Аллегория раскаяния

Вода бьет по темени и ушибленному затылку, предельно горячая, похожая на сыплющийся гравий. Это только по первости так неприятно, стоит чуть потерпеть, и она расслабит, разогреет кожу и мышцы. Стив упирается рукой в стену, переступает немного, склоняя голову и подставляя обжигающей воде плечи и спину. Было бы намного лучше, если бы Баки был с ним, но, видно, Стив этого не заслужил сегодня. Он в курсе, что облажался. Ну ладно, он просто охренительно облажался, но он правда не знал, что там взрывчатка. А если бы там были еще заложники? Ну подумаешь, пара синяков, да ребра слегка помяло, Наташа на тренировках сильнее наваливает, ну блинский же блин, чего так злиться? В принципе-то, Роджерс все прекрасно понимает, у него самого башню рвет, когда Барнс, со всей своей экс-гидровской непосредственностью творит какую-нибудь херню, вроде расстрелять кабину вертолета, повиснув на шасси этого самого вертолета. На высоте в полторы сотни метров. Цирк дю Солей с гранатометом, блядь. Стив закрывает глаза и задерживает дыхание, позволяя воде бить прямо в лицо. Плохо то, что Баки даже не ругался. Вообще как-то притих, хотя вот уж он за словом в карман не лезет. Стив всегда много нового о себе узнает в такие моменты. И всегда поражается количеству доступных Барнсу языков. О, это было феерично, когда Баки орал на Роджерса по-польски. Тот понимал, что стоило бы встать по струнке и сделать самое искренне-виноватое лицо и вообще не отсвечивать, но черт, это звучало так уморительно. Все эти пш-мш-вш-бжмзску, что через пару минут Стива прорвало на истерический воющий смех. Как вообще можно сказать что-то серьезное на польском? Барнс тогда так охренел от этого приступа, похожего по звуку на спаривание осла и гиены, что сразу прекратил ругаться. Даже воды принес. Даже в стакане. Только в руки не дал, а вылил на голову. Было чуть обидно, но весело. А потом еще и горячо стало, когда Роджерс, толком не отсмеявшись, рванул на Барнсе штаны и взял член сразу до горла, облапив за задницу так крепко, что едва не свалил на пол. С волос капала вода, очередная обломавшаяся смерть подкалывала дурного хмелька в кровь, Баки стонал сквозь зубы, цапнув пятерней за затылок, зло и резко толкался в глотку, жизнь была непередаваемо прекрасна. Стив стоял под душем и с тревогой понимал, что сбить барносово возмущение минетом в этот раз не получится. Уж больно тяжело тот молчал по дороге с базы, от него прямо морозило, как из открытой дверцы холодильника. Что внушало не страх, конечно, но некоторое опасение. Роджерс выкатился из душа только минут через двадцать, прямиком в напряженную тишину квартиры, такую плотную, что было слышно, как тикают старые уродливые часы в прихожей. Было тревожно, темно и зябко. Но Баки был здесь, Стив его чуял всем телом, и пошел за этим чутьем, как за ниткой мифической царевны. Только вот Роджерс шел не к выходу, а к Минотавру. Минотавр тут же дал ему подсказку — нитка завибрировала в такт тихому звонкому стуку металла о стекло. Стив покрался на звук, приманенный им, в темноте. В ловушку. Баки нашелся в спальне, в кресле придвинутом к стене, прямо напротив изножья кровати. Весь в черном, с забранными в высокий узел волосами, и тумблером с виски в левой руке, по которому он постукивал безымянным пальцем в ровном ритме, как метроном, как отсчет до взрыва. /тк-тк-тк-тк-тк/ И вот это все: кресло напротив кровати, Барнс, раскинувшийся в нем, его обнаженные руки и открытая шея, его широко расставленные ноги в тактических ботинках, попирающие светлый ковер, будто тушу только что убитого медведя — это выглядело как порно. Баки был весь как порно. Всегда. /тк-тк-тк/ Роджерс отвлекается, моргает. И видит, на что раньше не обратил внимание. В правой руке у Барнса висят ленивыми петлями давно заброшенные ремни от старого щита Стива. Те самые. /ка-бум!