Я просыпаюсь от твоего голоса. За окном темно, я в своей комнате на втором этаже, а внизу – шум. Я слышу голос тети, Семена и детей с ним. Ему уже пять лет, и теперь он руководит толпой младших, делая вид, что он взрослый. Также оттуда доносятся звуки споров, голоса соседей и Марины. Она всегда помогала тете, вот и сейчас, видимо, пришла, чтобы прибраться. «Попробуй встать», – просишь ты, а я не знаю, должна ли я отвечать. Я смотрю в темный потолок. Будет ли это странно, если я начну с тобой разговаривать? Я сажусь на кровати, голова плывет, горло будто драли наждачной бумагой. Мне нужны мои леденцы. Я нахожу их в тумбочке, съедаю сразу два, а потом встаю, прислушиваясь к ощущениям. Ничего не болит, но голова тяжелая, будто она, вправду, пропустила через себя всю эту воду. Я вытягиваю руки и смотрю на них. Мои пальцы не изменились. Сделав взмах, я поднимаю в воздух одну из занавесок – моя сила в порядке. Я боюсь использовать твою, я оставляю это на потом, потому что не уверена, что справлюсь. Она другая, ты был сильнее меня и вспыльчивее. Все еще странно думать о тебе в прошедшем времени. Я снимаю с себя грязные джинсы и рубашку. Рука оказывается выпачканной и, присмотревшись, я понимаю, что это кровь. Чтобы переодеться, уходит пара минут – меня все еще шатает. Я иду в ванную на негнущихся ногах, сталкиваюсь с тетей в коридоре, она бросается мне на шею и плачет. Мне тяжело удерживать ее вес, и я быстро ухожу, все еще чувствуя раздражение из-за чужих слез. В ванной меня снова выворачивает, но вода в этот раз чище, она почти прозрачная. Не знаю почему, но это кажется мне хорошим знаком. Я смываю шампунь с волос, когда ты снова начинаешь говорить со мной, но на этот раз предложения длинные, это целый монолог, который я слушаю внимательно, прижавшись макушкой к плитке. Я привыкаю к твоему голосу, как к радио. Мне кажется, что в моей голове ты даже смог бы петь, чего никогда не случалось в реальности. Ты просишь меня хорошо поесть, а утром полистать бабушкину тетрадь. Я согласно киваю, даже не представляя, как это выглядит со стороны.

* * *

Эта старая тетрадь – единственное, что осталось нам от бабушки – ведьмы, владевшей силой пяти поколений и, умирая, подарившей нам с тобой по частичке. Мы читали ее пару раз, но лишь мельком, потому что ничего не понимали. Там рассказывалось о каких-то целебных травах, об обращениях, о заклинаниях. Какое отношение это имело к магии, мы не знали, но рецепты бабушки хранили, потому что у нас не было больше ничего, на что мы могли бы опираться, совершенствуя свои силы. В библиотеках почти не осталось книг об этом, по телевизору не упоминали о ведьмах, люди на улицах смотрели на нас, как на сумасшедших, потому что уже давно никто не видел настоящих ведьм и колдунов вживую. Я беру тетрадь в руки – она тяжелая и широкая. Бабушкин почерк довольно крупный, размашистый, на многих страницах текст уже затерт, а кое-где я вижу вклеенные листы – на них текст написан другим почерком. Большинство страниц – рецепты и инструкции. Также я вижу пару странных заклинаний, которые похожи на полнейший бред, и у меня начинает болеть голова. «Я оставил для тебя цветок», – слышу я и хмыкаю. Мне вдруг хочется заговорить с тобой. Сказать вслух, что чтение пыльной бабушкиной тетрадки не входило в мои планы на этот день. Сегодня суббота, и мне хочется немного погулять, сходить к озеру, потому что мы давно не кормили уток. Думая о своем дне, я все еще подсознательно говорю «мы», и мне страшно от того, что это при данных обстоятельствах звучит немного по-сумасшедшему. Я ищу оставленный цветок, пролистывая тетрадь уже спешно. Это нетерпение, как перед Новым годом, когда ты знаешь, что утром под елкой тебя будут ждать подарки, поэтому торопишься лечь спать. Запах пыли забивает нос, я кладу тетрадь себе на колени и листаю, стараясь не чихать. Твой цветок – закладка из бумаги. Мы вырезали такие цветы в пятом классе на уроках труда. Мне кажется, что он того времени – возможно, ты сохранил его для меня. Я беру цветок в руки и глажу голубые лепестки. На каждом из них написано по слову – этих слов не существует в природе, но в детстве у нас был свой язык, и мы придумывали такие слова. Что-то вроде «музодиолус», и это казалось смешным. Я откладываю цветок в сторону, под веками печет от пыли. Веду пальцами по страницам. На одной нарисованы серые руны, переплетенные между собой, на второй – голова ягненка и текст, написанный мелкими буквами. Чем дольше я вчитываюсь в этот текст, тем сильнее болят глаза. Ты не говоришь со мной, пока я читаю, будто не хочешь отвлекать, зато мне хочется заговорить, чтобы спросить у тебя, правильные ли мысли приходят мне в голову. «И падет агнец, и поглотит его тело вода. И исчезнет граница между живым и мертвым, а в полночь воздвигнется снова», – читаешь ты в моей голове, и эти строчки впиваются мне в подкорку. Голова ягненка будто шевелится на рисунке. Я моргаю, и видение исчезает.

