Омут

      Обычно в коридорах одного из центральных офисов МВД северной столицы достаточно тихо.       Полковник Гебель, носивший весьма старомодное имя Густав Иванович, тишину ценил прежде всего. Ведь она на лад рабочий настраивает, ассоциируется в определенном смысле с дисциплиной, да мыслить позволяет продуктивнее. Собственно, никто из его подопечных с идеей такой и не спорил — глупо было и без толку совсем. К тому же, начальнику поперек высказываться не хотелось вовсе. Вид у него был уж грозный больно; такие при дворе царском, должно быть, служили раньше: выправка идеальная, устав чтят и отделы, как полки, в порядке строгом держат.       Все знает, все видит и рассудить может, случись что.       Происходили, правда, иногда оказии из ряда вон выходящие. В основном, из-за одного и того же человека, с которым полковник, если честно, устал уже бороться и беседы проводить на тему характера, поведения и прочей чепухи — что он, в конце концов, мальчик маленький таких формальностей не понимать?       Нет. Конечно нет.       Мальчиком тридцатидвухлетнего капитана Пестеля совсем не назовешь. Но вот и взрослым человеком тоже не всегда окрестить получается.       Перед Густавом Ивановичем очередной рапорт о переводе, четвертый или пятый по счету, не помнил уже, на который (по сравнению с самым первым) смотрит он устало и без необходимой толики удивления. История повторяется вновь и, кажется, вовсе превращается в один поганый нескончаемый замкнутый круг: дают капитану рядового на обучение, проходит некоторое время, и вот уже несчастный новобранец спешит в другое отделение перевестись, лишь бы больше с тираном эдаким дела не иметь.       Работник-то хороший, Пестель этот ваш, Павел Иванович. Только ладить с новичками у него из рук вон плохо получается. Что уж он там говорит или делает — одному богу известно; однако Гебель не был уверен, что тому терпения еще хватало из канцелярии своей небесной за этим нескончаемым бардаком наблюдать.       Сам-то едва держится.       Срабатывается капитан только с другом своим, равным по званию, Сергеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом. С одной стороны, казалось бы, чего проще: поставь их вместе дела раскрывать — мороки знать не будешь. В отделе шума и скандалов поубавится, а раскрываемость повысится. Но с другой — выпускников, только что в подчинение поступивших, должны обучать оперативники опытные, толковые. Подготавливать, так скажем, новое поколение, а не работать друг с дружкой, от мира абстрагировавшись. Были, разумеется, и другие сотрудники; только занятые все. Вот оставшимся и, главное, открещивающимся от «развлечения» такого, приписать кого пытались.       Зря только, видно, время тратили.       И если ситуацию Муравьева Густав Иванович еще понимал, то вот к Пестелю вопросы определенные возникали.       — Очередной рядовой и снова с жалобой.       Полковник, едва вздыхая, откладывает исписанный точно в спешке кривым почерком лист в приготовленную папку, даже не удостаивая провинившегося капитана изнуренным взглядом. Мужчина, по струнке вытянувшийся, лишь плечами передергивает и губы кривит — знает, что скажут опять. О некомпетентности, может, излишней резкости и нетерпимости, да еще о непрофессионализме (это он-то не профессионал?).       Не первый же раз с проблемой такой дело имеют.       — Второй за месяц, Павел Иванович. Даже не за полгода, как раньше. Что мне вот делать с вами прикажете?       Перспективу увольнения откинули уже давно — кадр редкий, с подготовкой хорошей, аналитическим складом ума и невероятными стратегическими способностями.       Поменьше, конечно, несдержанности этой, и вот точно цены бы не было.       Пестель молчит на удивление. Понимает, видно, что ситуация-то вовсе не в его пользу складывается (вновь), однако и менять что-то не спешит — начальник и без его «утешительных» обещаний продумал все давно. Не даст никого на обучение еще с годик, потом решит, что подопечный нерадивый исправился, сделает еще одну попытку, опять перевод новичка согласует, вызовет к себе нотации почитать, да и, глядишь, совсем дело это гиблое забросит. Муравьеву вон вообще никого не поручали, так он живет припеваючи, настроение ни себе, ни окружающим не портит. Работать с ним больно приятно — толк знает, сноровка есть и навыки нужные. Всегда уверенным быть можно, что не спасует и не растеряется в сложной ситуации, спину прикроет в случае чего или же сам под пулю подставится, глазом не моргнет. Были бы все такие в отделе — давно бы уже уровень преступности снизили до минимальной планки. А сейчас что?       Ощущение такое, будто они вдвоем за всех и пашут.       — Вы с Сергеем Ивановичем, кажется, по серийнику нашему нащупали что-то?       — Так точно.       Голос звучит бодро, уверенно, будто и не было претензий никаких. Гебель хмурится едва, наконец взгляд тяжелый на подчиненного поднимая. Радуется поди, что от очередной ноши избавился. Еще бы. А может…       Может с Муравьевым все-таки поговорить насчет новобранцев? И правда, не вечно же они с Пестелем одни сидеть будут.       — Вот и разбирайтесь, значит, с ним пока. Посмотрим как дальше дело пойдет; на этой неделе снова пару человек пришлют. Тоже по переводу, правда. И уж будьте добры, Павел Иванович, в руках себя держать. Вы, все же, представитель закона, и давно уже не мальчишка. Замашки хулиганские оставьте.       — Будет сделано.       Капитан коротко усмехается, спешно покидая кабинет начальника.       Ну да, как же, сделано будет. Так он и поверил.