/ Стив моментально вспоминает тот день — безумный, неожиданный, долгожданный первый раз с Баки, там, в Ваканде. Сумасшествие, с легкой руки Барнса, сожравшее их обоих тогда с потрохами. Как кипятком под кожей окатывает от этого воспоминания, внутренности встряхивает, будто на отвесном скате русских горок. Кровь отливает от мозга, вскипая в паху, оставляя на месте Стива только определенный объем возбуждения в воздухе, упакованный в разгоряченную кожу. Баки оглядывает его с головы до ног, неторопливо, внимательно, ледяная тень мелькает на дне суженных зрачков. Он не двигается, и Стива как расстреливает от всего этого: его прозрачные глаза, мягкий барочный контур ярких губ и резкие углы скул, расслабленность позы, ее давящая монолитная тяжесть, золотые блики на матовом черном. Все, что Стив видит, превращает его в решето. Он, наконец-то, сдвигается с места, блеет что-то вроде «а тебе идет, когда волосы вот так», и машет вокруг головы, изображая абстрактную фигуру. Барнс ухмыляется, манит ладонью со словами: — Давай-ка ты мне вот это отдашь, — и стягивает полотенце со стивовых бедер. И это тоже так напоминает тот раз, что в глазах темнеет. — У тебя фетиш на полотенца? — пробует шутить Роджерс, чтобы хотя бы сделать вид, что он все еще способен соображать. На самом деле — нет. — А у тебя фетиш на доведение меня до ручки? — отбривает Баки, и явно шуточка не зашла. Стив пытается еще что-то брякнуть, но под неподъемным взглядом даже не раскрывает рта. Барнс поднимается, оказываясь вплотную — февральская гроза, от которой не укрыться и не убежать, — прихватывает внезапно левой рукой за подбородок, Стив не успевает даже моргнуть, и держит, ощутимо надавливая пальцами: — Давай ты сейчас меня немного послушаешься, да? Не будешь пиздеть, выебываться, строить сложное ебло и все, что ты обычно делаешь, когда не надо, — металлические пальцы поглаживают по коже, обманчиво ласково, мягко, в тон голосу, — и гонор свой прибери ненадолго, ты же можешь? Можешь немного побыть хорошим, да, Стив? И не выносить мне, блядь, мозги всей неописуемой хуйней, которую ты творишь, — на последних словах Баки уже рычит, его злость капает с губ, как растопленный воск, оставляя на стивовой шее красные пятна. Стив перед ним голый, босой, прибитый к ковру возбуждением и взглядом Баки, вздрагивает и задевает головкой члена пряжку ремня на его брюках и это, как щелчок, болезненно. — Поцеловать где болит? — елейно мурлычет Барнс, и Стив скулит: — Бак, это вот жестоко. Тот сдавливает пальцы, и чеканит в ответ: — Ну, если ты только так понимаешь,— он целует контрастно мягко, тут же отталкивая от себя на полшага, продолжая удерживать одной рукой. — Баки, это садизм, — тянет Стив, развернутый хозяйской ладонью лицом к кровати. — Нет, Роджерс, даже близко не лежало. Но если ты будешь продолжать, я тебе такое устрою, что упавшая на твою тыкву стена покажется тебе легким массажем. Усек? Не стоит, сопляк, закладывать мне в голову идею, что тебе необходим строгий ошейник. Хотя... Как тебе идея, м? Шури сделает. Такой же, черный с золотом, и магнититься будет прямо к моей ладони, чтобы ты даже на полметра не мог от меня отойти. Хочешь ошейник, Роджерс? Тебе пойдет. Боже, малыш, как это будет на тебе смотреться. Матовый, черный, парный к моей руке, Стив, на твоей сладкой шее, ты только представь... Стив не замечает, размазанный этим пошлым, болезненно-сладким трепом, как оказывается на кровати, в коленно-локтевой, в неадеквате и плотном зное похоти. Стиву неуютно и неловко так вот стоять, ему нервозно. Баки даже в самой формальной обстановке может одним взглядом до дрожи смутить, а тут уж — быть вот так, голым, с эрекцией, на высокой кровати, как на постаменте, под пристальным взглядом. Выставленным напоказ. По коже идет мурашечная рябь, мелкие волоски на пояснице встают дыбом. Роджерс опускает голову. Он отлавливает боковым зрением движения Баки, но почти их не слышит. Жесткие пальцы оглаживают по внутренней стороне правого бедра. — Шире, — тихо командует Барнс, и Стиву остается только подчиниться: переступить коленями, и тут же почувствовать легкую хватку металлической ладони на щиколотке — Баки сводит его стопы вместе, обласкивая второй рукой по голени и бедру, и не спеша обходит кровать. Его движения медленные и размеренные, слишком размеренные, хирургически, снайперски точные — его колено, обтянутое форменными брюками становится аккурат рядом с рукой Стива, в миллиметрах от кончиков пальцев, когда он нагибается над ним, укладывая ладонь на загривок. Он не давит, не тянет вниз, просто кладет руку. Стива мгновенно прибивает грудью к простыне под этим почти не ощущаемым весом. Взяв за запястья, так же невесомо, Баки вытягивает Стиву руки вперед, к изголовью, и это еще сильнее гнет спину; плечи расходятся, позвоночник натягивается так сильно, что дышать