collier

Когда наследный принц хочет признаться в чувствах, он дарит свое ожерелье. – Вы звали меня, Ваше Высочество? – Марк Ли непоколебимой фигурой замирает прямо в дверях покоев, и Донхека прошибает током от внезапного звука маркова голоса, по которому он уже успел порядком истосковаться, хоть и говорили они последний раз буквально сегодня днем. – Проходи, – спокойно призывает Донхек, – и закрой дверь. Покорно кивнув, Марк делает все, как он сказал, и останавливается посреди просторной комнаты, ожидая того, что Донхек сделает дальше. Донхек невесомой птицей слезает со своей постели, в которой до этого нежился несколько часов подряд после вечерней ванны, ожидая, когда же Марк придет, чтобы нести свою ночную службу, охраняя его покои. Донхек узнает его по шагам. И Марк знает об этом. Вчера Донхек стал совершеннолетним, и это значит, что теперь он в любой момент может выбрать себе достойного спутника или спутницу жизни, – и, если Донхек будет слишком долго тянуть, этот выбор вместо него сделают его родители. Донхек – совершеннолетний наследник, и, по общеизвестным правилам, в ближайшее время он обязан связать себя узами брака с достойным партнером, но юный принц также прославлен своим непокорством, бунтарским духом, тем, что он никогда не придерживается правил. – Подойди к зеркалу, – приказывает Донхек Марку все тем же бесстрастным голосом. Марк слушается и безропотно подплывает к высокому зеркалу, стоящему в углу покоев, возле гардероба, и молчаливо замирает перед ним, а Донхек – прямо за его спиной. – У меня есть подарок для тебя, – негромко говорит он, и сладкая патока его голоса щекочет Марку затылок, заставляя вздрогнуть всем телом. Наверное, они вдвоем еще никогда не были так близко друг к другу. – Я с честью приму его, Ваше Высочество, – отвечает Марк своим привычным сдержанным голосом, холодным, потому что на тепло он сейчас просто не имеет права, как бы ему ни хотелось. Одно лишнее слово, одно мимолетное движение – и полетит, ей-богу, его голова с плеч. Ли Донхек – его главная дилемма с их самой первой встречи в тронном зале. Принц отходит ненадолго к своему туалетному столику и затем снова возвращается к Марку, а через несколько мгновений Марк крупно вздрагивает всем телом, чувствуя на шее прикосновение сверкающего белого золота, металла, который холодит кожу даже сквозь ткань рубашки. Донхек подходит к нему вплотную, выдыхает ему в затылок и застегивает прекрасное сапфировое колье на его шее – самое драгоценное во всей коллекции украшений наследника. – Что вы… – затаив дыхание, Марк перебирает пальцами сапфиры, разглядывая в зеркале блеск их насыщенного и глубокого синего оттенка индиго. – Я не достоин его. В ответ на это Донхек обнимает его руками со спины, накрывая его ладони своими поверх ожерелья, и горячим выдохом шепчет ему на ухо: – Ты достоин всего, что я пожелаю тебе дать, – от этих слов Марк в который раз крупно вздрагивает, чувствуя, как колотится его сердце в грудной клетке – безудержно, но решительно, и все его тело превращается в один сплошной натянутый нерв под прикосновениями принца, его теплых ухоженных рук, заботливых и мягких. Он гладит марковы ключицы и плечи, то и дело задевая колье, легонько касается губами кожи за его ухом, и делает это так виртуозно, так неуловимо, будто кроткий порыв летнего ветра обволакивает Марка всего, заключая в свои объятия. Донхек сжимает ладони на его плечах, заставляя Марка обернуться, и они встречаются взглядами – два союзника и два врага, и Марк на долю секунды чувствует себя так, будто он на самом деле не отважный рыцарь и персональный телохранитель принца, а просто пешка вражеского королевства, шпион, которого послали сюда с далеких-далеких земель и которого сейчас поймали на горячем, собираясь присудить ему самое жестокое наказание из всех возможных. Наказание его воле, а воля у Марка, как ему всегда казалось, железная, но сейчас он уже не уверен ни в чем, потому что