Baby, jealousy!

Stray Kids — 미친 놈 (Ex)

      Джисон не ревнует.       Они с Минхо вообще никем друг другу не приходятся, по сути. Поэтому он не может ревновать. Да, они офигеть какие друзья, иногда даже искорка проскакивает между ними, но это не повод для ревности. Абсолютно. Поэтому Хан просто не обращает внимание на громкие ту-дум в груди, когда они тусят вместе, горящие щеки и уши каждый раз, когда Минхо смотрит на него немного по-другому, пусть это и случается раз в сто лет.       Ну, а еще они иногда целуются по пьяни, но пить им разрешают настолько редко, что он уже и не вспомнит, когда это было в последний раз. Но, разумеется, он помнит, какие сладкие губы Минхо на вкус. И по прежнему не знает, значат ли их поцелуи для старшего столько же, сколько для него.       Джисон закусывает щеку изнутри, когда Минхо шлепает макнэ по бедрам, смеется с тупых шуток Чанбина и не смотрит на него. Брови сами собой сводятся к переносице, а в груди больно.       Джисон не должен ревновать. Но он ревнует.       К его друзьям, с которыми он ездил на рыбалку в июле (с ним хотел поехать сам Хан, но не сложилось), к мемберам, к нунам-визажисткам, которые глазки строят всем, кому не лень. Ревнует, блин, даже к Феликсу, хотя прекрасно знает, что друг по уши в Чанбине.       — Хан-и, можно тебя на секунду?       Феликс очень внезапный и застает друга врасплох, но Джисон рад тому, что может отвлечься от Минхо.       Потому что все вот тут уже.       Они запирают за собой дверь в комнату макнэ-лайна, садятся на первую попавшуюся кровать — кажется, Сынмина, — и с минуту играют в гляделки. Ликс ставит руки по бокам от бедер, открывается. Хочет расположить и показать, что ему можно довериться. Это подкупает. Джисон не знает, с чего начать, пытается собрать мысли в кучу, но в голове такой хаос, что начинает подташнивать.       Тогда Ли берет все в свои руки.       — Ты несколько недель ходишь как в воду опущенный. Это из-за хена?       Не в бровь, а в глаз. Впрочем, Феликс всегда очень внимательный и старается помочь «разгрузиться» ребятам — советом, надежным дружеским плечом, «сеансом» массажа. Ли вообще замечательный друг.       Джисону отвечать не хочется от слова совсем. Ему кажется, что, если он откроет рот, то не сможет вымолвить ни слова, поэтому просто нерешительно кивает и опускает глаза на свои переплетенные пальцы. Феликс шумно вздыхает, обращая на себя внимание, поджимает губы, вот-вот что-то скажет, но дверь в комнату с громким стуком отворяется.       На пороге злой Чан со сковородой в руках и перекинутым через плечо полотенцем.       — Феликс, где наш праздничный ужин в честь победы? Ты там обещал, кажется.       Ли бледнеет так, что видно каждую веснушку. Он подрывается и спешит к лидеру, попутно бросая виноватый взгляд на Джисона. Тот разочарованно вздыхает, но злой Бан — это вам не шутки.       Феликс тихо прикрывает дверь в комнату, оставляя Хана наедине с самим собой. В голове мысли роятся, как пчелы в улье, и ни одна не может задержаться там дольше пары секунд. Тишина угнетает, но за пределами комнаты жизнь идет полным ходом — слышится заливистый смех Чонина, которого снова дразнит Сынмин, дурацкое эгье Чанбина и ворчание Чана. Джисон расстраивается еще больше, потому что хочется быть там, с ними, сходить с ума, как прежде, но он не может сдвинуться с места. Он подтягивает ноги к подбородку, обхватывает колени ладонями и отчетливо слышит, как в висках бьется пульс.       Да, он думает о Минхо.       