***

      С Сережей Пестель сталкивается в коридоре.       Он едва успевает закрыть дверь за собой, когда друг в спешке на ходу впихивает ему китель и почти что волоком тащит за собой, проворно ухватив за рукав рубашки. Что капитан отметить успел, так это глаза горящие; случилось будто что важное. Однако подобным действиям он сопротивляться и не думает — привык и знает, что по пути все разъяснят.       — У нас вызов срочный — засветился наш приятель на камерах. Пробили его по базе, досье нашли. Если помнишь, пару лет назад дело Сазонова закрывали; пятерку впаяли, а его досрочно выпустили.       Удачно задержались на работе, называется.       — Намекаешь на рецидив? — Паша вскидывает брови, застегивая золотистые пуговицы пиджака.       Сдался он ему сейчас конечно на задержании-то; но устав (в лице Густава Ивановича) обязывал. Ну и черт с ним, на месте, если что, разберется.       Муравьев на предположение согласно кивает. Живые дела* попадались редко, особенно когда преступник вел себя так неосторожно. Еще реже всплывали расследования с уже знакомыми лицами: после отбытия срока такие кадры предпочитали менять места пребывания, а не продолжать на одном участке действовать. В любом случае, на данный момент это, пожалуй, значения особого не имело — по камерам видно было, что Сазонов точно жертву новую выискивает: слоняется бесцельно по парку, на прохожих пристально посматривает. С одной-то стороны и ничего такого вроде; если бы им только утром отпечатки с прошлого места преступления не подтвердили, вот все и совпало. Было, разумеется, и еще одно «но» — по сообщениям, он за подростком одним увязался вчера вечером. Квартал прошел, в метро проехал пару станций, потом несколько улиц на дистанции внушительной двигался. То ли место жительства узнавал, то ли маршрут просчитывал. А сегодня недалеко от того парка крутился, поджидал уже точно.       Решится ли действовать сейчас — не ясно, однако промедление будет вещью непростительной.       — Значит дослед** организовывать нужно будет. Потянуло же мужика второй раз на одни и те же грабли. — Паша хмыкает недовольно, игнорируя неодобрительный взгляд со стороны. — А у нас потом работы бумажной немерено. Не живется же спокойно, а.       Они садятся в машину примерно в десять минут восьмого.       За окнами темно уже. Фонари давно освещают ленту дороги, а грузные тучи, сгустившиеся над городом, то и дело грозятся покрыть землю первым снегом. Начало ноября в Петербурге холодное в этом году, промозглое. Ветра стихают только под самое утро, а к обеду реветь с новой силой начинают; да так, что голова уже кругом идет. Солнышка последнее время тоже видно не было — небо все белое, как лист бумаги, чистое. Но лучше от этого вовсе не становится. Будни, серые и скоротечные, «скрашивала» только формалистика: разбор документов, расчистка старых «глухарей» или выполнение отчетного плана.       Самое главное, с чем нужно свыкнуться в такой работе — рутина. Оперы, конечно, на дела выезжают, да. Но случается подобное не каждый день и отправляют, разумеется, не всех сотрудников. Да и вызовы, в большинстве своем, пустяковые, вроде бытовух, поэтому народа много для разбирательств не требуется. Сейчас большую группу захвата тоже было высылать не за чем — преступник одиночка, методы его знакомы, да и вылилось бы это в неразумную трату сил.       Двух опытных человек было вполне достаточно для задержания такого характера. Особенно учитывая то, что оба в прошлом дело Сазонова и вели.       На месте нужном, возле парка, где подросток и его преследователь должны будут пройти, машина оказывается в семнадцать минут девятого. Служебку брать было бы глупо — внимание лишнее привлекать, да шумиху создавать только; а вот Пашин черный Nissan смотрелся вполне неприметно. Китель, как и ожидалось, за ненадобностью оказывается на заднем сидении, уступая место обыкновенной косухе. Таких типов только в гражданском и ловить, если не хочешь забег с препятствиями на длинную дистанцию устраивать. Муравьев мысль эту тоже разделяет, однако куртку привычную накидывать не спешит — мало ли и так побегать придется. План захвата продуман уже давно и всегда остается примерно одним: если преступник старается скрыться, то Сережа следует за ним, а Паша ищет более оптимальный путь, чтобы срезать и вовремя подстраховать.       — Слышал, от тебя стажер очередной ушел.       Двадцать три минуты девятого.       Пестель глухо фыркает на высказывание друга, отворачиваясь к окну. Момент напряженный разбавить хотелось невероятно, он не спорил. Но, черт возьми, не такой же темой!       — Ага. Гебель все удивляется, видимо, как ты еще не сбежал.       — Иммунитет, Паша, на тебя выработался. Так ему в следующий раз и передай.       — Сам передашь, когда тебе наконец впихнут кого-нибудь.       Фраза с языка срывается неожиданно, резковато, и сразу заставляет пожалеть о произнесенном. Отвечать собеседник не спешит. Провожает только взглядом группу студентов, парк покидающую, да вздыхает как-то тяжело. Аж не по себе становится, зря разговор об этом завели и правда.       — Он знает, что я вряд ли решусь работать с кем-то, кроме тебя. Стажеры неопытные, проблемные очень. Вспомни, как все закончилось в прошлый раз. Не собираюсь в таких мероприятиях больше участие принимать.       Оба замолкают.       Паша не находит что бы такого ответить ободрительного и дельного, ведь в голову лезет только что-то банальное до ужаса вроде: «все будет иначе». «Все будет иначе»? Правда? Ему-то откуда знать. Он не телепат какой для таких громких утверждений и за людской характер не ручается. Мало ли что произойти может и кого к Апостолу приставят опять. О том, что из этого выйдет он тоже понятия не имел — посмотреть хотя бы на собственную ситуацию. Поэтому молчание, пожалуй, было самым лучшим и оптимальным выходом.       И Сережа это тоже прекрасно понимал.       В девять тридцать две оба капитана начинают уже сомневаться в верности данной им наводки: не было видно ни Сазонова, ни какого-либо подростка — все давно разошлись. Однако уже минут через шесть-восемь происходящее заставляет мысли такие откинуть: на горизонте появляется темноволосый кучерявый мальчишка, школьник или младшекурсник, задержавшийся, по-видимому, на дополнительных занятиях, а на противоположной аллее, мрачной и неосвещенной, показывается какой-то субъект.       — Наш?       Пестель щурится, стараясь рассмотреть силуэт.       Какая интересная штука выходит всегда: своего преследователя ты видишь в большинстве случаев минимум дважды — когда он изучает твой маршрут и уже при нападении. Преступники планировать все любят, редко спонтанно действуют; нужно быть уверенным, что жертва отпор не даст. Сливаются с толпой, по пятам следуют. Но кто на это внимание-то обращает? Паренек же успешно минует темный участок, даже не замечая как незнакомец вырастает за его спиной — в наушниках играет громкая музыка, а в голове явно возникают строчки очередного насмешливого стишка. Ему не до мелочей; уж явно не до таких, что в этот вечер с ним может произойти нечто непоправимое прямо здесь и сейчас.       — Определенно. А теперь… Подожди, их разве двое?       — Что?       Муравьев указывает на еще одну фигуру, светловолосого юношу, целенаправленно спешащего в сторону парочки. Для прогулок на свежем воздухе сейчас, вроде, время уже совсем не то, да и темно вокруг. А вот для сообщника какого — самое оно; двигался больно уверенно. Сережа резко выскакивает из машины, не дожидаясь условленного момента. Выскакивает ровно тогда, когда мужчина собирается замахнуться. Паша же, так и не выпуская нового персонажа этой заварушки из поля зрения, подлетает следом, однако оба вмешаться так и не успевают — замирают только, с неверием наблюдая за происходящим.       Молодой человек хрупкого телосложения вовремя оказывается возле преступника и отточенными движениями перехватывает его руку в районе плеча. Как знал, что тот делать собирается. Момент — и тело Сазонова грузно валится на землю, что, наконец, и привлекает внимание испугавшегося неожиданной возни за спиной подростка. Однако этим только дело не заканчивается: странный незнакомец что-то вкрадчиво начинает объяснять поверженному, от чего на лице последнего с невероятной скоростью меняются эмоции.       