* * *

В школе на меня все смотрят. Я не могу нормально раздеться, потому что с меня не сводят глаз, и это совершенно разные взгляды. В них жалость. Отвращение. Непонимание. Любопытство. Ничего из того, что было бы мне приятно. Я чувствую себя голой. Лямки рюкзака давят на плечи, и я то и дело поворачиваю голову влево – по привычке. Тебя там нет, и я начинаю задыхаться. Приходится направить поток магии внутрь себя, чтобы остановить это – хорошо, что я справляюсь с воздухом лучше всего на свете. Непривычно идти по коридору одной и садиться за пустую парту. Непривычно, что никто не пихает меня локтем на уроке, никто не отвлекает и не раздражает. Я проглатываю панический страх, который берется непонятно откуда. Мне кажется, что каждый взгляд – это игла, которая впивается в мою кожу. – Кира, – я воспринимаю свое имя далеко не сразу. Оно звучит откуда-то со стороны, будто из радиоприемника, который сломался и издает предсмертные хрипы. – Тебе плохо? Учительница говорит со мной, и я поднимаю глаза. Я пытаюсь представить твою руку на своей, и это фантомное, иллюзорное ощущение мне помогает. – Нет. – У тебя что-то… Что-то с лицом. Я хочу напомнить ей о том, что потеряла брата, что с моим лицом может быть все, что угодно из-за этого, но потом понимаю, о чем она говорит. Из носа течет вода. Она бежит, словно кровь, только более жидкая и прозрачная. Я затыкаю нос платком и выбегаю за дверь. В коридоре чувствую невыносимую, сдавливающую боль в висках и не могу сориентироваться, в какой стороне туалет. – Пойдем, я провожу тебя, – от прикосновения к руке крупно вздрагиваю, потому что уверена, что это ты. Вот сейчас. Повернусь, и стоишь живой прямо напротив. – Кира? Но это другой парень, он черноволосый, одного роста со мной, и я не помню его имени. Я не помню его имени, потому что он ни с кем не общается, только умничает на уроках, да рисует свои комиксы в тетради. Он отводит меня в туалет и стоит рядом, пока я, склонившись над раковиной, жду, когда вода перестанет бежать. «Дыши», – подсказываешь ты мне, я делаю вдох и выдох ртом, пытаясь удержать внутри клокочущий поток магии. Боль скапливается где-то в носоглотке, дышать получается через раз, но я делаю это снова и снова, пока, наконец, все не прекращается. Ополоснув руки и лицо, я сажусь на пол и скрещиваю ноги. Я никогда не чувствовала себя настолько плохо – даже в день смерти родителей. Тогда я была слишком маленькой, чтобы что-то понимать, а сейчас я выросла, и до тех пор, пока я могу контролировать эту боль, я справляюсь с ней, но я боюсь представить, что будет дальше. Я боюсь представить, что будет, когда я ослаблю тиски и выпущу наружу все эти чувства. – У тебя грязь на лице, – сообщаю я парню, когда он садится напротив меня. Фактически, это не грязь, а следы от чернил, но почему-то я говорю именно так, и он улыбается. Я понимаю, что ни разу не видела прежде его улыбку. Он трет нос и губы, видимо, прекрасно зная, где обычно у него грязь. Ничего не стирается, разумеется. Его лицо смуглое, глаза – темные, и он совершенно не соответствует образу, который я привыкла видеть рядом с собой. Мы долго смотрим друг на друга, это странно. Он странный. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз вот так общалась с кем-то не из семьи, и не могу этого сделать. Потому что такого почти не бывало. Я вижу, как улыбка исчезает с его губ, и это значит, что сейчас он начнет говорить слова соболезнования. А ведь он только начал мне нравиться. – Тригонометрические функции углового аргумента, – вдруг сообщает он, и я не понимаю, что это значит. Увидев мою заминку, он наклоняет голову: – Это тема, которую мы пропустили. Очень интересная. Мне вдруг хочется треснуть ему, но у меня дрожат пальцы. Я начинаю подмечать эти изменения в себе: каждый раз после того, как твоя сила дает о себе знать, я не могу контролировать свои руки. Я закрываю глаза и дышу. В туалете пахнет хлоркой и средством для мытья окон, из коридора тянет сквозняком и тишиной. Мне кажется, что от моей толстовки все еще несет кладбищем, хотя я постирала ее дважды. – Кирилл, – парень снова подает голос. Я очень медленно осознаю, что он называет мне свое имя. – Кира. – Знаю. Ужасно. Косплейщица. Не могла уболтать родителей на нормальное имя, что ли? Я понимаю, что он шутит, но не могу уловить смысл его слов. Реальность размывается. Голова кружится, и мне страшно от того, что я не знаю, как справляться с этим в одиночку. Рядом нет никого, кто мог бы научить меня управлять чужой магией, кто показал бы, как это делается. Всегда были только ты, я, бабушкина тетрадь и несколько старых легенд, которым доверять уж точно не стоит. Я закрываю глаза и сижу так, пока мою ладонь не накрывает чужая рука. Она горячая, и это самое непривычное чувство на свете. Твои руки всегда были холодными. – Вы были близнецами? – спрашивает он. Такой глупый. Или… Он спрашивает это, чтобы я говорила с ним, а не молчала? Если так, то не глупый, нет… Совсем не глупый. Я не отвечаю. Он спрашивает про тетю, про пины на моем рюкзаке, про то, какую музыку я слушаю и где купила такой браслет. Ничего не значащая чушь вылетает из его рта так легко, что меня это поражает. Я отвечаю вяло, иногда – игнорирую вопросы, но, видимо, это его тоже устраивает. Мы сидим так до самого звонка, а когда выходим, то я с удивлением обнаруживаю, что головокружение прошло. * * * Я снова листаю тетрадь бабушки. Информации о магии воды мало, она скудная, и к концу дня у меня заканчивается терпение. Я спускаюсь на кухню, отгоняю Семена от вазы с печеньем – у него проблемные зубы, ему нельзя. «Сходим у озеру?» – спрашиваешь ты – я давлюсь водой, которую пила. Ты не выходил на связь несколько дней, и для меня вообще странно, что я определила наше общение, как «связь». Так легче, пожалуй. Так можно закрыть глаза и представить, что ты уехал в другой город, и мы общаемся по телефону, созваниваясь по пять или шесть раз в день. Я трясу головой – чушь какая. Ты никогда не уезжал без меня. Никуда. Потому что нас считали странными и, увидев поодиночке, постоянно цеплялись. Когда мы были вдвоем – толпа нас не трогала, побаивалась. Я пропихиваю ноги в кеды, цепляю наушники к плееру и, натянув капюшон, выхожу из дома. До озера далеко – нужно сначала сесть в автобус и выехать из города, а потом топать пешком почти три километра. Я занимаю место в самом конце, откидываю голову на стекло и отдаюсь грохочущим в ушах мелодиям. В середине мая солнце яркое-яркое, оно слепит, и я жалею, что не достала очки. Я поворачиваю голову влево, чтобы сказать тебе об этом, но тебя нет. Черт. Я и забыла. Не вовремя приходит мысль о том, что стоило взять с собой какой-то еды, потому что после школы не было во рту ни крошки. Автобус останавливается на выезде, впуская новых пассажиров. Я крепко сжимаю зубы, скатываюсь по сидению вниз, надеясь, что меня не видно. – О, привет, тезка! – Кирилл в одной кофте, его лицо чистое, а на макушке болтается кепка. Он говорит, что собрался пофотографировать закат на холме, хотя я его ни о чем не спрашиваю. Видимо, само мое присутствие дает ему право думать, что мне интересно. Он болтает еще долго: рассказывает о своей маме, которая работает в кондитерской, потом о новых комиксах, которые прочитал. Я не могу запомнить ни одного имени, но его болтовня приятно отвлекает от мелькающих за окном пейзажей.