от голодного и полного вожделения взгляда принца напротив у него все внутри крошится пылью хрупкого хрусталя, и Марк внезапно не чувствует себя способным ни держать меч, ни драться, ни защищать королевского наследника, потому что это ему сейчас нужна защита. Что это значит? Донхек подарил ему свое ожерелье, и в их королевстве этот жест можно расшифровать как: «Я вверяю всего себя в твои руки». Донхек должен был сделать этот подарок кому-то другому, какой-то знатной принцессе или принцу из рода союзников их королевства, этот подарок должен был стать свадебным – и самым драгоценным, прямо и безотказно позволяющим его получателю владеть телом наследного принца так, как ему вздумается. Донхек прямо сейчас дал Марку свое прямое разрешение на это – Марку, не аристократу и не принцу, простому рыцарю, некогда мальчишке-босяку, который учился драться деревянным мечом в грязи на заднем дворе своего деревенского дома. – Простите, но я не понимаю, – решается выдохнуть Марк, – этот подарок не предназначен мне, как бы я ни хотел его принять. – Но ты ведь хочешь, – шепчет Донхек прямо ему в губы, внезапно оказавшись в опасной близости от него, и этот сладкий горячий шепот разом отметает все марковы мысли, сомнения и догадки, а в его голове мелькает лишь одно настырное: – Хочу, – таким же шепотом сдается он, и Донхек не сдерживает секундной победоносной улыбки в ответ. Цепко ухватившись пальцами за его ожерелье, Донхек тащит Марка за собой на кровать, и Марк сдается, позволяет вести себя, как королевского узника на привязи, сдается, собираясь выполнить каждый донхеков приказ. – Меня казнят, если узнают, что я прикасался к вам, Ваше Высочество, – смеет напомнить Марк, но в его голосе изначально нет ни малейшей нотки страха, а былое сомнение мгновенно улетучивается, стоит Донхеку упасть на большую и мягкую королевскую кровать и потянуть за атласную ленту на своей рубашке для сна, расстегнуть одну за другой пуговицы, постепенно оголяя девственно-голую кожу, призывно сияющую в лунном свете комнаты. Марк наблюдает за тем, как принц раздевается перед ним, раздевается для него, и прекрасное сапфировое колье становится петлей на его шее, потому что Марк знает, что не должен смотреть, он не имеет права смотреть, и поначалу он даже силится отвернуться, но то, как Донхек плавно стягивает с себя мягкие пижамные шорты, отбрасывая их на пол и оголяя притягательно-медовые бедра, сильнее его, и противостоять подобному Марка не учили даже на самых безжалостных полях битв. Не учили, что делать, если наследный принц твоего королевства, твой принц, которому ты беспрекословно служишь и обязан собственной жизнью, обнажается для тебя и только для тебя, целиком открыто и беззащитно – прямо в своей постели, в которой по правилам не должно быть места ни для кого, кроме наследника короля, по крайней мере, до его женитьбы или замужества. И кто Марк такой, чтобы сдаться сейчас, чтобы взять Донхека так, как он почти умоляет его, шепотом своих пухлых вишневых губ и изголодавшимся взглядом, сияющим в чернильной ночи? – Я думаю, ты будешь не против умереть за меня, – запоздало отвечает Донхек, когда Марк сдается и идет к нему, будто притянутый невидимым магнитом, забирается на кровать, тонет в ее мягкости, устраиваясь между ног принца, которые Донхек плавно и призывно раздвигает перед ним без капли смущения или стыда. Марк бегло раздевается, оставаясь в одном лишь колье, потому что снять его сейчас было бы проявлением неуважения к воле принца, и насыщенно-синие сапфиры вкраплениями в белое золото холодят его бледную кожу на шее и выпирающих ключицах. – Королевский наследник не должен ложиться с кем-либо в постель, пока официально не свяжет себя узами брака, – принимается читать нотации Марк, но его ладони уже скользят по донхековым бедрам, мягким, горячим, и Донхек ерзает в нетерпении, дрожа от каждого прикосновения и покусывая губы. – Не рассказывай мне, что я должен, – шепчет