Над нами смеются навзрыд небеса

      Чёрный сопровождал его, сколько Чуя себя помнит.       Тьма вокруг него чёрная, его мысли — чёрные. В памяти у него вместо воспоминаний чёрная жижа. Когда он закрывает глаза, всё чёрное. Кровь, что течёт по венам, обжигая каждую секунду, чёрная.       Чёрная, чёрная чёрная.       Когда в его жизни появились Овцы, ничего не изменилось, но он научился не обращать на это внимания. Не думать. Даже тогда голос в голове не замолкал, ни на секунду, но Чуя не слушал. У него были обязанности, на нём лежала забота об остальных, он ведь сильный.       — Ты защитишь нас? — мягко спросила Юан, прижимаясь к его руке.       — Да, — кивнул в ответ Чуя, ни на секунду не сомневаясь в этом. Он просто знал, что ничто не сможет сломить его, ничто не может быть выше него. Голос всегда это шептал.       — А ты точно сможешь? — склонила голову на бок девочка, смотря на него внимательно-невинным взглядом.       Голос в голове рассмеялся, сухо, злорадно, он говорил что-то ещё, но Чуе было плевать. Он научился не слушать.       А через год ему воткнули нож в спину. Жители королевства восстали против своего рыцаря, на голову которому нацепили корону, только почуяв в нём угрозу. Чуя закрыл глаза, и всё снова стало чёрным. Голос всё не замолкал.       Мори Огай был чем-то новым. Не сильнее Чуи, нет, — нет ничего сильнее Чуи — он был кем-то равным. И, в отличии от него, он самостоятельно взял в свои руки корону.       Портовая Мафия прибавила к чёрному красный. Как реки крови чужих, что он проливал по приказу короля. Голос в голове недовольно скалился на эти мысли, но ему плевать, потому что он не против оставаться рыцарем. Мори смотрит на него с легкой улыбкой, в его глазах каждый раз переливается одобрение и спокойствие. Он говорит — учит — а Чуя слушает. Он доволен своим королём.       Коё тоже была чем-то новым. Не равной ему, но сильной. И непонятной.       Она учила его многим вещам, и Чуя с благодарностью впитывал всё в себя. Со временем непривычное «анэ-сан» стало чем-то естественным, а вечерние посиделки за чашкой чая успокаивали. Иногда анэ-сан гладила его по голове, перебирала рыжие пряди, и улыбалась непонятной ему улыбкой. Когда Чуя не мог засыпать, она заставляла лечь себе на колени и тихо напевала себе под нос. Чуя не понимал, но голос затихал в эти моменты.       Позже он понял, что странное щемящее чувство, которое он испытывает к анэ-сан называется любовью. И что анэ-сан тоже любит его, но гораздо сильнее, чем он её. Так ему сказал король, а королю Чуя верил.       Дазай в его жизни был очередным чёрным пятном. Он был гораздо чернее Мори, но недостаточно, чтобы сравниться с его кровью. Дазай вёл себя вызывающе, в нём ни капли уважения, будто он выше, и может это так, но Чуе плевать, потому что Дазай просто чёрный. Он его совершенно не понимает. Не понимает желание умереть, потому что он, Чуя, должен жить, ему не нужны причины. Так сказал голос.       Чуе плевать до сих пор, пока Дазай не начинает к нему лезть. Дразнить, оскорблять, нарываться на удар в челюсть. Ненависть и злость, что живут внутри него понемногу вырываются наружу, и они тоже чёрные-чёрные.       Чуя вообще соткан из ненависти и злости.       Дазай тоже его не понимал, Чуя знает это, но, в отличии от него, шатена это только веселило и будоражило.       Со временим он привык. Так и не смог понять, но успел изучить и пристроиться. Они оба привыкли и работали до отвратительного прекрасно. Король был доволен, и Чуя молчал.       Пока не случилась первая Порча.       Чуя умирает каждый раз, когда использует Порчу. Его кровь, чёрная кровь, берёт вверх, а голос в голове звонко хохочет. Этот звук Чуя знает слишком хорошо, но Порча будто разбивает в дребезги тонкие стены у него в голове, и смех буквально давит на мозг. Чуя плывет в черноте, уступая своё тело безумию и ярости. Он умирает, но именно в этот момент он свободнее, чем когда-либо. И Чуя это ненавидит, потому что даже его свобода заляпана отвратительным чёрным цветом.       Дазай затыкает голос. Каждый раз, одним прикосновением, он просто затыкает безумный хохот и зловещий шёпот. Он вряд ли понимает это, но Чуя вздыхает, когда чужие пальцы обвивают его запястье.       На этот раз Дазая возненавидел голос. И Чуя его понимает, ведь его жизнь в руках этого ублюдка.       Третий раз не такой тяжёлый, Чуя всё ещё в сознании и даже может подняться. Кровь собралась у него во рту, капала через нос и уши, а кости вопили от распирающей боли. Колени, которыми он упирался в грязную землю, дрожали от напряжения.       Дазай сидел напротив него, прижавшись своим лбом к его. Дождь всё лил с свинцового неба, пригвоздив их к земле. Дазай шумно дышал ему в лицо, бинты на глазу сползли вниз, а тяжелые капли размазали кровь по его щекам. Глаза у него горели, а на дне зрачков танцевали всполохи огня. Безумные, обжигающие.       Дазай касается своими губами его, забирает дыхание, зарывается рукой в спутанные рыжие пряди, а другой касается шеи. Языком скользит внутрь, обводя зубы, касается нёба, и отстраняется на несколько миллиметров, с чужой кровью на губах. Чуя смотрит в карие глаза, затуманенные, в которых мелькает это странное обожание. Сглатывает вязкую слюну, а после тянется к нему сам. И ненавидит Дазая, потому что кровь у него на губах красная, а когда Чуя закрывает глаза, темнота не кажется настолько чёрной.       Но Дазай уходит, и голос в голове снова взрывается хохотом.       А чёрный всё так же сопровождает его.