* * *

Мы выходим из автобуса, и Кирилл тащит меня за руку в противоположную от озера сторону. Я едва успеваю за ним, капюшон сваливается с моей головы, открывая волосы и лицо. Становится холодно. – Куда мы? Он не отвечает, увлекая меня за собой вниз с холма, к маленьким домикам, оставшимся от когда-то стоящей здесь деревушки. В низине сыро, пахнет болотом и выгоревшими поленьями от костра. Я замечаю нескольких жителей, они пасут в поле скот и, увидев нас, с любопытством косятся. Мы подходим к крайнему домику – он совсем маленький, с прогнившей крышей и зарослями крыжовника, обжеванного местными козами. Старый забор повалился, есть только ворота и вкопанные в землю столбы, покрытые мхом. Кирилл отпускает мою руку и оставляет меня стоять у дороги (правильнее сказать – тропинки). Он скрывается за воротами, я слышу грохот, звон металла, а потом передо мной появляется старенький ржавый мотоцикл. – Круто, да? – у него улыбка от уха до уха, я изгибаю уголок губ, чтобы хоть как-то ответить. – Круто. А теперь поставь его обратно и пойдем. – Не пойдем, а поедем! Я уверена, что он шутит, пока ключ в замке не проворачивается со скрипом.

* * *

На что это похоже? Когда тебя поднимают в воздух и подвешивают вниз головой. Кровь приливает к мозгу, ветер гуляет в волосах, а под ребрами чешется острой болью желание закричать. И я кричу. Я вытягиваю руки в стороны, представляя себя птицей, удерживаю себя магией, не позволяя потерять равновесие, и кричу в полный голос. Мне не нужно держаться за Кирилла, я держусь за воздух, и он мой сейчас, он меня наполняет, я словно впервые за эту неделю дышу. Голос срываю до хрипа. Асфальт исчезает под колесами, сменяясь дряблой, рыхлой землей. Кирилл просит меня сесть, и я опускаюсь на сидение позади него, чувствуя себя лучше. Мне кажется, что моя голова опустошилась на тонну мыслей, она больше не такая тяжелая. Мы едем дальше уже медленнее, я вижу улыбку Кирилла каждый раз, когда он поворачивает голову. У меня вдруг начинают мерзнуть руки, и я, подумав, запихиваю ладони в карманы его мягкой худи. От него веет жаром, мне нравится, как он пахнет, я прижимаюсь щекой к его спине и остаток пути провожу с закрытыми глазами.

* * *

Вода не поддается мне. Я ненавязчиво, спокойно трогаю воздух над гладью озера, но ничего не происходит. Внутри тихо, я мысленно прошу у тебя хоть какую-то подсказку, но ты не отзываешься. Я пытаюсь вспомнить, что ты делал, когда направлял силу. Ты не закрывал глаза как я, а наоборот, распахивал их шире, погружаясь в какой-то транс. У тебя были длинные пальцы, и ты сжимал их, словно в ладони у тебя слива, которую нужно раздавить. Я вытягиваю руку перед собой, медленно стискиваю пальцы, но отзывается не вода, а воздух, создавая круги. – Черт, – у меня снова начинает болеть голова, поэтому я прерываю свои попытки, чтобы размяться. Я нахожу Кирилла у опушки – он бросает белке орехи и смеется над тем, как она грызет их. Белки здесь крупные и ручные – их постоянно приезжают кормить, поэтому к людям они привыкли. Я сажусь на траву рядом, Кирилл протягивает мне горсть. Пару штук я забрасываю в рот, раскусывая, остальные кидаю в сторону, и к нам сбегаются еще белки. Мне нравится наблюдать за тем, как они грызут орешки, сжимая их лапками. Маленькие зубки быстро обрабатывают шелуху, и мне хотелось бы, чтобы с меня вот так же быстро слетали страхи. Сейчас жизнь кажется чужой – обновленная я совершенно не та, что была неделю назад. Я не знаю, что с собой делать, не знаю, как продолжать двигаться без тебя. Это как учиться жить без руки или ноги. Тебе нужно жить, но ты пока не представляешь, как. Кирилл смотрит на меня. Я чувствую его взгляд, он теплый, взволнованный. Я поворачиваюсь к нему, упираюсь ладонью в землю и, подавшись вперед, целую. Губы у него чуть обветренные, но мягкие, он не шевелится, просто наблюдает за мной, застыв. Я отстраняюсь. Чувствую на себе его дыхание – теплое и немного мятное. Я ничего не чувствую кроме жара, сковывающего лицо. Мой живот издает звуки. Кирилл смотрит на меня, не моргая, я пытаюсь понять, что у него в голове. Я цепляюсь за эту мысль и хочу, чтобы она заняла все мое свободное время. Я так устала отвлекать себя сама каждый день. – Ты голодна, – наконец, говорит он. У него хриплый голос. Мне приятно слушать, как он говорит, и это чувство пугает. Он вынимает из рюкзака завернутые в ткань бутерброды и сок, мы ужинаем, глядя на то, как по небу растекается малиновый закат. Мне нравится этот цвет, но почему-то у воды в такое время тревожно, поэтому вскоре мы возвращаемся домой.

