Четверть часа до встречи

Иногда Каспиану кажется, что весь его мир, — море. Расслабленная плавность штиля, рассеянный свет, сбивающийся фокус и бесконечный покой, пытающийся затопить собой всё пространство. Он так хорошо смотрится на этой потемневшей лестнице, когда небрежно опирается на перила и смотрит куда-то в сторону, негромко переговариваясь с сестрой. Эта едва заметная полуулыбка, резкие линии рук, полоска света на бледной коже шеи, — он весь как будто собран из рассыпающихся под руками штрихов, которые никак не получается собрать воедино, сколько бы Каспиан не пытался. Идеальный рефлекс от бесконечного моря на его зарисовке, тот самый недостающий мозаике паззл, который так и просится влиться в общую картину. Кусочек совсем не из этого холста. Может быть, если бы он позволял себе сразу наметить притягивающий взгляд силуэт лёгкими-лёгкими линиями, ему было бы легче. Кто знает. Эдмунд оборачивается, замечая его, и машет рукой, предлагая присоединиться к ним; конечно, только если у него сейчас нет других дел. Дриниан осуждающе хмурится, — иногда Каспиану кажется, что тот знает обо всём, что происходит на корабле — но король былого никак не виноват в том, что король настоящего постоянно на что-то отвлекается от главной цели путешествия. Хотя он, конечно, главная причина сужения его внимания. Но вообще-то всё ещё не прямой виновник. Это куда проще показать, чем объяснить словами, но Каспиану становится плохо при одной мысли о том, что кто-то увидит, как он переводит бумагу на осторожные незаконченные наброски. Рукава, кисти рук, складки, очертания лица, попытки наметить штрихами непослушные волосы, — лишние линии сами собой появляются на любых огрызках, попадающих к нему. И никогда не находят завершения. Каспиан прячет их в книгах замковой библиотеки и в картах каюты Покорителя; Каспиан думает, что лучше бы их сжечь или выкинуть в море, сделать так, чтобы их не увидел никто и никогда, но рука просто не поднимается. Каспиан широко улыбается и быстрым-быстрым шагом спешит к Пэвенси, надеясь услышать, что же их так позабавило. *** Каспиан хочет передать текстуру и сделать рисунок максимально приближенным к оригиналу. Это возможно, если постараться и подобрать правильную штриховку. Проблема в другом. Он знает, как проработать складки на одежде, как выставить освещение и показать лёгкую шершавость ткани. Но он без понятия, как ощущается Эдмунд. Король древности кажется то притягивающе-мягким, то шероховато-растрескавшимся до кровавой корочки. Каспиан пытается заполнить эти пробелы; тянется, случайно задевая пальцами обветренные сухие кисти рук, но никак не может за них зацепиться, — Эдмунд ускользает быстрее, чем его успеваешь коснуться. Это привычка; он почти никому не позволяет удерживать контакт, не считая солнечной неугасаемой Люси. Это просто привычка; но где-то глубоко внутри скребётся жалкое жадное раздражённое нечто, требующее гладить, трогать, пробовать, узнавать, не позволяя сбежать, и Каспиан пытается выровнять сбивающееся дыхание. Каспиан останавливается на мысленном подборе драпировок и освещения, чтобы отвлечься от ведущего объекта своего помешательства. Его он нарисует потом, в последнюю очередь, — восстановит по памяти и тщательно спрятанным наброскам, когда шансы оказаться пойманным и распятым этим пронзительным оценивающе-разбивающим взглядом сведутся к нулю. Дело даже не в возможном осуждении; дело в этой отвратительной смущающей неловкости, которую он испытывает, когда задумывается о происходящем всерьёз. Так неуютно снова чувствовать себя маленьким глупым мальчишкой, когда уже привык к тяжести короны и той лёгкости, с которой отдаются приказы. Да и что сказать? Как