День и ночь

Сяо Сюань, покойный император У-Ди, в гневе был подобен камнепаду в горах. Тушечницы по залу приемов летали, и громыхало там частенько. Главное, говорят, было смиренно уткнуться лбом в пол и переждать. Его сын Сяо Цзинъянь, ныне император Ань-ди, гневается не столько громко, сколько ядовито и очень болезненно для провинившихся. Как кнутом хлещет. И никакие увещевания к государю смирить гнев уже не помогают. А попытка лбом в пол лечь – тем более. «Я не с вашими задницами разговариваю, сановники!» – и дальше только хуже будет. Убийство посла Северной Янь – дерзкое, шокирующее и до сих пор не раскрытое дело. Государь в бешенстве, боевой генерал из него рвется наружу, как тигр из клетки. Виновным досталось всем. Военным – по две дюжины палок, гражданским – от понижения в должности до лишения жалования. Линь-хоу, так скверно ведающему безопасностью иноземцев и посольскими службами, – три сотни поклонов в храме Неба. «Молить Небеса о вразумлении, раз собственной проницательности не хватает, три яньло вам в глотку, сиятельный хоу!» Государь не делает снисхождения ни для кого. Для друзей. Советников. Любовников. Говорят, и для себя самого. Перед тем, как дать Линь Шу эту должность, Цзинъянь спрашивал испытующе, не желает ли дорогой друг отстраниться от государственных дел по хрупкости здоровья и насладиться исключительно прелестями праздной жизни? Заслужил ведь. Нет? «Тогда учти, относиться к тебе буду, как к прочим. Государю не должно выделять любимцев среди подданных, исполняющих его повеления». Перегнувшись в пояснице перед алтарем три сотни раз, Линь Шу, советник и любовник императора, теперь ковыляет в свои покои скрючившись, точно старик; он восхищается твердостью характера Сяо Цзинъяня и одновременно не может не злиться на него. Пока он отбывал свое наказание, наступил уже поздний вечер. Будь у него выбор, он предпочел бы палки. Это было бы быстрей, а заниматься делами дальше можно и лежа на животе. Увы, его хворому сиятельству такого наказания не вынести. Хоть палок ему и не досталось, но он падает на постель ничком, едва слуги помогают ему раздеться, даже прическу не успев расплести. Поясница ноет. К раскрытию дела он не приблизился ни на шаг. Умелые пальцы вынимают шпильку из заколки, раскладывают по плечам намасленные тяжелые пряди волос. Горячие губы касаются его шеи. – Зачем пришел? – спрашивает Линь Шу, не оборачиваясь. – Полюбоваться на мое прежалкое состояние? – Тебе плохо? – переспрашивает Цзинъянь заботливо. – Что, голова кружится? «Да!» – хочет было рявкнуть Линь-хоу и прибавить, что, дескать, вот-вот лишится чувств, но разум подсказывает ему не ступать в эту ловушку с былой беспечностью. Наивный Водяной Буйвол и хитроумный Огонек остались в прошлом. Цзинъянь ни за что не назначил бы ему наказания, трижды не узнав заранее у лекарей, что именно будет для него неудобно и болезненно, но не опасно для здоровья. – Жить буду, – буркает он в подушку. – Ты же понимаешь, что я не мог наказать остальных и оставить безнаказанным тебя. Это бы не было справедливо. Император не оправдывается, он сообщает, и его пальцы, стягивающие халат, не запинаются ни на мгновение. Поцелуи рассыпаются по шее, загривку, плечам, легкие и уверенные. Цзинъянь не торопит его, не побуждает перевернуться и подставиться под откровенные ласки, готовящие к соитию. Как и всегда, он поразительно терпелив и может целовать его долго, не преступая границ и с видимым наслаждением, пока Линь Шу сам не истомится, как похлебка на огне, и не пожелает большего. На ложе грозный император Ань-ди, упрямый буйвол Сяо Цзинъянь – мягкий шелк, предупредительный возлюбленный, служащий его удовольствию. Дай ему время, и каждый раз он начнет с соблазнения. Примется ласкать его губами с самых пальцев – хотя если так целовать руку какой-нибудь девице, на ней придется жениться, не дойдя еще и до локтя. Разотрет и разогреет все мышцы с умением опытного лекаря – только возьмет для этого ароматное масло, один запах которого возбуждает чувственность и заставляет янское орудие поднять голову. Не собьется, помня наизусть прочнее, чем Ши Цзин, каковы пределы сил его недужного любовника, и никогда не причинит ему неудобство по собственной неумелости – зато знает, когда прихватить его за ягодицу зубами на грани боли, чтобы Линь Шу немедля поплыл, как воск на свече. Цзинъянь последовательно торит тропу поцелуев по его телу все ниже и ниже, а дойдя до настрадавшейся поясницы, молча берет его руками за бока и приподнимает. Ладонь крепко поддерживает Линь Шу под животом, и кончики пальцев, прошедшиеся в четверти цуня от головки восставшего жезла, наводят на мысли томные и сладкие. Другой рукой он втискивает ему под живот подушку. – Так легче? – спрашивает он заботливо, словно единственной его целью было облегчить страдания императорского советника, а не уложить так, чтобы проще и естественней было нанизать его на свое копье. Сердце Линь Шу ускоряет свой бег в предвкушении. Но вслух он бросает мрачно: – Завтра все равно не разогнусь. И все благодаря тяге к справедливости государя нашего, непорочного Сына Неба. – Тиран и деспот наш государь, – соглашается Цзинъянь невозмутимо. – Придется помочь с этим бедствием и разогнать тебе кровь в пояснице иным путем. Он уже гладит полушария и расщелину между ними, обводит пальцем вход, легко и щекотно скользит касаниями меж раздвинутых ног, царапает ладонями в мозолях от оружия нежную изнанку бедер – но все еще не берет, и из груди его распластанного любовника вырывается возмущенное: – Так чего ждешь? – Дозволения, – шепчет ему на ухо Цзинъянь, накрывая всем собой, своим телом, разводя ладонями половинки и прилаживаясь намасленным стволом ко входу, и Линь Шу протяжно стонет, наконец-то ощутив его плоть внутри себя. Он готов, открыт и мучительно, восхитительно возбужден. Можно было бы предположить, что приготовления умело распалили его, пахнущие соблазном масла заставили кровь течь быстрее, а развратная поза с оттопыренным задом и раздвинутыми ногами довершила дело. Но нет. Абсолютное, самое непреодолимое оружие Цзинъяня, фейерверком возносящее Линь Шу к сверкающим небесам – нежность. И ради этого можно хоть пять сотен поклонов отбить.