* * *

Я пытаюсь спать, но меня душит от жары. Окно открыто, я слышу, как по крышам барабанит дождь, как капли ударяются о поверхность, как грохочет музыка в у соседей. Я встаю и подхожу к окну. Пот стекает с меня градом, я вытаскиваю руку за раму и позволяю каплям дождя намочить мои пальцы. Я мысленно прошу их поддаться мне. Они – вода, а вода – это ты. Я очень хочу, чтобы у меня была частичка тебя, которой я могла бы управлять. Ты никогда не был управляемым, но я попыталась бы. И мы были бы вместе, даже если твое тело сейчас в земле. «Поговори с ней», – просишь ты, и я улыбаюсь, потому что соскучилась по твоему голосу. Я чувствую, как пятки щекочет холодок, это приятно. – Я тебе не нравлюсь? – наверное, я выгляжу глупо, разговаривая с пригоршней воды в моей ладони. Я вижу свое лицо в отражении, а через секунду оно меняется. Я все еще улыбаюсь, но по моему лбу и щекам расходятся круги. – Или нравлюсь? Вода движется в моей ладони маленьким водоворотом, я любуюсь этим, чувствуя себя лучше. Мне нравится это ощущение, оно немного охлаждает кожу. Дождь за окном усиливается. Я делаю маленький вдох и слышу каждую каплю, она будто ударяет по моему телу – не больно, едва различимо. Стена из дождя вдруг кажется чарующе красивой. Я открываю окно полностью и сажусь, перекинув ноги через подоконник. Пижамные штаны тут же намокают, ступни – тоже, но все это кажется правильным, нужным. Я думаю о тебе и о том, чувствовал ли ты то же самое каждый раз, когда соприкасался с водой. Единение? Спокойствие? Невероятную силу над всем живым? Я сплю беспокойно. Во сне ты постоянно напоминаешь мне о бабушкиной тетради, говоришь, что я должна помнить о ней, потому что это важно. Этот сон сменяется другим – там я тону в озере, захлебываясь, вода попадает мне в рот, в глаза и уши, я ничего не вижу, не могу дышать и не чувствую дна под ногами. Меня утягивает.

* * *

«И падет агнец, и поглотит его тело вода. И исчезнет граница между живым и мертвым, а в полночь воздвигнется снова». Агнец. Я провожу пальцами по строчкам, перечитывая их снова и снова. Мне хочется плакать. Я никогда ни о чем подобном не слышала, а бабушку совсем не помню. Знаю, что ее боялся весь город, а после ее смерти люди, сделавшие ей плохо, начали умирать с разницей в три дня. Агнец. С моих губ срывается истерический смешок. – Ты хочешь, чтобы я утопила ягненка, братец? Ты молчишь. Ты всегда молчишь, когда мне нужна помощь. Я раскидываю по комнате твои рисунки, потому что помню, как сильно тебя бесило, если их кто-то трогал. Я раскидываю их, удивляясь тому, как ужасно ты рисовал красками, но как здорово – карандашом. Я вообще не умею рисовать и даже, взяв шариковую ручку, проверяю, уж не передался ли и этот дар? Ничего. Каракули так и остаются каракулями.

* * *

В столовой на меня косятся, но теперь я не одна, есть еще Кирилл, и я боюсь представить, как это смотрится со стороны. Девчонка-ведьма, которую старательно избегают, и зубрила, который бесит каждого и всех. Я опускаю ложку в суп, но боюсь есть, потому что уверена, что подавлюсь под такими взглядами. – Кто еще есть? – голос Кирилла выводит меня из ступора. Я поднимаю на него глаза и не могу дышать от непонятного чувства в груди. Это боль, и она появляется все чаще, стоит ему заговорить со мной. Я непонимающе таращусь на него. – Что? – Ты – ведьма стихий, верно? И твой брат тоже… Был. Снова хочется ударить его, на этот раз – ногой под столом. Я хмурюсь, потому что это что-то новенькое – вот так напрямую спрашивать меня об этом. Обычно люди просто косятся и шепчутся за спиной, иногда – идут следом, провожая до дома. Им любопытно посмотреть, как я управляю воздухом. – Так кто еще есть? Не знаю почему вообще отвечаю ему. Наверное, потому что никогда ни с кем кроме тебя об этом не говорила. – Не знаю, – я откладываю ложку и обхватываю пальцами стакан с водой. – Есть только слухи. – И что по слухам? – Кирилл наклоняется ко мне, я вижу любопытство в его темных глазах. Это подкупает. Вспоминаю, как поцеловала его на озере, и стыд сжимает горло. – Есть целители. И еще кройщики – те, кто управляет материей. – Обалдеееть! На нас начинают таращиться сильнее. Я прячу лицо, натягивая на глаза капюшон. – Не кричи так. – Прости. Это все? – Нет. Заклинатели – их мало и это парни в основном. Ну, и мужчины. Глаза Кирилла округляются, и я швыряю в него салфетку. – Прекрати привлекать к нам внимание! – Прости! Но я не понимаю! Неужели тебе не любопытно, как там – в других странах и городах? Вы же не можете быть единственными поблизости. Должны быть другие! Вы могли бы общаться, учиться друг у друга! Я встаю, забрасывая рюкзак на плечи. Скоро звонок, а я так ненавижу опаздывать. – Ну, может они и есть где-то, но я не нашла ведьминских сайтов знакомств, так что… – А вдруг они не сидят в интернете? Ну, знаешь, параллельные миры, где счастливо живут колдуны и ведьмы? Тебе просто нужно их найти. – Просто скажи, что хочешь избавиться от меня. Не знаю, почему, но мысль об этом неприятно скребет живот. Кирилл пихает меня плечом, отшучиваясь. И снова этот проклятый поцелуй на озере возникает в голове. Чем только думала, глупая? – Обещай, что мы вместе поищем других ведьм поблизости! – он хватает меня за руку и поворачивает к себе. На нас натыкаются проходящие мимо люди, и мне смешно на них смотреть. Кажется, они уверены, что я могу заморозить их взглядом. – Обещай! «Нет», – подсказываешь ты. Я мотаю головой, вырываю руку и бегу на урок, задыхаясь от слез.