объяснить свою манию? Как передать словами цепенящий восторг и пробирающее до дрожи благоговение? Что сделать с пьянящей уверенностью, возникающей от случайно пойманного одобряющего взгляда? «Ты — герой моих детских книг, и я пошёл бы за тобой куда угодно. Ты — куда больше, чем просто образ из легенд. Что-то вроде моей личной мечты. И я готов отдать всё что угодно, чтобы она сбылась. Пожалуйста, останься со мной хотя бы угольным наброском на бумаге.» Ему самому ужасно неловко и тошно от этого наивно-глупого чего-то, чему он не может подобрать точного названия, потому что не хочет называть это влюблённостью. И он точно не хочет знать, что об этом скажет сам Справедливый король. Чёрт. *** — И этот бесплодный кусок земли будет проще обогнуть с запада, верно? — уточняет Эдмунд у Дриниана, когда вопрос о корректировке курса снова незаметно всплывает среди списка проблем, требующих скорейшего решения. Король не видит смысла встревать; свою позицию он уже обозначил, капитан знает своё дело, а Эдмунд привык сглаживать острые углы не самых приятных компромиссов. Он им доверяет, — скорее всего, без него они сейчас разберутся даже лучше, чем с его рассеянным вмешательством. — Красиво, — восхищённым выдохом Люси разбивает медитативный гул, осторожно проводя пальцами по маленькому наброску сцепленных рук на полях карты. Каспиан замирает в панике; он не помнит, как выводил эти лишние линии, и не знает, когда Отважная оказалась достаточно близко, чтобы всё рассмотреть. Король пытается подобрать слова, чтобы отвлечь, переключить внимание, спрятать, — ему кажется, что не узнать эти руки невозможно, но младшая Пэвенси не привыкла отступать или терзаться бессмысленными подозрениями. Она видит только самое важное, и бьёт точно в цель. Она видит что-то совершенно прекрасное и очень-очень тёплое. — Эдмунд, смотри! — Люси негромко подзывает брата, и у Каспиана, не успевшего возразить, панически тянет где-то внутри. — Красиво? Эта заминка, необходимая Эдмунду для того, чтобы переключить внимание и подойти ближе, кажется Каспиану настоящей вечностью. — Просто прекрасно, — наконец, кивает Эдмунд, быстро переведя остро-пристальный взгляд на короля. — Да у тебя талант, Каспиан. Он улыбается одними уголками губ; так довольно и сыто, будто придумал потрясающую в своём коварстве гадость, и у юного короля подкашиваются колени. — Покажешь, что ещё рисуешь? — негромко уточняет Справедливый, качнув головой в сторону Люси, которая буквально расцветает от этого предложения. — Уверен, остальные твои наброски выглядят так же восхитительно. Младшая Пэвенси светится от предвкушения, и даже мысль о том, чтобы отказать ей, кажется кощунственной. Каспиан не знает, есть ли во всех существующих мирах хоть кто-то, кто способен устоять перед её убийственным обаянием. В любом случае, он точно не один из этих счастливцев, — так что ему остаётся только кивнуть, сдавленно прохрипев что-то вроде согласия. Кажется, он серьёзно влип. *** Пока Люси счастливо перебирает изрисованные обрывки бумаги, Эдмунд, кажется, даже не смотрит на них, — так, изредка пробегается по столу рассеянным взглядом, и снова отводит глаза в сторону. И Каспиан, если честно, даже не знает, чего в нём сейчас от этого больше: облегчения или какой-то глупой саднящей обиды. Потому что Эдмунд точно не мог не понять, что именно он пытается захватить и намертво отпечатать хоть где-то, — ведь память всё-таки такая ненадёжная штука, и в ней остаются только самые яркие куски, размывающие всё остальное. Но Эдмунд упорно делает вид, что ничего не видит; или, по крайней мере, не видит ничего, что могло бы его заинтересовать, и это выглядит почти как ответ на вопрос, который