Непонимание, агрессия, удивление…       — Это что еще за ребенок индиго.       Пестель первым оправляется от увиденного, несильно пихая озадаченного коллегу в бок. Дело это находилось в их и только их юрисдикции, а соответственно какое-нибудь другое отделение направлять своих сотрудников не должно было, да и никто не просвещал о планах захвата. На своего юноша тоже мало смахивает — зеленый еще совсем, неопытный, вряд ли бы на него одного такое серьезное дело повесили.       А для случайного прохожего слишком подготовленным оказался.       — Вызывай наших, пусть отвезут мальчишку домой, показания возьмут и с прочими формальностями разберутся. У нас с тобой, видимо, ночка интересная намечается.       Слова Сергея Ивановича сарказмом сочатся, да только он сам темнее тучи. Хмурится, глаз не сводит с белобрысого паренька. А тот будто взгляд капитана на себе чувствует: отвлекается на секунду, улыбается ему, ярко-ярко так, и головой мотает. Мол, что же стоите без дела, если преступник ваш еще не в браслетах.       Будет он командовать тут.       Муравьев стискивает зубы и сдвигается, наконец, с места в их сторону, кидая лишь уже занявшемуся звонками Паше тихое «и Гебелю сообщи». Незнакомец подозрительным казался хотя бы потому, что как-то уж очень удачно на планируемом месте происшествия возник. Будто знал что-то. Да и пара слов, брошенная тихо преступнику, доверия не вызывала — говорил так, будто знакомы давно были. Значит о формальностях каких договаривались. Улыбка с тонких губ незнакомца так и не сходит, что, в некотором аспекте, нервировать начинает. Что за цирковое представление они здесь устроили?       — Вечер добрый, товарищ капитан.       Неожиданная осведомленность не нравилась Муравьеву все больше.       Китель в машине видел?.. Вряд ли; вроде, вообще с другого конца парка пришел.       На высказывание он старается не реагировать, пропуская мимо ушей; только молча застегивает наручники на запястьях преступника, удерживаемого до сих пор неожиданным помощником. Щуплый больно; Сазонову ничего не стоило ему отпор дать. Почему не сделал этого? Попыток вступить в разговор больше не делается: юноша с искренним любопытством наблюдает за манипуляциями Сергея Ивановича и уже потом переключает внимание на подъехавшую машину патруля. Удивительное дело, еще и скрыться не стремится. Вынюхивает что-то?       — Ты кто такой и о чем с ним шушукался?       Пестель возникает неизбежной опасностью за спиной мальчишки совершенно бесшумно, лишь только по ту сторону телефонной трубки слышатся короткие гудки. Мужчина ловко хватает его за края расстегнутой куртки, крупно встряхивая. Зеленые глаза, потемневшие от раздражения, вызванного, видимо, всей этой нелепицей, будто в самые потаенные уголки души смотрят, выцепить что-то пытаясь.       Не там ищите, капитан.       — Разве это имеет значение? Кажется, тому мальчику угрожала опасность; хотите сказать, что на моем месте вы бы поступили иначе?       — Ты мне зубы не заговаривай, пацан. Подозрительно вовремя в местах таких гуляешь.       — Это вас не должно касаться.       — Но касается, представь себе.       Сергей Иванович головой едва мотает. Перегибаешь, мол. С Пашей часто случалось такое: наговорит всего, а потом урезонивать приходится. Прямолинейный он; не любит недосказанностей всех этих и со своей стороны в том числе. Пестель кивок отмечает, притихает даже. Смотрит только искоса, будто еще что сейчас выкинет.       — Вам придется проехать с нами для дальнейшего внесения ясности в произошедшее.- Муравьев очередное высказывание коллеги опережает, чем тут же привлекает внимание светловолосого.       — Ясности? Вы сами все видели. Тот амбал хотел напасть на ребенка, а мне удалось это предотвратить.       — Ага. Очень своевременно ты это понял, еще до самого нападения. Видели мы, как и когда ты туда метнулся.       Павел Иванович скалится ехидно, и ничего хорошего это отнюдь не означает. Решает больше времени не тянуть и не церемониться: парень не сопротивляется, конечно, однако браслеты новые на запястьях его застегиваются тут же; так, для благонадежности. Потом беднягу под руку крепко подхватывает, встряхивает едва и в сторону машины уводит без единого комментария — обычный процесс для незнакомца; видно, привык.       