* * *

Я пропускаю последнюю неделю в школе, потому что не могу встать с постели. Я не могу пошевелиться, тетя сходит с ума, а врачи разводят руками. Я нема, я не могу говорить, все, что у меня есть – это твой голос в моей голове, и он не замолкает. Это длится час за часом, день за днем, я чувствую, как они тянутся, подобно жвачке. Ты смеешься, плачешь, поешь, мычишь. Иногда ты убаюкиваешь меня и позволяешь провалиться в сон, а потом будишь криком. Я говорю с тобой вслух. Читаю тебе. Собираю твои рисунки и оставляю их на тумбочке у кровати. Я слышу булькающие звуки, будто ты захлебываешься водой, но ты всего лишь шутишь. Это больно. Мне кажется, что моя кровь превратилась в воду. У меня жар, а потом озноб, иногда я не чувствую своих ног, а временами кажется, будто я смогу взлететь. Меня спасает воздух. Я окружаю им себя, и тогда боль отступает, но сделать это получается не всегда – сил почти нет. Я ничего не ем, поэтому ощущаю легкость. Голова кружится каждый раз, когда я пытаюсь встать и, кажется, я чувствую твои руки у себя на плечах – ты придавливаешь меня к кровати. «Я водицей дождевою поутру тебя умою, я налью тебе стакан, сяду рядом, выпью сам…» Ты читаешь мне этот детский стишок десять, пятнадцать раз подряд, пока я не начинаю задыхаться от крика. На седьмой день я теряю голос. На восьмой приходит Кирилл.

* * *

Не могу поверить в то, что смогла добраться до озера и не умереть по дороге. Я не чувствую своего тела, Кирилл несет меня на руках, усаживает на камень, садится рядом на землю и долго держит мои руки в своих. На улице жара, а мне холодно. Это не температура и не жар. Я не больна физически – меня съедает чужая сила. Я не могу отличить реальность ото сна, и самое ужасное – я не могу понять, есть ли ты на самом деле внутри меня или же я тебя придумала, чтобы не чувствовать горя. – Когда мне было девять, меня ущипнул гусь, – почему-то я вылавливаю именно эту фразу в потоке речи Кирилла. – Прямо за зад. Он ждет, что я рассмеюсь, но я смотрю на него, не отрываясь. У него красивые губы – полные, правильной формы. У него глаза чуть раскосые, с пушистыми черными ресницами, а челка закрывает половину лба. Он не спортивный – худой, невысокий. Мы одного роста, и он не вызывает желания спрятаться за его спину ото всех проблем. – А дальше? – я шепчу, потому что голос сорван. – До сих пор этих тварей боюсь. Они злее, чем собаки! Люди их недооценивают. Моим рукам тепло в его руках, но все остальное тело сковывает от холода. Я знаю, что это. Вода. Она злится, что я не использую ее, что я не работаю с ней. Она ревнует к воздуху, который всегда, каждую секунду со мной. – Не хочешь искупаться? – Кирилл встает, стягивая с себя футболку. Мне приятно смотреть на него, но я все еще будто во сне, будто в трансе. Хочется попросить его развести костер, чтобы стало теплее. Я мотаю головой. – Тогда сторожи мои вещи. И мотоцикл. Это семейная реликвия! Я не знаю ровным счетом ничего о его семье. Не знаю ничего о нем. Он читает комиксы, рисует их и учит уроки так тщательно, что всегда отвечает без запинки. И еще фотографирует иногда на старенький фотоаппарат с пленкой. Я таких давно не видела. Кирилл заходит по пояс в воду, прыгает в ней, жалуясь на холод. Я чувствую, как каждый его прыжок отражается в подушечках моих пальцев. Я подставляю лицо под солнце и жду, когда под веками начнут прыгать цветные пятнышки. Ты начинаешь шептать мне на ухо. Моя отрубленная конечность не зарастает, она продолжает кровоточить и гноить, мне больно проживать даже секунды этой жизни без тебя, каждое твое слово – это игла мне под кожу. Каждый твой вдох – это мой вдох, наполненный болью. Я как будто разгрызаю стекло и проглатываю его, царапая осколками горло. «И падет агнец, и поглотит его тело вода. И исчезнет граница между живым и мертвым, а в полночь воздвигнется снова». Эти слова могут быть пророческими, а могут – абсолютно бессмысленными. Я вспоминаю бабушку, которую видела лишь в детстве. Ее седые волосы были убраны в пучок на затылке, она ходила, сгорбившись, как вопросительный знак, и все время что-то бормотала себе под нос. Что? Заклинания? Проклятья? Она отдала нам свою силу, разделив ее на две части, но большую часть, темную часть она забрала с собой. Или же нет? Ты говоришь так быстро, что я перестаю понимать. Все еще не чувствую своего тела, но поднимаюсь на ноги и иду к воде, ступая по камням, как по углям. Кирилл выныривает, его темные волосы от воды прилипают ко лбу, я вижу его улыбку, и она для меня в этот момент – как нож, приставленный к горлу. Ты управляешь мной. Твои руки укладываются на мои руки, мы поднимаем их над головой, я чувствую напряжение в пальцах, оно сильное и болезненное. Мы поднимаем воду от берега и бросаем ее в самый центр озера, она с грохотом обрушивается на Кирилла, и я не уверена, что видела хоть когда-то столь сильную волну. Этот звук прорезает воздух, оглушает меня, и я кричу, хотя голоса нет. Я падаю на землю, бьюсь в истерике, твои руки исчезают, как и голос. Я остаюсь одна на берегу.