он в ответ сквозь стиснутые зубы, и шепот этот почти срывается на шипение дикой кошки. – Я не мог перестать представлять нашу ночь вместе с того самого дня, как впервые увидел тебя в толпе других рыцарей, официально назначенных отцом в мою личную охрану. Клянусь, больше всего на свете я благодарю отца за то, что ты оказался среди них. А теперь преклонись перед волей принца и возьми меня так, чтобы я… Он не договаривает, срываясь на стон, потому что Марк поцелуями опускается вниз по его телу, доходя до дрожащих от возбуждения бедер и исцеловывая каждый их участок, каждую родинку до последнего живого места. Донхек сладкий и на вид, и на вкус, и его кожа и правда такая медовая, как все о ней говорят. Марк не может прекратить дышать им, он чувствует, как постепенно пьянеет, пока Донхек пальцами зарывается в его волосы и задает направление его горячим губам. – Возьми меня, – шепотом просит Донхек, глядя ему прямо в глаза призывно и с нетерпеливым ожиданием, и Марку кажется, что самое главное наказание свершается над ним прямо сейчас. – Пожалуйста. И кто Марк такой, чтобы проигнорировать приказ королевского наследника? – Хорошо, – отвечает он, вновь поднимаясь поцелуями к его лицу, и несколько секунд медлит, прежде чем Донхек сам накрывает его губы своими, царапая марков затылок и скользя пальцами к лопаткам, сжимая Марка бедрами и не давая отстраниться. Марк узнает, что Донхек уже подготавливал себя для него, когда плавно входит в него смазанными пальцами, и Донхек весь сжимается, кусая свои костяшки, дрожащая лань, и свободной ладонью Марк успокаивающе гладит его по животу, приговаривая что-то неразборчивое и очень нежное, настолько нежное, что обращаться так к принцу – еще один из миллиона запретов, которые Марк уже успел нарушить сегодня, еще одна из миллиона причин его немедленной казни. Донхек кусает себя за запястье, вжимаясь щекой в шелковую подушку, когда Марк входит в него сам, сначала медленно, постепенно, секунда за секундой, затаив дыхание в осторожности и страхе навредить, причинить боль, потому что он сильнее всего на свете хочет сделать хорошо своему принцу, своему мальчику, прекрасному и недостижимому, как обжигающая ладони звезда, мальчику, который прямо сейчас распластался перед ним на бархатистом одеяле и выталкивает из себя, почти задыхаясь, прерывистые и судорожные, но такие сладкие стоны, что у Марка кружится голова. Марк склоняется ниже над ним, сильными руками упираясь в кровать, и не сводит взгляда с донхекова лица, то и дело соскальзывая с его глаз на губы, которые сейчас так близко, но отчего-то все равно кажутся самыми далекими на свете. Очередной донхеков стон срывается на тихое, ноющее: «Быстрее», и Марк, подчиняясь, постепенно ускоряется, понимая, что с каждым новым движением прекращает чувствовать собственное тело от накатывающего на него безмерного, горячего и вязкого удовольствия. Растекаясь горячей карамелью под чужими прикосновениями и всецело дрожа от наслаждения, Донхек наматывает колье на марковой шее на свое тонкое изящное запястье и за него притягивает Марка ближе к себе, чтобы стонать ему в губы, пока Марк резкими и рваными фрикциями втрахивает его в постель, не останавливаясь ни на секунду и не сводя пристального взгляда с донхекова лица. Свободной рукой Марк нащупывает его член и проводит по нему пальцами в такт собственным движениям, размашисто, скользко, без тормозов, срывая с донхековых губ такие громкие стоны, что их наверняка уже слышит весь дворец, но Донхеку плевать, потому что Марк Ли наконец-то над ним, владеет им, хочет его, и этого момента он ждал слишком долго, чтобы сейчас пытаться сдерживать себя. Будто читая его мысли, Марк нарочно замедляется, издеваясь, и Донхек крепче сжимает в ладони ожерелье, пока оно до боли не впивается в кожу, оставляя следы и заставляя стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. В уголках глаз скапливаются слезы, и Марк почти останавливается, но