Ему сложно описать то, что он испытывает к нему, потому что это слишком сложно. Он не привык чувствовать так много к одному определенному человеку. Но они слишком много времени проводят вместе, это видно невооруженным глазом. Весь этот скиншип, фансервис, который стэй обожают, одновременно ужасно приятен, потому что Минхо сам проявляет инициативу, но с другой стороны Джисон не уверен в том, что хорошо им обоим. Даже, скорее, наоборот. Вдруг Минхо это не нравится?       Но потом он вспоминает, как много у них общих воспоминаний вне камер. Это греет душу, потому что все эти походы в кино, в кафе, литры айс американо — они были и есть и, скорее всего, будут. Им комфортно вдвоем, но Хан не знает, что творится в голове у Минхо. Он ведь всегда был чуть отстраненным.       Джисон вздыхает и собирается уже выйти к остальным, как дверь вновь отворяется. На пороге стоит Минхо. Он так и остается сидеть на кровати с одной свешенной ногой. Жутко неудобно, но ему плевать, потому что старший только из душа, весь свежий и бодрый, так что он не может перестать глазеть на подкачанный торс, который не скрыт футболкой.       — Эй, Хан-и, ты чего загрустил? — он улыбается, подходит к нему и садится рядом. У Джисона кадык дергается от количества сглатываемой слюны. — Ребята сказали, что ты тут уже полчаса один сидишь.       Хан не может оторвать взгляда от глаз Минхо. Они какие-то особенно лукавые сегодня, он еще на выступлении заметил. Ли смотрит на него пристально, будто читает мысли, но Джисон уверен, что это гиблая затея — в голове пусто так, что аж неловко. Он хлопает ресницами пару раз, когда Ли к нему наклоняется.       — Язык прикусил, что ли?       В груди что-то трепещет, будто птица в клетке, которая рвется на волю. Джисон ощущает, как краснеет его кожа от шеи до кончиков ушей. А он ведь действительно не может ничего сказать — старший слишком близко, чтобы формулировать слова в предложения, они разлетаются, как облака при сильном ветре.       — И уши покраснели, — хмыкает Минхо, легко касается пальцами сережек в ушах Джисона, которые от его прикосновений сталкиваются и глухо звенят. — Влюбился, что ли?       Этот вопрос как ножом по сердцу. Хан вздрагивает, чуть отклоняется и наконец разрывает зрительный контакт.       — Н-нет, конечно, — мямлит он, блуждая взглядом по комнате, лишь бы не смотреть на Минхо снова. — Я просто задумался.       Отмазка на миллион, но ничего другого придумать так быстро не удалось. Судя по тому, как скептически приподнимаются брови Ли, отмазка действительно выходит дурацкой. Но, вопреки ожиданиям Джисона, старший ничего на это не говорит. Лишь:       — Тогда идем ужинать, — треплет он Хана по волосам и наконец надевает футболку, скрывая идеальные кубики. Одной проблемой меньше. — Там Енбок-и целый пир приготовил, у меня даже здесь слюнки текут.       Джисон смотрит на его спину и думает, когда же он так проебался.

***

      Любить Минхо очень трудно. Ладно, если бы это случилось, будь они простыми людьми, не айдолами, да и без этого всего корейское общество не очень хорошо относится к проявлению нетрадиционной любви. Хан хмыкает, потому что он не выбирал влюбляться в этого человека, да и как вообще общество может порицать саму суть любви?       Он замечает, что ему становится все невыносимее находиться рядом со старшим, поэтому он сбегает при первой же возможности куда подальше. К сожалению, в период камбэка и промоушена на музыкальных шоу проворачивать такое довольно трудно. Он, конечно, старается держать лицо, чтобы не беспокоить ребят, но с каждым днем получается все хуже. С Феликсом они так и не договорили (они еле успевают поспать, куда уж тут разговоры разговаривать), но он и сам обо всем догадался. И, скорее всего, рассказал и Чанбину, потому что Со в присутствии Джисона пытается уменьшить уровень своего долбоебизма и лишний раз не заговаривать на тему «а вот минсоны точно!..»       