важна не смерть, а готовность умереть

дазай уже четверть часа выкуривал одну за другой на балконе их квартиры, наблюдая за тем, как опускается за крыши домов солнце на этом зимнем, затянутом пеленой небе. временами он онемевшими от холода пальцами отстукивал по деревянным рамам ритм какой-то детской песни. спокойствие не приходило. зато нарастала тревога, по мере которой мысли от бытовых по типу, сколько пачек сигарет ещё осталось в комоде, перетекали в навязчивые мысли о том, покончит он собой, несясь головой вниз, или просто сделав шаг с этого окна. когда очередной бычок отправился в пепельницу, в замке входной двери трижды провернули ключ и вошли. дазай и глазом не моргнул. ода нашел его в том же положении, в котором он пребывал до его возвращения — ноги запрокинуты на подоконник, руки опущены и безжизненно свисают, почти касаясь пола, взгляд устремлен куда-то вдаль, но ничего не выражает, на губах застывшая ухмылка. кучки пепла вокруг указывали на то, как долго он здесь находится. — угостишь? — последняя, — сухо ответил дазай, у которого из кармана торчала полупустая пачка. ода сел на пол, скрестив руки на груди. грязно-зеленая рубашка выглядела серой при свете заходящего солнца, она была помятой, как и её владелец. мешки под глазами не проходили, кажется, с прошлой зимы, а отросшие волосы мягко спадали ему на глаза. и тем не менее, он выглядел превосходно. карие глаза горели медовым, пропуская солнечные лучи, легкая щетина придавала ему красоту первозданности и твёрдой воли. от него пахло чем-то хвойным, вероятно, лекарством, которое он пьёт, чтобы облегчить хронические боли в теле. от этого запаха у дазая кружилась голова. — только не говори, что вернулся за тем, чтобы смотреть на меня сейчас с укоризной. — дазай, — начал было одасаку, но повышающийся голос дазая прервал его. — я и без тебя прекрасно справлялся, завтра за новой верёвкой пойду. — прости меня. — что? — ты слышал что. дважды повторять не буду. дазай ощутил прилив ранее неизвестного ему чувства. чувство это было стыдом. от этих простых слов из уст одасаку он ощутил себя провинившимся ребёнком. прошлой ночью уйти из жизни казалось таким простым и правильным, какая разница, что будет после него? но видеть одасаку таким — разбитым, не способным поднять на него, дазая, глаз, даже измождённым — всё это было выше него, всё это заставляло переосмыслить свой уход. ведь как он мог даже на минуту захотеть оставить его одного? тем временем одасаку просил прощения. в конце концов, думал он, у каждого из нас есть только лишь жизнь, и ничего кроме неё, и все мы вправе от неё отказаться. кто он такой, чтобы винить осаму? дазай подумал, что если сейчас сменить тему — всё станет как раньше. они оба сделают вид, что ничего не произошло. если очень захотеть, в это даже можно поверить. — ода, я уже давно ничего не чувствую. — этим ты объясняешь свою тягу к смерти? к тому, чтобы отнимать жизнь у других и самого себя в том числе? — а что, если да? я не хочу жить в мире, где мы позволяем себе забывать о приближающемся логическом завершении нашего существования. я верю, что жить нужно на грани. а ты? что-то чертовское заблестело в глазах юноши. то, с каким вызовом он говорил все эти вещи, понижая голос вновь и вновь, на ментальном уровне сокращало между ними дистанцию. — а ты, одасаку, пробовал ли ты ходить по лезвию ножа? ода отвечает ему, выдерживая зрительный контакт, не колеблясь, на выдохе, словно ответ на этот вопрос всегда находился где-то там — под нёбом. — каждый день я боюсь, что сорвусь с него вниз. дазай, удовлетворённый такими словами, резко выпрямился и оттолкнувшись слабыми руками от подоконников, в доли секунды очутился лицом к лицу с одасаку. облачка пара из их ртов смешивались в одно, а зрачки одного неотрывно изучали зрачки другого. по ощущениям это длилось как минимум минуту. — позволь угадаю. сейчас ты на грани, дазай? — мы оба. сердце у дазая колотилось, как у больного. запах леса, который повсюду приносил за собой одасаку, ударял куда-то в затылок. тогда дазай по-мальчишески просто и коротко поцеловал его в уголок губ, после на мгновение задержавшись возле его лица, прежде чем уйти. и все-таки, он был чёртом, думал про себя ода.