становится тяжело. Это почти пытка: Барнс, с тем, как он действует, явно был инквизитором в прошлой жизни. Своими прикосновениями он разжигает под Стивом костер. Шанс на раскаяние, похоже, уже упущен. Роджерс чувствует, как краснеет, мучительно, всем телом, от собственной позы, от того, что Баки расставляет его тут, как куклу, от его легких, словно отстраненных прикосновений. От того, насколько все это возбуждает. Барнс останавливается в изножье кровати, вне поля зрения, бесшумный и молчащий, оставивший Стива без своих прикосновений, без голоса, без сознания. Тихая тень за спиной — и Стив под взглядом этой тени, открытый и трясущийся мелко, смущенный, зависший на грани готовности умолять. Еле ощутимое касание к лодыжке, как спичка, поджигает кожу — горючее течет в ямку под коленом, тянется по бедру вверх до крестца, пальцы Баки скользят горячим. И Стив скулит от невыносимо-сильного возбуждения. И от опустошенности, когда Баки снова неуловимо превращается в тень за спиной. Роджерс в одном маленьком неглубоком выдохе до того, чтобы развернуться пружиной, завалить Барнса на лопатки и самому навинтиться, пускай без подготовки, на его член. Потому что выдерживать это медленное истязание нет никаких сил. Но даже мысли об этом тут же выметает из головы. Барнс протягивает длинное мокрое, ослепительно медленное, касание языка от яиц до самого копчика. Стив успевает только вдохнуть, дернуться под скользящей лаской, и разочарованно стонет, когда Баки отстраняется. Удар по правой ягодице оказывается таким сильным, что Стив вскрикивает. Вот где затаилась вся злость Барнса — она выжидала в его руках. Следующий удар приходит чуть ниже, следующий — еще ниже. На одном из заходов петля обхлестывает бедро до паховой складки. Это больно до невольных слез — Стив чувствует как вспухают на коже красные следы, они горят и пульсируют. Его подкидывает каждый раз. Тело само по себе пытается сжаться, стать меньше, но это не работает — деваться некуда. И возбуждение не спадает, оно тоже горит и пульсирует, все ярче с каждым ударом. Удар по левой стороне гнется петлей вверх к ребрам — Барнс работает левой рукой, и, на самом деле, едва ли даже в вполсилы. Четыре удара следуют один за другим, боль уже мутит мозги, крик свернулся на корне сухого языка. Обе ладони вдруг ложатся на горящие ягодицы. Баки гладит большими пальцами под мошонкой, так нежно, и прижимается губами к сжатой дрожащей дырке, и давит языком внутрь. И Стив кричит. От контраста обжигающей ноющей боли и удовольствия, острого настолько, что и от него хочется избавиться, отползти в сторону; оно рассыпается искрами по позвоночнику, прямо в спинном мозге, парализуя тело, сбивая дыхание, сердечный ритм. Барнс целует его, влажно и жарко, сминая губами и скользя языком внутри. Стив сипло воет, крупно дрожа всем телом, мнет и царапает попавшую под руку подушку, и мотает головой, сбиваясь на хриплые вдохи. Эта ласка — откровенная, грязная, звериная, оказывается такой же мучительной, как порка. От нее сводит спазмом все мышцы в ногах, в спине. Стив дергает бедрами, сам не понимая, пытается он сняться с языка или принять глубже. Баки отнимает рот, и пролизывает снова, долго с силой прижимая язык, по той длинной линии. И буквально через секунду кусает под лопаткой. Роджерс вздрагивает, подается задницей назад, пряча горящее лицо в локте. Вспотевшую стивову спину пробирает ознобом от прохлады воздуха — Баки распрямляется и льет смазку прямо на задницу, так много, что она стекает, не успев нагреться, к яйцам. Роджерс вскрикивает от боли, яркими лучами разошедшейся по ягодицам и пояснице, когда его, крепко прихватив руками за бедра, насаживают на член. Стив настолько невменяем, что даже инстинктивный порыв тела уйти от проникновения, тут не срабатывает — Стив подается назад, навстречу, назло, принимая сразу, распластавшись грудью и плечами по кровати, лишенный позвоночника и грудной клетки и, похоже, последних мозгов. Баки двигается в нем, уперев левую руку Стиву под лопатками, так быстро и глубоко, что того коротко провозит грудью по простыне на каждом толчке внутрь. Это в действительности болезненно, Баки не сдерживает силы ни в чем, не жалеет, но Роджерс как медуза, размазанная кайфом по горячему песку — ни мозга, ни костей, которые жалко было бы сломать. Оргазм подкатывает электрической колючей