Хан настолько же сильно благодарен их поддержке, насколько не может сказать простое «спасибо» в ответ. Он сворачивается клубочком на диване, с одной стороны прижимается к Феликсу, который сгребает его в охапку, а с другой его по плечу поглаживает Чанбин. Джисон бесшумно роняет слезы на рубашку солнечного мальчика, который в ответ шепчет:       — Тебе это нужно, выпусти чувства хоть так.       И он выпускает. Это, конечно, далеко не то, чего он хочет — например, наконец-то рассказать Минхо о своей дурацкой влюбленности, — но пусть. Пусть все остается так, как прежде, и никто не пострадает.       Он просит Чана больше не сажать его рядом с Минхо на трансляциях, не делает привычный им двоим step out, да и вообще практически не реагирует на все поползновения в его сторону. Минхо в диком замешательстве, но Джисону и без его грустных мосек тошно. Птица, ранее трепещущая в груди, уже едва взмахивает маленькими крыльями, почти не рвется на свободу.       Чан всеми возможными путями пытается поднять ему настроение, задействует макнэ и даже Хенджина, который все равно бесит и мешается под ногами, но безуспешно. Хан понимает, что его состояние — хандра? депрессия? — негативно влияет на атмосферу в группе, а ведь они в самой хорошей форме сейчас, вон, даже взяли две награды, чего ранее не удавалось. Хан опускает руки.       — Я устал от тебя, — говорит он Минхо, когда тот ловит его на пути в спальню и прижимает к стене, сурово глядит в глаза и безмолвно просит объясниться.       Ребята уже разошлись спать, только Джисон застрял в душе на добрых полчаса, пытаясь смыть усталость и такие ненужные сейчас эмоции, чтобы горячая вода унесла их далеко-далеко и больше никогда не возвращала.       — От чего ты устал? — недоумевает старший, оглядывая мешки под глазами, бледные губы и отсутствующий взгляд. Как будто и не Джисон вовсе, а так, дешевая копия, восковая фигура в музее мадам Тюссо, бездыханная и такая же пустая. Он пугается этих перемен. — Что я делаю не так?       Джисон молчит, поджав губы. Ему больно смотреть на Ли, сдерживая рвущиеся наружу вместе со слезами чувства. Не стоило им так сближаться, ох как не стоило.       — Отпусти меня, — едва уловимо шепчет Джисон, чувствуя, как подкашиваются колени и он вот-вот упадет, если Минхо не отступит.       Тот отрицательно мотает головой.       — Пока ты не скажешь мне, не отпущу, — категорично возражает Минхо, чуть сильнее сжимая пальцы на предплечьях Хана.       — Пожалуйста, — почти умоляет Джисон, заламывая брови.       — Что с тобой, Хан-и? Почему ты меня избегаешь?       «Потому что я влюблен в тебя, придурок».       Горло спирают подавленные чувства, грудь горит огнем, а плечи слегка подрагивают. Это не ускользает от цепкого взгляда Минхо, которым он смотрит будто бы в самую душу. Джисон почти падает в обморок от эмоционального истощения, но в последний момент берет себя в руки и отстраняет ладони Минхо.       — Не надо, хен, — делает он шаг в сторону, отворачивается. — Иначе я просто не выдержу.       Минхо остается стоять столбом посреди коридора, оглушенный словами Джисона.       А у Хана в груди как будто рана открывается, ноет, зудит и кровоточит. Он падает лицом в подушку, зарывается ладонями в мокрые после душа прядки и тянет с такой силой, что еще немного — и повыдергивает волосы. Кровать прогибается под чьим-то весом, и Джисон интуитивно понимает, что это Феликс. Тот перекатывает друга ближе к стене, ложится рядом и обнимает. Феликс — единственный, кто может видеть его таким беззащитным. Поэтому он дает волю слезам, дрожит и миллионы раз просит прощения за то, что он не может сдержаться. Повезло, что завтра нет расписания, а выползать из кровати до того момента, пока не сойдут отеки на веках, он не собирается.