Донхек продолжает чувствовать его горячий член в себе, и это как затишье перед бурей, штиль в открытом море перед тем, как сорвется шторм, уничтожающий все на своем пути корабли. – Пожалуйста, – шепчет Донхек в чужие губы, неразборчиво, стонет сквозь стиснутые зубы, и стон этот почти срывается на плач, беспомощную мольбу о пощаде. – Марк… Но Марк – беспощаден, и Донхек понимает это, понимает безошибочно, что Марк умеет доставлять удовольствие, он делает это искусно, издеваясь и доводя до предела, и ему нравится это, нравится, как юный принц, будущий правитель целой нации, самый важный человек во всем королевстве, прямо сейчас почти плачет в его руках, его объятиях, пытаясь самостоятельно насадиться на его член, и одним лишь взглядом умоляет не останавливаться, взять его так, чтобы он забыл собственное имя, и Марк делает это, когда склоняется низко-низко, чтобы поцеловать его и одновременно с этим постепенно возобновить движения. Донхек одобрительно стонет ему в губы, разрывая поцелуй, но не отпуская ожерелья, за которое он цепко держится все это время, будто думая, что тем самым может контролировать марковы движения. Но Марк контролирует себя сам, пускай Донхек и крепко сжимает его бедрами, скрещивая ноги на его липкой от пота пояснице и не давая отстраниться, притягивая еще ближе к себе, когда кажется, что ближе уже некуда, заставляя проникнуть – во всех смыслах – под самую кожу. – Марк, – Донхек выстанывает его имя, и кожей Марк чувствует, как дрожат чужие бедра, сжимающие его в своих тисках, как Донхек весь дрожит, сжимаясь на грани оргазма, и делает несколько резких толчков, срывая очередной затянутый, почти ноющий стон с чужих губ. – Да, Ваше Высочество, – шепчет он в эти самые губы, липкие, сладкие, блестящие от слюны, и самодовольно улыбается, когда Донхек наконец отпускает его ожерелье и тут же пальцами обеих рук впивается в его влажные плечи, оставляя следы от ногтей. Марк не сдерживается и позволяет себе вольность, за которую при любых других обстоятельствах ему бы непременно и немедленно отсекли голову на площади для казни: – Вот так, детка, давай. Горячая сперма пачкает маркову ладонь, Донхек откидывает голову назад, подставляя кадык под хаотичные поцелуи, весь трясется и плачет от того, насколько сокрушительный и сильный оргазм прошибает его тело, драгоценное тело, королевское тело, неприкосновенное. Но Марк прикасается к нему, когда плавно выходит из Донхека и, несколько раз проведя ладонью по своему члену, с тихим гортанным стоном кончает ему на живот и ребра, с нескрываемым наслаждением наблюдая за тем, как его сперма пачкает чужую загорелую кожу, прекрасное и сияющее блеском золота тело принца, тело, которое ежедневно защищают от всякого нежелательного или потенциально опасного касания сотни телохранителей, и Марк – один из них, прекрасно знающий, что любое неосторожное движение в сторону наследника в этом королевстве непреклонно карается смертной казнью. Меня точно убьют за это, думает Марк, устало укладывая голову на донхековы ключицы, касаясь холодом ожерелья его влажной от пота кожи, и прикрывает глаза, пока они с Донхеком в унисон пытаются отдышаться. – Ваше Высочество… – Тише, – останавливает его Донхек, пальцами зарываясь в его волосы. Марк весь вздрагивает от этого внезапного прикосновения, так, будто они сейчас не лежат вдвоем, обнаженные, устало прижавшись друг к другу, спустя всего несколько минут после того, как занимались любовью. – Тебя никто не убьет. Я не позволю. Марк позволяет себе полусонную улыбку – и как хорошо, что Донхек ее не видит. – Оставайся на ночь. Это приказ. – Как вы пожелаете. Утром, когда Марк одевается после горячей пенной ванны, принятой прямо в покоях принца, он бережливо прячет сверкающее сапфировое ожерелье под тканью рубашки и выходит во дворец, чтобы дальше нести свою службу, напоследок получив от королевского наследника страстный и глубокий поцелуй аккурат у самой двери.