так страшно задавать, и от этого лёгкие сжимает тоскливый страх. — Пейзажи, постановки, животные, а людей целиком ты не рисуешь? — искренне недоумевает Юстас, до этого негромко что-то обсуждавший с кузиной. Его, конечно, никто сюда не звал, но разве он мог пропустить такое грандиозное сборище? Мореплаватель собирается с мыслями, думая, как бы мягче обойти этот вопрос, но ответить ему не дают: — Просто Каспиан предпочитает рисовать с натуры, а люди слишком сложные и подвижные, чтобы их можно было настолько детально прорисовать за то краткое время, которое они стоят на месте, — у Справедливого короля уверенный спокойный голос и интонации уставшего лектора, вот только в глазах нет-нет да промелькнёт шальная искра. — Но, думаю, если ты вежливо попросишь и будешь неподвижно сидеть всё необходимое время, Каспиан не откажется нарисовать тебя целиком. Юстас раздражённо вспыхивает где-то на словах про «сидеть неподвижно», и Эдмунд даже не пытается подавить смешок, когда тот выходит из каюты, всем своим видом демонстрируя, что это ему не интересно. — Не откажешься ведь? — негромко переспрашивает Эдмунд, когда Люси, извинившись, выбегает следом, и в его глазах уже нет ни хитринки, ни весёлых искр. — Кто знает, когда на этот раз нас выкинет из Нарнии; я хотел бы забрать с собой её маленькую часть. Нарисуешь нас с Люси? Каспиан растерянно кивает, не зная, чем можно хотя бы отчасти унять ту бесконечную тоску, в которой тонет его голос, и Эдмунд снова хитро щурится: — Твой портрет я, кстати, тоже хочу. Начнёшь с меня? *** Он пожалел о своём согласии уже далеко не один раз. — Так как мне лучше сесть, чтобы тебе было удобнее? — раздаётся где-то за спиной, и Каспиан задумчиво хмурится, подбирая подходящее перо. Есть ли ему разница, где именно расположить короля в этой до неприличия яркой каюте? На самом деле, нет; но где-то на краю сознания пробегает шальная мысль о том, что в солнечных лучах тот будет особенно хорош — светлый-светлый, будто светящийся изнутри, и в тёмных волосах невесомый венец белого золота. — Где-нибудь возле стола, — бросает Мореплаватель, и, запнувшись, немного неловко продолжает, — там света больше. И вот, Эдмунд сидит на столе, закинув ноги на стул, и прикрывает глаза, довольно подставляя лицо яркому солнцу. А у Каспиана слабеют колени, и он сползает по шкафу на пол, явно собираясь остаться там. Пробует чиркнуть выбранным пером по бумаге и всё-таки для начала останавливается на угле. Шкрябает самым кончиком, ещё раз, и ещё, и старается полностью уйти в мягкие линии, не отвлекаясь на Справедливого короля. Тот, будучи в самом центре внимания Мореплавателя, в кои-то веки совсем не мешает: молчит и послушно совсем-совсем не двигается, только иногда заинтересованно приоткрывает один глаз, в котором пляшут золотистые искорки любопытства. Это далеко не так сложно, как казалось. Он всё ещё точно не знает, как Эдмунд должен ощущаться, но это освещение делает его особенно мягким и тёплым, — Каспиан высветляет некоторые места кусочком мякиша, а некоторые — тушует кончиками загрубевших пальцев, задавая тон, и уточняет поверх некоторые штрихи. — М-м-м, вроде готово? — негромко бросает король, тяжело поднимаясь с пола и чувствуя, как ноют затёкшие колени. — Посмотри, скажешь, устраивает или лучше что-то исправить. Эдмунд подбирается ближе, разминая хрустящие запястья, на которые опирался всё это время, и облокачивается на чужое плечо. — Чудесно, — кивает он, забирая лист из испачканных пальцев, и откладывает его в сторону, мягко размазывая пятна по коже. — У тебя замечательно получилось. И, когда Каспиан неверяще замирает, коротко слизывает уголь с его рук. — Нарисуешь меня ещё раз?