***

      Неделя промоушена пролетает незаметно. Они на максимум выкладываются на выступлениях, радуют стэй селками и разными видео, но на душе у Джисона творится черти что. Он остается в студии до самого утра, работает над новой музыкой, а Чан его и лопатой не может загнать обратно в общежитие.       Сам собой пишется и текст песни, в котором он слишком откровенно описывает свои чувства. Он не может так, как Чанбин, который отпускает со словами свои переживания и вздыхает с облегчением. Эта песня — очередное напоминание о Минхо, поэтому он забрасывает блокнот куда подальше, лишь бы не видеть самому и не показывать ребятам.       А еще триггером становится выступление с Ex. В этой песне слишком много чувств Чанбина с Чаном, но они так наслаиваются на джисоновы собственные, что он удивляется, как ему крышу не сносит на сцене. Он слушает ее в наушниках в общежитии, пока никто не видит. Слез плакать уже практически не осталось.       Минхо во второй раз подходит выяснить отношения примерно через неделю после прошлой попытки. Джисон в шоке, потому что у старшего в руках — его блокнот. Тот самый, с написанной песней о нем.       — Ты почему мне ничего не сказал? — взгляд тоскливый, почти щенячий. Минхо никогда не смотрел на него так… с отчаянием?       У Джисона сердце ухает куда-то на первый этаж, пробивая собой несколько этажей. Он не удерживает равновесие, потому что ноги больше не подчиняются командам мозга, но его подхватывает Ли, мягко опуская на диван.       — Я… — мямлит Хан, подбирая под себя ноги. Минхо садится рядом, но не слишком близко — понимает, что ему нужно личное пространство, которое раньше напрочь отсутствовало в их отношениях. — Откуда у тебя это, хен?       Минхо мнется, сомневается, выдавать тайну или нет, но все же отвечает:       — Чанбин дал, — смотрит прямо, без колебаний.       Джисон выгибает в удивлении бровь. Он, конечно, знал, что Со тот еще шутник, но чтобы сделать такую пакость… Или наоборот, ему стоит благодарить его? Что теперь будет? Он не знает, как реагировать на это заявление. Минхо выжидающе смотрит, почти не моргает. Хану становится не по себе, а еще потеют ладошки.       Минхо все еще вызывает тот же калейдоскоп из чувств, которые переливаются, принимают разные формы, сияют яркими красками. Он сглатывает, когда смотрит на чуть приоткрытые губы старшего, не может унять дрожь в пальцах, которые отчаянно сжимают края собственной толстовки.       — Это просто песня, — пытается выглядеть невозмутимо Джисон, но заранее знает, что его ждет оглушительный провал.       — Просто песня, да? — хмурится Минхо, кривит губы в усмешке и открывает блокнот на нужной странице. — Тогда что это?       Слева — столбцы с перечеркнутыми десятками раз строчками. Справа — не предназначенное для посторонних глаз признание в любви.       «Ли Минхо, ты такой придурок, как я смог влюбиться в тебя?»       — Эт-то… — Джисон густо краснеет, а в глазах щиплет так, что даже больно.       — Ты бы мог просто сказать об этом, — Минхо берет его руки в свои, и Джисона током прошибает.       — Зачем? — приподнимает брови он. — Чтобы разрушить нашу дружбу?       — Но ведь своим поведением ты уже ее разрушил, — бьет наотмашь. Да, заслужил.       — Резонно, — горько усмехается Хан, ощущая, как в уголках глаз скапливаются слезы. Не хватало еще зареветь прямо сейчас. — Ну, давай, говори, что хочешь остаться друзьями. Я постараюсь разлюбить тебя, делов-то…       — Ты что, действительно дурак?       Вопрос Минхо повисает в воздухе морозным инеем, ложится на волосы Джисона, касается щек. Ему становится холодно от взгляда, которым одаривает его старший. В нем ни капли тепла, или может Ли просто такой серьезный?       — В смысле? — только и может глупо переспросить Хан, сжимая и разжимая пальцы в ладонях Минхо.       — В коромысле, блять, — огрызается старший, а потом резко тянет его на себя.       