волной почему-то от коленей, заставляя напрячься всем телом, каждым мелким мускулом замереть, выжидая, когда накроет. Барнс ловит это, сгребает правой рукой яйца и член, придавливая по основанию, даже не сбившись с убийственного ритма, и рычит в шею: — А вот хрен тебе,— и перестает двигаться, распрямляется, переводя ладони на ягодицы и гладит, легко, ласково, так медленно, едва покачивая бедрами, — ты думал, что так легко отделаешься, серьезно? Стив стонет, бормочет что-то умоляюще-возмущенное, пытается вскинуть задницу, и тут же получает тяжеленный, с крепкой оттяжкой, шлепок по бедру. Его подбрасывает от боли, он сжимается на члене, только делая себе хуже, его расплющивает между кайфом и болью в трепещущее, задыхающееся ничто. Барнс нависает, расцеловывает разведенные лопатки, слизывает пот с загривка, вдавливая в матрас жарким весом. Стив выворачивает голову, ловит поцелуем дьявольский барнсов рот, — у него на языке привкус виски и пота, — вылизывает со стоном, распятый, обездвиженный, зажатый между ним и близким оргазмом, растянутый его членом. — Баки, ну хватит, мне жаль, я больше так не буду, — хнычет Роджерс, готовый уже, в общем-то, на все, что угодно, — ну, ты смерти моей хочешь? — Нет, осел ты тупой, вот ее я как раз не хочу, — рявкает ему в ухо Барнс и поднимается на колени, утягивая Стива за собой, накрепко схватив за шкирку. Усаживает на колени, максимально низко, фиксируя в одном положении, с предельно разведенными ногами и прогнутой спиной. И вбивается снизу, с бешеной скоростью, зажав левой рукой плечо, а правой бедро, так, что Стив не может даже на миллиметр отодвинуться, облегчить муторную боль от натянутых мышц и глубоких, жестких толчков. Из-под обжигающего удовольствия проступает мысль, что Баки вполне может сломать ему хребет вот так, не то, чтобы он стал бы, но он может. Его рывки внутрь настолько сильные, что отдаются в затылок, и даже вдохнуть свободно Стив не успевает, только мелко глотает загустевший воздух. Напряжение обхватывает бедра, как кожаные петли. Они стягиваются, раскаляются, перетягивают тяжелые яйца. Между удовольствием и болью — какой-то жалкий миллиметр, крошечная точка, где-то глубоко внутри Стива, Барнс, на каждом движении дважды проезжается членом по этой границе, швыряя из одного в другое, как в стену, как с большой высоты, ломая кости и вышибая мозги. Без пауз, без пощады. Он останавливается внезапно, дрогнув, замерев глубоко внутри, и, отцепив правую руку от онемевшего бедра, оборачивает ее вокруг члена Стива. Чутко, с нажимом оглаживает мошонку пальцами, смыкает их в плотное кольцо и выжимает из Роджерса оргазм, такой сильный, что закладывает уши. Перед глазами белеет, потом темнеет резко, Стив сжимается всем телом, дрожа и воя, и, не удерживаемый больше в вертикальном положении, отекает весь вниз, затекшим слезами лицом в матрас, животом прямо в лужу собственной спермы, криво подогнув под грудь одну руку, а вторую оставив где-то рядом с барнсовым коленом — он даже не может понять, где его конечности. Баки аккуратно вытягивает из растраханной задницы член, и кончает Стиву на спину, тихо выдохнув. Где-то минуту их облизывает влажная соленая тишина. Стив не в состоянии шевельнуть даже мизинцем. Барнс поднимается с постели, осторожными движениями вытягивает стивовы ноги, распрямляя их, стирает сперму с поясницы, подтягивает одеяло едва не до ушей. — Живой? — спрашивает, поглаживая за ухом металлической рукой. — Не, — выдыхает Роджерс, дотягиваясь пальцами правой, потерянной руки до горячего бедра Баки — одно из лучших мест, чтобы найти свою конечность. — Стив, ты заебал, серьезно. В следующий раз я тебя не буду трахать, я тебя выпорю и поставлю в угол. Блядь, что мне сделать, чтобы до тебя дошло? — Похоже, Бак, реально не трахать. Потому что сейчас я думаю, где бы еще накосячить. А я вообще пока не могу думать, чтоб ты понимал. Все мои мозги на простыне. Ты вытрахал из меня мои же мозги, ну и кто ты после этого? Давай собаку заведем? Какую-нибудь непатриотическую, типа чихуа-хуа? Или игуану. Давай игуану? — Что-то многовато ты болтаешь, — хмыкает Барнс, коротко лизнув в плечо, — мне стоит зайти в специально обученный магазин? Поискать замену ремням? И кляп? — Ох, иди на хер, Баки, — стонет Роджерс, слабо пихая того в бедро. — Прямо сейчас, Стив? Или дашь себе еще пару минут, м?