В лучшем из миров

      Шум не даёт Тэ Хёну спать.       Каждую ночь — одно и то же. Вода, вода, вода, под самыми его окнами и будто бы внутри, в доме. Заливает кухню, тушит чахлый огонь в камине и лениво, не торопясь, забирается вверх по ступеням. Хочет достать до неба или хотя бы до дверей его спальни. Чтобы помучить, пошептать гадости в ухо и напомнить о том, что и так не забыть.       О них.       Если бы Тэ Хён только мог. Забыть. Или внушить себе, что просто выдумал каждого из них, а потом поселил в своей голове и ради забавы поверил, что они, и правда, были — живые, настоящие, рядом, в каком-то другом, лучшем мире. В мире, где драконы существуют, хотя никто их в глаза не видел — в кино, книгах и историях, которые правдивей жизни.       Они — его драконы в мире, где не осталось ни капли волшебства. И, конечно, он их не выдумал, а просто вспомнил. Что бы там ни нашёптывала вода — они есть.       Просто живут и здравствуют внутри его головы. В конце концов, голова Тэ Хёна — не самое плохое место для жизни. Немного странное, да, но плохое — точно, нет.       Воде не победить. Не затопить всё на своём пути и не убить то живое, что, вопреки всему, держится и верит до последнего. Что-то внутри его, Тэ Хёна, сердца, надёжно спрятанное за рёбрами, в сотлевших и немножко страшных останках души, далеко-далеко от чужих глаз.       Им там хорошо, а у Тэ Хёна — жизнь с ног на голову. И так хочется проснуться и понять, что всё вокруг — сон, тяжёлый, одинокий сон, который смахнёшь с плеч и забудешь, едва проснувшись.       Только проснуться бы.       Проклятье.       Он обещал себе не думать о разном и жить по правилам, что сам для себя выписал. Идти сквозь жизнь, любить, кто подвернётся, и не выдумывать лишнего. Или не вспоминать. Держаться на метре от пропасти, в которую так и тянет свалиться.       Он обещал родителям и себе, когда-то давно, в очередной свой срыв, особенно гадкий и долгий, что удержится и переживёт одну коротенькую жизнь в этом мире, где всё — сон. Где они не собрались вместе, не стали друзьями, не сделали ничего потрясающего. Где он всегда один.       Жаль.       Тэ Хён встаёт с кровати, поспав едва пару часов. В голове у него шумит, и в привычном уже гуле ему мерещатся их голоса. Далёкие, шелестящие и такие родные, что в груди щемит. Он встаёт под горячий душ и вымывает прошедшую ночь вон, в слив и ниже, к воротам подземного царства, молчаливого и холодного ко всем его, Тэ Хёна, мольбам.       Этот мир не закончится никогда.       Тэ Хён знает это и, улыбаясь грустно-грустно, пьёт горячий шоколад за завтраком. Силой проталкивает его внутрь, только чтобы заполнить себя хоть чем-нибудь. Помочь жизни взять вверх над чернотой и унести тело в пучину забот, огней и власти.       Подальше от всего.       Тэ Хён облачается в фальшивую кожу костюма, берёт чемодан крокодиловой кожи и самый строгий свой взгляд и выходит из дома ровно в семь тридцать, как всегда.       По дороге в Сеул он почти не вспоминает о розовом золоте волос Чимина и уклончивой улыбке Шуги. Он не узнаёт Джей Хоупа в промёрзшем прохожем, застрявшем на остановке посреди обледеневшего пригорода, и называет своего секретаря по имени, а не Джином, с первой попытки. Он рассеянно улыбается начальнику, думая, что таким же — или лучше — мог стать РМ.       Тэ Хён делает глупости и деньги.       А потом неожиданно для себя пускает акции под откос и уходит, оставив начальнику шоколадку и конверт с заявлением.       Впервые за долгое время ему хорошо, хоть на улице хлещет дождь, а он — без зонта, без машины и, наверное, почти без денег. После того, что натворил, старая жизнь для него закрыта. И он, чистый, новый, вымытый добела, шагает в новую.       Какую?       Ноги сами ведут его к старой квартирке, первой в Сеуле, что он снимал на пару с одним пареньком, когда оба были студентами.       Тэ Хён выкупил её давным-давно и оставил при себе по старой памяти. Как друга, что видел тебя таким разным, что и представить страшно, но всё равно рядом. Слушает, молчит, принимает, как тогда, когда деревья были большими. Хоть вы и не виделись тьму долгих, полных работы и отчаяния, лет.       Неважно.       Ключ сам собой находится в кармане брюк. Как по волшебству. Почему он так и не смог расстаться с ним за все эти годы? Может, потому что только тут и был по-настоящему счастлив?       Тэ Хён улыбается куда-то сквозь — время и пространство, в сизую даль, до которой не дотянуться.       Он поднимается на самый верх, сбивая дыхание и судорожно глотая мысли, что роятся и путаются в голове. Их слишком много, и они такие разные и странные, что ему становится дурно.       Дурно и хорошо от собственной смелости, от предчувствия чего-то важного и ценного, что уже рядом, уже вот-вот, только встретиться лицом к лицу.       Он слышит, как оно дышит и плещется там, за дверью.       Ещё немного.       Осталось вспомнить ещё одного, мысль о котором всегда приходит последней и бьёт больнее всего. Чонгук. Тот, о котором ему никогда не удастся забыть до конца. Тот, кто всегда на периферии зрения и самом краешке сознания. Улыбается, дует губы, ждёт.       Чонгук.       Тэ Хён гасит мысль на подлёте, сбивает её одним точным, привычным уже движением и прячет в темноте.       Ему нужна свежая и ясная голова, а не каша из перемолотого естества внутри. Не их имена на пересохших губах. Не сейчас.       Тэ Хён открывает дверь и, воровато озираясь, идёт сквозь тёмный коридор в узкую, забитую хламом комнату. Он не включает свет, потому что боится спугнуть то слабое и необъяснимое, что вторглось в его душу и подсказало что делать сейчас и потом.       Как он раньше не догадался?       Тэ Хён идёт к письменному столу и слабыми, дрожащими от волнения пальцами трогает, а потом и берёт то, зачем пришёл.       Так близко.       Прижимая к груди добычу, Тэ Хён, как тень самого себя, скользит к окну. Рассеянно смотрит вниз. Потом, не давая себе опомниться, передумать или сглупить, распахивает тяжёлую раму и судорожно вдыхает солёный ночной воздух.       Теперь почти хорошо. Почти спокойно.       Под окнами, в залитом лунным светом дворе, на качелях, ему чудятся их тени.       Все рядом, ждут, когда он, наконец, сообразит и сделает то, что должен.       Хорошо, хорошо. Сейчас.       Он подтаскивает к подоконнику стул и, используя колени вместо стола, отрывает своё сокровище, блокнот, от груди. Берёт в руки ручку и пишет, пишет, пишет.       О них. Всё, что помнит и что давным-давно забыл. Важное, неважное и совсем глупое. Он придумывает их заново и вписывает в мир, в котором по ужасному, чудовищному и кошмарному обстоятельству им не нашлось места.       Потому что так правильно. Потому что по-другому он не может.       Без них — не справится.       Пусть оживут в его историях. Пусть остальные прочтут их и узнают, полюбят, воскресят.       С ними, даже книжными, он вытерпит. Час, день и годы в лучшем из миров.