запах солнца

      — Могу я попросить вас, Рейген, ещё об одной услуге?       Хозяин дома мягко улыбается, заглядывая в глаза. Нет никакого желания врать себе и уверять, что алые блики в глубине тёмной радужки не притягивают внимание, равно как и вся фигура высокого мужчины, облачённого в плащ. На плечах ещё покоятся дождевые капли.       — Разумеется, — отвечает улыбкой Рейген и гордится, что оставил отчаянное «всё что угодно» при себе. Прав Экубо, он непозволительно падок на красивых и уверенных мужчин, особенно тех, кто ценит архитектуру и заботится о состоянии своих домов — даже известный в узких кругах архитектор редко встречается лично с человеком, способным выкупить в собственность целый замок без серьёзных финансовых дыр в бюджете.       — Составьте мне компанию за ужином? Не люблю есть в одиночестве, — взгляд чёрных глаз заметно теплеет. — Было бы преступлением даже не попытаться пригласить вас. Всё-таки вы мой гость на долгий срок. К тому же вы наверняка изучите этот дом так хорошо, что вскоре будете считаться вторым хозяином замка.       Рейген широко улыбается, на мгновение опуская глаза и поднимая их вновь, лишь бы не позволить мужчине заметить его смущение. Ещё пара реплик в том же духе, и Рейген сам пойдёт в наступление: древняя кладка и витражи на башнях далеко не единственное, что занимает мысли архитектора. И язык у него подвешен не хуже, чем у джентльмена старой закалки.       — До чего богатая у вас фантазия, господин Кагеяма, — голос звучит намеренно низко; Рейген перекатывает на языке обращение и не отрицает собственной значимости для места, в которое его пригласили. Хозяин замка? Экубо, должно быть, отругает его за авантюризм, но… Рейген отступает на шаг, намереваясь вернуться в отведённую ему комнату. — С удовольствием поужинаю с вами.       Его плавный разворот провожают неотрывным хищным взглядом. Рейгену мерещится, будто воздух вибрирует, прежде чем ему в спину доносится хриплое:       — Шигео. — Рейген останавливается, ударив каблуком по плитке слишком сильно. — Вы можете звать меня по имени.       Шигео.       Сдерживая улыбку, Рейген кивает в полуобороте и больше не прерывает шаг. Губы жжёт от частых укусов, а спину нагревает чужой пронизывающий взгляд до тех пор, пока Рейген не сворачивает к лестнице. Прислонившись к холодному камню, Рейген улыбается, восстанавливая дыхание. Ему хватит меньше суток, чтобы влюбиться, и Экубо убьёт его за это. .       — Ты что, насмотрелся мультфильмов и решил повторить судьбу диснеевской принцессы? — ироничный вопрос тонет в лае доберманов на фоне. Одна из причин, а точнее, целых две, почему всё-таки Рейген по-настоящему захотел сохранить дружеские отношения с ядовитым скептиком, — это пара красавчиков-доберманов, которых Экубо любит, как мать любит своих детей. Идеал семейного очага, по мнению Рейгена.       Экубо шикает на своих девочек — единственных представительниц женского пола, способных не только вынести общество заносчивого паршивца, но и искренне любить папочку. Друг успокаивает собак, и Рейген вновь вынужден стряхивать пыль со старинных чертежей под аккомпанемент из язвительных замечаний. — Слышал про стокгольмский синдром? Не подражай малышке Бэлль, мало ли какие черти водятся в твоём принце.       Рейген ловит себя на невесомой улыбке, прижимая телефон плотнее к уху.       — О, я думаю… — затаённое дыхание скрыть вряд ли получится. Мужчина неспешно подходит к краю смотровой площадки и облокачивается на невысокие перила — явно одна из достроенных за последнее столетие частей замка. Густая зелень, накрытая молочным туманом, стелется по земле. —…мы с тобой даже вообразить не можем, сколько там чертей.       — А тебе, конечно же, хочется их всех рассмотреть? — Рейген слышит, как Экубо закатывает глаза.       «Ещё как» — думается ему, но мужчина молчит. Всё-таки стоит закончить работу, прежде чем умирать от удушения через телефонные звонки.       — Моя ситуация совсем не похожа на мультфильм, Экубо, — деловито заявляет Рейген, вспомнив, что у него есть не только влюблённые вздохи, но и логичные аргументы. — Я здесь работаю. Мне платят, меня развлекают экскурсиями по ближним местам. Я не оторван от цивилизации: здесь есть и связь, и интернет. Предлагал сделать из этого места отель, но Шигео ценит уединение и чтит своих предков. Финансовая выгода ему неинтересна.       — Богатые и причудливые, — флегматично тянет друг, усмехаясь. Беззлобная усмешка тонет в свисте, которым хозяин подзывает собак, но после мельком брошенного: «хорошая девочка» — Экубо вновь возвращается к разговору. — Развлекает тебя лично хозяин?       — Зачастую, — улыбка оплетает губы; пальцы скользят по сырому камню. Оптимальная система отопления для замка уже рассчитана и закуплена, и Рейген надеется, ему больше никогда не посчастливится работать с подобными проектами. — Мы ужинаем вместе… Иногда обедаем. О его работе мы никогда не говорим, но ему, кажется, нравится вникать в то, как я меняю его дом. Идеальный заказчик, который никогда не лезет с правками и уверяет, что нанял меня именно для того, чтобы я сделал всё так, как вижу сам.       