Губы Минхо такие же сладкие, какими их помнит Джисон. Он задыхается от того, с каким отчаяньем льнет к нему старший, как будто Хан — сосуд с водой посреди пустыни. Он ощущает, как быстрее начинает биться сердце, а губы покалывает от быстрых нежных поцелуев, которыми одаривает его Минхо. Он видит, как трепещут ресницы старшего, и от осознания того, что чисто теоретически его чувства взаимны, сносит крышу. Он неловко отвечает, думая, реальность это или прекрасный сон, и раздумывает, стоит ли куда-нибудь деть свои руки, но Минхо сам берет его ладони и кладет себе на талию, улыбаясь в поцелуй и чуть отклоняясь назад. Он смотрит на раскрасневшиеся щеки Джисона и хитро улыбается, облизывает губы. Хан прослеживает движение его языка и сглатывает, от чего Минхо тихо хихикает.       Джисон вдруг понимает, что влюблен в Минхо слишком сильно, чтобы не поддаваться его мягким губам, этим лукавым глазам, которые прожигают насквозь и кажется, будто он может прочесть все его мысли. Ли тянется рукой к его щеке, ласково поглаживает, перемещает пальцы к губам и надавливает большим, оттягивая нижнюю губу Джисона. Тот охает, а в следующую секунду сам прижимается к теплому влажному рту старшего, сильнее сжимая руки на его талии и перемещаясь на его бедра. Минхо удивляется его настойчивости, шумно выдыхает в поцелуй и, поощряя действия донсэна, легонько сжимает пальцы на его ягодицах. Джисон еле слышно стонет в его губы, от чего приятная вибрация проходит вдоль позвоночника.       — Если бы только знал, как нравился мне все это время, Хан-и, — шепчет Минхо, судорожно вдыхая горячий воздух, смешанный их дыханием. Джисон отстраняется, сводит брови у переносицы. — Ну, чего ты хмуришься? Твоя поддержка тогда была очень значимой для меня, вот я и втрескался в тебя сдуру.       Хан теряет дар речи, потому что и предположить не мог, что у них все настолько давно. Точнее, у Минхо давно. Джисон, конечно, не может точно назвать день, когда осознал, что влюбился в него окончательно, но это уж точно произошло после дебюта и, возможно, даже после первого камбэка. По телу разливается приятное трепетное тепло, он чувствует руки старшего на своей заднице и видит его лицо перед собой. В животе от этих мыслей завязывается тягучий узел, и спина покрывается мурашками.       — А я… — он обхватывает ладонями шею Минхо, чуть приближаясь. — Я не знаю, когда это началось.       Улыбка Минхо похожа на снег ранним зимним утром, когда снежинки переливаются всеми цветами радуги в свете солнца. Джисон улыбается в ответ.       — Ну и пусть, — отвечает старший, легко касаясь губами подбородка.       У Джисона голова кружится от его теплоты и мягкости, а, когда Минхо ведет дорожку осторожных поцелуев к шее, он и вовсе теряется в ощущениях. Это не засосы по пьяни на Новый год, это что-то более откровенное, интимное, что-то, что происходит только между ними и не предназначено для кого-то еще. Джисон ахает от осознания того, что старший все еще помнит, что шея — его самое чувствительное место. Он вжимает голову в плечи от щекотки, которой дразнит его Ли, и глупо хихикает, когда тот шумно выдыхает на кожу. Минхо притягивает его еще ближе, так, что Джисон может чувствовать, как старший возбужден. Он вздрагивает всем телом, неосознанно прижимаясь еще ближе.       Джисон ерзает на бедрах Минхо, отчего старший стонет в шею. Он проводит языком по коже, дует на влажный след, посылая мурашки по всему телу младшего, а затем легонько прикусывает.       — Хен, не надо… — словно в полудреме говорит Джисон, чуть отстраняясь назад. — Завтра выступление, все увидят.       — Я и не собирался ставить тебе засос, — хмыкает Минхо, зализывая место укуса. — Ну, будет пара отпечатков моих зубов, их можно тональником скрыть.       — Не нужно, хен, — все равно протестует Джисон, хотя глубоко в душе он бы сам сейчас завалил старшего на злосчастный диван и кусал до тех пор, пока Минхо не попросит перестать.       — Тогда мне можно кусать тебя в других местах? — словно зеркаля его мысли, задорно ухмыляется Ли, растягивая губы в хитрой ухмылке.       