песни нашего детства.

солнце буквально жарило, но в могилеве все равно преобладали только серые тона. этой осенью было холоднее обычного, но это не мешало парням проводить время на улице. рома умело игнорировал мороз, потому спокойно сидел на какой-то старой качеле в своем дворе, в котором давно не играют дети. а олег, не стесняясь, кутался сильнее в осеннюю куртку, которая давно не спасала от холода. сащеко наконец выходит из своих мыслей и обращает внимание на дрожащего друга. — ты замёрз? - даже непонятно зачем рома это спрашивает, ведь понятно, что да. - нет, блять, просто так стараюсь согреться - рома хмурится, ведь ему до сих пор неприятно слышать маты со стороны кудрявого - то есть ты просто так это спросил? - добавил олег, видя, что сащеко ничего не предпринимает. – да, да... - недовольно шепчет рома, не хотя вставая с качели и направляясь к какому-то подъезду. они поднимаются на нужное место на лифте, где рома несколько раз припугнул савченко, а-ля «сейчас прыгну». только на девятом этаже есть большое окно, которое заляпано отпечатками и изрисовано черными маркерами из ближайшего канцелярского магазина за 70 рублей. рома открывает окно и садится на подоконник, высунув одну ногу, будто уже собрался прыгать. а олег останавливается и дотрагивается до стены, на которой нарисованы недо-граффити. случайно задевая и роняя кусочки грязно-зеленой краски, парень обводит пальцем рисунки, будто таким образом читая их скрытый смысл. они бы могли зайти к роме, но тот никогда не хотел посвящать своего солнечного мальчишку в подобную через чур темную атмосферу. сащеко старается не находиться дома с двенадцати лет. если зайти к нему в комнату, то можно посчитать, что время тут застыло в 2000 году. вещи хаотично разбросаны, одежда помята и забыто валяется в шкафу, об остальном говорить и не стоит. даже нельзя понять, что у ромы есть родители. точнее тех, с кем он жил, он никогда не считал родственниками, поэтому всегда с уверенностью говорил, что он всего добивается сам, хотя так и было. отец ромы разбился, когда ему было 10, а мать нашла нового хахаля, который ничем не занимался, жил у них в квартире и сидел на шее у своей ныне жены. сащеко прожигает взглядом свою дверь, потирая запястье, где уже как пять лет красуются шрамы и свежие порезы, для которых уже не хватает места на теле, из-за увечий после избиений отчима. он тяжко вздыхает, чем привлекает внимание олега, который уже давно смотрит не на рисунки, а на рому. – смотришь так, будто привидение увидел - хрипло смеется, хотя это пиздец какая хуевая шутка. – да вы похожи - олег хочет не обидеть, а вызвать улыбку старшего, что у него выходит. — да пошел ты... – почему такой грустный? – да нет, тебе кажется, все нормально - почти искренне выдавливает смех, но понимает, что друг ему не верит. – эй, говори честно, - мягко ударяет по плечу, но сразу после этого начинает ворошить чужие волосы - я не придурок. — грущу, потому что не могу представить, как я буду жить, не видя свое кудрявое солнце - говорит рома и через чур драматично прикладывает руку ко лбу. – да хватит уже, давай нормально, я же серьезно волнуюсь. – ну, а я полностью серьезен в своих словах. – идиот - садится рядом и смущенно улыбается, не имея сил продолжать быть серьезным - сам ты солнце. уже через неделю рома не сможет почувствовать объятья олега, да что уж тут, через неделю он его и не увидит. в конце октября он и его семья уезжают в питер, потому что отчим купил там какую-то квартиру и остается только надеяться, что он не пиздит, и его комната окажется нормальной. родители верят, что это пойдет на пользу сащеко, ведь, как говорят люди, там университеты лучше, но кто бы мог подумать, что роме плевать на учебу, и на его мечту стать настоящим музыкантом, прославится и умереть молодым переезд не повлияет. парень уверен, что олег про него не забудет, и что старший будет ездить к нему каждый свободный месяц, но думать об этом не хочется, потому они без лишних слов открывают новую пару бутылок дешёвого пива. – редкостная хуйня, конечно - рома не допивает жидкость и выливает ее на пол, оставляя пустую емкость рядом с лужей. – так не бери это пиво больше, кто тебя заставлял? - хотя олег понимал, что у них нет денег на нормальный дорогой алкоголь, и что он сам не осушил бутылку даже наполовину из-за мерзости вкуса. - мне скучно. – можем выйти погулять, если ты, конечно, снова не начнешь мерзнуть - сащеко с доброй ехидностью говорит это и уже спускается к лифту. рома открывает подъездную дверь и тихо шипит, чувствуя, насколько она холодная. во дворе все еще никого нет, но олег все же на что-то заглядывается и будто примерзает к полу, но из этого транса его выводит сащеко. он берет младшего за руку и, не смотря на его наигранное возмущение, тянет его в сторону главной улицы, на которой в такое время навряд-ли кто-то есть. – блять - савченко останавливается и достает телефон, а после вздыхает, закатывает глаза, будто на него уже орут и добавляет еще одно, более грустное — блять. – пол двенадцатого - мне через полчаса домой - олег говорит это, словно мальчик, которому мама сказала быть дома в десять, хотя почти так и было, а рома улыбается этому и понимает, что вернется младший далеко не через полчаса. – да похуй, не? погуляешь еще немного, тебе уже 16, мамка не отругает - раньше олег злился, когда сащеко говорил о его маме, как о «мамке», но сейчас уже привык, потому просто кивает, соглашаясь, что время со старшим ему важнее. парни идут, чередуя дворы и главные улицы, потому что даже спустя год их отношений все еще остался страх того, что они не-такие-как-все и вообще неправильные, за что их могут начать оправданно презирать. они проходят двор, в котором когда-то отпиздили олега, о чем рома знает, потому берет его за руку чуть крепче, давая понять, что теперь он рядом, и больше никто не сможет тронуть его мальчишку. у савченко были проблемы не только с пацанами с улиц, но и с одноклассниками тоже. конечно, его никто напрямую не унижал, но у каждого о нем было наихудшее мнение, из-за чего с олегом никто особо не общался. рома приводит их в какую-то уличную арку, опирается на потрескавшуюся стену и закуривает, поджигая сигарету спизженной у отчима зажигалкой. – как же ты заебал курить - вполне серьезно говорит олег и с неким раздражением начинает наворачивать круги внутри арки. он никогда не понимал тягу к сигаретам у людей. – извини, солнце рома мог бы поклясться, что он начал терпеть драмы только из-за олега, который звал его к себе, брал сладкий попкорн и включал какой-то смазливый фильм. рома мог бы поклясться, что он начал вставать раньше, только чтобы больше побыть со своим счастьем. рома мог бы поклясться, что ему нравится целоваться под дождем, а потом лечить друг друга. рома мог бы поклясться, что он счастлив, когда он танцует пьяный под какой-то дурацкий попсовый трек вместе с другом. рома мог бы поклясться, что он готов слушать и защищать младшего прямиком до своего гроба. рома мог бы поклясться, что он полюбил олега.