* * *

Духи воздуха – сильфы – дружелюбные и спокойные, они могут нанести вред лишь тогда, когда им самим угрожает опасность. Верю ли я в духов? Раньше не верила, но сейчас не знаю, есть ли у меня выбор. Я прокалываю иголкой дни в висящем на стенке календаре и все жду, когда же пустое спокойствие сменится желанием нормально жить. Запах трав очень резкий. Я чихаю несколько раз, только потом отхлебываю немного чая из кружки. Он горячий и не остывает, это похоже на чудо. Мои щеки горят от слез, но на душе спокойно, даже почти хорошо. – Пришла в себя? – мне нравится, как звучит Матвей – намного лучше, чем выглядит. Он смотрит на меня, сидя напротив, но его глаз я не вижу, они полностью завешаны всклокоченной рыжей челкой. В его волосах много мусора, одежда грязная, от каждого его движения в воздух взмывает облачко пыли. Я вспоминаю, как впервые увидела его на кладбище, а потом он каким-то чудом нашел меня, обессиленную, на озере. Я доверилась ему в тот же миг, потому что это был последний шанс зацепиться за эту реальность, не сойти с ума. Я направляю поток магии на свою чашку, чуть остужая чай. – Мне легче, – признаюсь охотно. Лето заканчивается. Я выхожу из этого маленького домика только во время дождя – хоть магия воды и ушла из меня, я все еще чувствую тягу к ней. – Но я постоянно хочу плакать. Одна слезинка падает в мой чай, и я отодвигаю его от себя. – Почему ты плачешь? – Потому что его больше нет. Тебя больше нет, и теперь это точно. Это навсегда. Я повторяю это постоянно, чтобы не забыть. После случившегося на озере я не могла оставлять все так, как есть. Ты губил меня, забирал, я не знала, сколько еще продержусь, потому что все, что происходило, медленно убивало меня. Прощаться с тобой было больно – как будто от меня отрывали остатки конечностей, которые кровоточили с первого дня потери. Но Матвей оказался способен на это. Выкачать магию и излечить меня. Он так и не смог объяснить мне ничего из происходящего. Была ли это лишь моя фантазия или же магия, которую я забрала у тебя там, на кладбище, притянула с собой частичку тебя? Да я и не нуждалась в объяснениях. Я кричала и билась, когда он вытягивал тебя, когда он забирал силу, лишал меня части души, без которой я не представляла своей жизни. Я срывала голос, я пыталась колдовать, но он был сильнее, и, в конце концов, спас меня. Я мало что помню из происходящего в первые дни. Только веревки на моих руках, адскую боль и закатанные глаза Матвея – он словно выпадал из реальности, когда использовал свою магию, применяя ее на мне. Злюсь ли я на тебя? Нет. Никогда. Скучаю ли я? Каждый день, как обезумевшая. За окном зеленое лето пестреет и наливается алым, а я все еще немножечко та, твоя, но также уже другая. Во мне нет воды, во мне только воздух, который всегда был мне ближе. Когда-нибудь я смогу перестать плакать, но эти слезы копились во мне так долго, что пока это невозможно.