Джисон краснеет еще гуще, отводит взгляд и нерешительно кивает. Минхо просить дважды не надо — он забирается прохладными пальцами под толстовку Хана, ногтями легонько царапает кожу спины, ведет вдоль ребер и останавливается на животе. Он смотрит, не отрываясь, ему в глаза, и наслаждается тем, как Джисон ведет себя в его руках. Младший такой милый и одновременно манящий, что он бы наплевал на все установленные правила, на то, что они сейчас в гостиной и кто-то может войти, вообще на все, что касается предрассудков и чьих-то мнений, унес бы его в комнату и сделал бы то, чего жаждал все эти почти три года.       Но вместо этого он приподнимает толстовку и припадает губами к поджатому животу Джисона. Младший судорожно вдыхает распаленный их дыханием воздух сквозь зубы и хватается за плечи Ли. Минхо осторожно перемещает их в горизонтальное положение, нависает над Ханом и вновь целует губы. Джисон уже сам ведет, кусает губы старшего, дразнит языком, а тот вновь пальцами забирается под толстовку. Он отстраняется и снимает с Хана верхнюю одежду, отбрасывает ее выше на диван и тут же целует в ключицы. Джисон беззащитный, открытый перед ним, его хочется еще больше, но он не позволяет себе лишнего. Поэтому он прикусывает кожу на животе, ловит тихие полустоны Хана, штаны которого тоже оттягиваются от возбуждения.       Хан охает, когда Минхо накрывает ртом сосок, потом второй, превращается в один комок оголенных нервов и чувствует, чувствует все эти искры между ними, которые растапливают морозный иней на волосах, их хочется поймать, чтобы не разлетались, и навсегда запереть в сердце.       Ему нравится, что Ли не просто целует, а еще и кусает, это сильно возбуждает. Старший возвращается к шее, теперь легко прикусывает с другой стороны, а Джисон думает, что он закончился как человек еще на том моменте, когда Минхо сказал такое неуместное «в коромысле, блять». Хотя он предпочел бы сейчас вообще не думать, потому что Ли слишком соблазнительный и творит невероятные вещи.       Когда Минхо через ткань штанов сжимает его член, Джисон не может сдержать громкого стона. Он сразу же прикрывает рот рукой, пугаясь того, что мемберы могут проснуться. Минхо хмыкает, самодовольно улыбается и сжимает пальцы чуть ощутимее. Хана выгибает в пояснице, и Ли готов поклясться, что это — самое прекрасное, что он видел в своей жизни. Минхо подминает Джисона под себя, так что тот разом чувствует тяжесть чужого (не совсем чужого, но все же) тела на своем, опускает бедра. Он пробует подвигаться, и тут Хан просто все, просто до свиданья. Он глухо стонет в руку, которой зажимает рот, и едва не теряет сознание от этой близости. У Минхо глаза тоже подернуты пеленой, но он вроде все еще может себя контролировать, хватается за плечи младшего и все быстрее двигает бедрами.       Это не секс, но очень приятно и головокружительно. Трение сквозь ткань настолько будоражащее, что Джисона пик настигает довольно быстро, тогда как Минхо требуется еще немного времени. Да уж, кажется, белье стирать они будут вдвоем и втихаря от остальных.       Ли падает рядом с Джисоном на диван, благо он у них достаточно широкий, чтобы вместить двоих не-кабанов. Он пытается отдышаться настолько тихо, насколько это вообще возможно, и набрасывает сверху на Хана его толстовку.       — Замерзнешь, ты ж голый совсем, — поясняет он куда-то в потолок, потому что оба смотрят примерно в одну и ту же точку.       Джисон благодарен его заботе, но почему-то совсем смущается, как будто они тут не вытворяли космические фокусы под боком у спящих (а спящих ли?) мемберов, а в «уно» играли. Он поворачивает голову к Минхо, смотрит на идеальный профиль парня и растягивает губы в ленивой улыбке. Ему неожиданно хочется укусить его за плечо, прямо в бицепс, что он и делает, получая в ответ тихий ойк и удивленные глаза.       — А что я? Тебе можно, а мне нет? — делает недоуменную моську он, отчего его щеки забавно надуваются.       Старший улыбается самой светлой из своих улыбок, адресованных Хану, наклоняется и целует.       В голове пусто-пусто, губы Минхо сладкие и теплые, и Джисон растворяется в этом морозно-искристом поцелуе.       Что им делать утром, они не решили и пока даже не в состоянии о чем-то думать, но уверены на сто, даже на все триста пятьдесят шесть процентов, что кто-то точно сейчас греет уши у двери. Но все проблемы завтра, а сейчас главное — обнаженные чувства, открытые и живые.