Сережа прав был: ночка явно интересная выдастся.       В офисе ситуация, на первый взгляд, не проясняется ни на мгновение.       Приезжают они в девятнадцать минут двенадцатого, чему дежурный, заполняющий кроссворд, даже не удивляется. Гебель, по его словам, тоже вот-вот объявиться должен был — сам взглянуть хотел на «сообщника». Смутил возраст, видимо, да заинтересовало где с Сазоновым пересечься могли: мало ли сеть у них по городу есть или еще что. Помнится, накрывал их отдел одну такую года три назад; ничем хорошим не закончилось только. Ситуация там преотвратительная произошла, оправиться все никак не могли. Порядки теперь, вот, ужесточили, да подозреваемых до победного «дожимать» любыми способами приходилось. Ну это же ради безопасности, так? Здравое решение закинуть мальчишку в допросную приходит уже без двадцати, а ровно в двенадцать Сережа, почему-то, сам решается начать его раскручивать, начальства не дожидаясь.       Ему, знаете ли, тоже спать хотелось; быстрее начнут — быстрее закончат.       Паша к идее относится одобрительно, даже сам рвется дело это решать, однако товарищ его осаждает — спугнет еще темпераментом своим. Хотя, по выдержке мальчишки такого не скажешь: не очень-то все эти пестелевские заскоки его напрягали или тревожили. Припугнуть пытались, за шкирку потрясли, а реакции привычной не последовало. Страха в поведении не читалось; только флегматичность какая-то странная, на мысли сомнительные наводящая. Либо привык, либо крепче был, чем казалось.       И если последнее предположение верно, то Сережа нехотя мог бы отметить свое восхищение.       Молодые, обычно, самые впечатлительные, реагируют на допросы и угрозы бурно. А этот сидит, осматривается с нескрываемым интересом, особо не переживает; на стекло двойное часто косится — ждет, видать, когда придут разбираться.       — Ваши имя, фамилия и отчество.       Муравьев на парнишку смотрит из-под бровей пристально, глаз зеленых не отводит. Да и тот не лучше — уперся невинным взглядом, рассматривает будто, молчит все. Сказать-то по сути не о чем — все сами на месте видели, а теперь раздувают проблему из произошедшего. Но он знал. Понимал, что на допрос увезти могут, ситуация и правда подозрительная вырисовывалась. Объяснить вот не получится — не поверят ведь. На губах улыбка легкая сама по себе возникает, а в голове мысли отвлеченные, с сидящим перед ним капитаном связанные.       Красивый ведь.       — Бестужев-Рюмин Михаил Павлович. А вас как зовут?       Вопрос намеренно остается проигнорированным.       Сергей Иванович лишь форму заполнять начинает. Не отрывается от листа этого треклятого, а Миша — от изучения чужого лица. Черты у него больно правильные, острые, отточенные, как у скульптуры какой, ей богу. Кожа бледная, мраморная будто, пальцы тонкие, кончик носа вздернутый едва; глаза только огоньком живым горят. Строгим, но менее недобрым, чем у того, второго.       Неужели как в шутке этой старой, хороший и плохой копы?       Тогда ему определенно повезло сейчас.       Капитан еще пару формальностей уточняет, про себя удивляясь только: мальчишка собственные данные скрыть не пытается. Может понимает, что докопаются до истины в любом случае и смысла все усугублять нет? Нового ничего не рассказывает, правда, но на вопросы отвечает охотно. Точно план какой есть. Отмалчивается только на единственный момент — как узнал про возможное преступление. Сидит взгляд потупив, шнурки на кедах рассматривает да плечами пожимает. Никак, говорит, в нужном месте, в нужное время. Сереже ответ не особо нравится, а вот Пестеля не устраивает и вовсе. Он уже собирается дело в свои руки брать, как в коридоре где-то раскатистым громом раздается голос Гебеля, а затем появляется и он сам. С минуту начальник рассматривает взъерошенного юношу, хмурится, а потом неожиданно и как-то по-отечески улыбается ему.       Это что еще за шутки?       — Хорошо, что вы успели познакомиться с нашим новым сотрудником. И руки ему освободите, орлы, неудобно даже как-то перед человеком.