* * *

Возвращаться в школу, как ни странно, приятно. Большой двор пахнет свежей краской, землей, из которой выходит влага, а еще воспоминаниями, которые забирают часть моих сил, но я привыкну к этому. Я отдаю куртку в гардероб, надеваю капюшон на голову – привычка. До урока еще двадцать минут, а я забыла наушники. Вижу знакомую спину в коридоре и замираю, боясь даже моргнуть. Мимо меня проходят девчонки из параллельного класса, они бросают на меня взгляды, и я впервые осознаю, что они не выглядят злобно или испуганно. Просто взгляды: немного любопытные, но в целом добродушные и если бы я приложила немного усилий, то смогла бы с ними поговорить. Девчонки отходят, а я снова поворачиваюсь к знакомому силуэту, что стоит, заинтересованно изучая стенд с расписанием. Чтобы подойти, нужно собраться с силами, надавить на горло отвращению к самой себе и досчитать до пяти. – Привет, – я топчусь рядом, только быстро, бегло скольжу взглядом по чужому телу: в порядке. Даже, кажется, вытянулся немного. Кирилл не шевелится, и его взгляд застывает тоже. Так люди ведут себя, встречая злую собаку на улице. Они перестают шевелиться вообще, не провоцируя ее. Я – та собака. Я – тот, кто может напасть, причинить боль или даже лишить жизни совершенно внезапно. Вот, кто я для него. – Я не хотела тебе мешать, просто подумала… Подумала о том, о чем не стоило. Случай на озере мог закончиться худшим образом, если бы я вовремя не погасила очаг силы, если бы Кирилл не занимался плаванием с восьми лет. Он был бы мертв. – Плохая была идея – подходить к тебе. Не знаю, чем я думала. Я прячу руки в карманы, и мне пора уже уходить, идти подальше, не стоять рядом с ним, потому что я не имею на это права. Но даже на расстоянии я чувствую исходящее от него тепло, по которому так скучала. Безумие какое-то. Он не шевелится, потому что боится меня. Теперь я никогда с ним не заговорю больше, потому что даже мой голос вызывает у его страх. – У моего брата сегодня День рождения, – раньше я не называла Семена братом, он мой кузен, но теперь, когда тебя нет, я чувствую необходимость говорить так о ком-то. – Приходи вечером, мы будем жарить сосиски во дворе. Я не жду ответа, знаю – его не последует.

* * *

Кирилл не приходит на День рождения, что вполне предсказуемо. Я стараюсь не думать об этом и нахожу для себя занятия: убираю все твои вещи из комнаты, перекрашиваю стены, занимаюсь с Семеном английским, катаюсь на велосипеде и много сплю. Я открываю для себя еду заново: раньше я не понимала, как много разных вкусов у нас есть. Я влюбляюсь в осень, потому что она уже не жаркая, но еще не холодная. Я будто просыпаюсь ото сна, и мне нравится это пробуждение. В субботу после первой учебной недели ко мне в друзья добавляется девочка из школы. Я знаю ее – она принимает участие во всех мероприятиях, организует школьные праздники, а в прошлом году заставила весь город выйти на субботник. Мне неловко, я совершенно не знаю, как пользоваться соцсетями, потому что создала страницу когда-то давно ради родственников дяди, которым жизненно необходимо поддерживать с нами связь. Я принимаю заявку, после чего меня добавляют в чат. Я ничего не пишу, просто наблюдаю за дружелюбными «привет», которые сыплются на меня, подобно градинам. Они присылают смешные стикеры, котят и просто пишут, обсуждая уроки и новую прическу математички. Я вижу знакомые лица: девчонок, которых встретила в понедельник в коридоре, пару ребят из класса. И Кирилла. Он ничего не пишет, но он там, и у меня на душе теплеет. Я пытаюсь вспомнить, когда мы с тобой были счастливы в нашем красивом, волшебном одиночестве. Мы никогда не были одни, но, да, мы были одиноки, шаг за шагом отталкивая людей. Может быть, если бы я позволила тебе попробовать… Может быть, если бы ты дал мне немного свободы… Я не хочу гадать, что было бы, если бы... Нет ни дня, когда я бы не оплакивала тебя, нет ни одной ночи, когда я бы не видела тебя во сне. И я беру тебя с собой в новую жизнь – немного непривычную, слишком простую, но притягивающую своей легкостью. И ты всегда будешь со мной рядом, мне не нужна твоя сила для этого. Я просто хочу жить за нас двоих, надеюсь, ты мне позволишь?