В трубке слышен смешок.       — Реальный ли он?       — Если бы я угодил в палату с шизофренией, ты бы уже знал об этом, — парирует Рейген. Настала его очередь беззлобно закатывать глаза. Взгляд застывает на густой природной вуали: под ней спрятана деревня, но сейчас глаз не различит даже самую высокую крышу с яркой черепицей. На плечи опускается тяжесть, ставшая знакомой за последние пару недель. Рейген втягивает запах сырой хвои, прежде чем сформировать мысль. — Иногда… возникает чувство, будто он рядом. Бывают дома, где нет ощущения, что он чей-то, как если бы человек или семья ещё не обжилась. Но это здание словно принадлежало этому человеку вечность. Нет никаких сомнений, что здесь жила именно его семья. И из-за этого ты словно никогда не бываешь один. Это было бы страшно, если бы не казалось мне успокаивающим, ведь замок огромный, а проверять нужно и подвал, и погреб, и чердак и даже чёртовы башни. Немного… немного жутко ходить здесь в одиночестве. Я ведь ещё не закончил с освещением.       Рейген мягко усмехается, облизывая губы. По спине словно скользит призрачная рука. Телом правит не сознание, а инстинкты, и Рейген прикрывает глаза вопреки здравому смыслу.       — Он будто наблюдает за мной, даже когда я… не подозреваю об этом, — он отклоняет голову, оголяя шею. Сырой ветер целует кожу. Рейген переминает плечи, сбрасывая наваждение, и разворачивается. — Это звучит неправильно, я понимаю, но я— Боже!       Из ниоткуда возникает фигура. Рейген, распахнув глаза, отшатывается. Он не успевает сделать ни шага в сторону комнаты и стоит слишком близко к перилам. Запнувшись, мужчина взмахивает руками, на долю секунды оказавшись за пределами балкона, зависший над пропастью и сияющими после дождя пиками крыш. Из рук выскальзывает телефон — всё происходит быстро. Рейген моргает, уже вжатый мёртвой хваткой в тяжело вздымающуюся грудь.       — Вы в порядке? — у уха звучит неподдельно обеспокоенный голос. Холодные, как те же каменные перила, губы прижимаются к виску. Шигео дрожаще выдыхает, пуская по телу счастливчика чувственную рябь. — Ваш телефон… Простите, я напугал вас.       — Всё хорошо, — Рейген к собственному удивлению понимает, что не врёт. Запястье болезненно пульсирует. Взглянув на него, Рейген понимает, что его рука до сих пор с силой, несоразмерной фарфоровым пальцам, сжата Шигео. Осознав ошибку, Шигео разжимает хватку и отступает на шаг. Рейген не успевает пожалеть об утерянной близости, как на плечи опускаются тяжёлые ладони, надёжно удерживающие; Шигео отводит его на безопасное расстояние от края и размыкает губы, но Рейген опережает его, повторяя: — Всё хорошо. Я крепкий, вы мне не навредили. Если бы вы не опекали меня, замку давно бы потребовался новый архитектор.       Он ободряюще улыбается. Тихий облегчённый выдох срывается с губ, когда Рейген замечает привычную мягкость во взгляде Шигео.       — И всё-таки это моя вина, — ладони скользят по плечам до локтей, разрывая контакт с запозданием. Обнажённая из-за закатанных рукавов кожа на предплечьях покрывается мурашками: пальцы мужчины ледяные. Контраст температур.       Они ведь прежде ни разу не прикасались друг к другу?       Рейген многое упустил за эти дни.       — Я куплю вам новый сегодня же, — сосредоточенно заверяет Шигео, и мужчина недоумённо моргает. — Натаноэль соберёт осколки, уверен, мы восстановим память вашего телефона.       Ах, точно. Телефон, который, должно быть, пролетел с грациозностью кирпича четыре этажа и бросил вызов каменной плитке, датированной семьсот восемьдесят пятым годом нашей эры. Отчаянный кусок пластика — весь в хозяина.       Рейген улыбается слишком обаятельно для человека, только что чуть не последовавшего за погибшим гаджетом.       — Если позволите мне отправить голосовое сообщение с вашего телефона, этого будет достаточно, — примирительно заверяет он Шигео. — Что важнее: зачем вы искали меня?       Неопределённая эмоция вспыхивает на глубине чужих зрачков — столь быстро и ярко, что разобрать можно было бы лишь на плёнке, промотав запись в замедленном режиме. Рейген цепляется за неё, но расчленить и выявить суть не может, как и многое, что прячется под громоздким плащом.       — Я хотел… пригласить вас в город. Осенью местные устраивают много фестивалей. Вам должно понравиться.       Глубокий, пленяющий голос. И нечто магнетическое в глазах.       Хочется шагнуть ближе.       — Позвольте мне закончить на сегодня с работой, — произнося это, Рейген чувствует себя заклинателем. Из возможных существ, поддающихся дрессировке, для сравнения перед глазами всплывает образ дракона. С гладкой, подобной вулканическому стеклу, чешуёй и опасно острыми резцами. — Иначе я поселюсь у вас навсегда и буду вечно ходить с чертежами и умным видом по коридорам. Возможно, я даже стану вашим первым привидением.       Аристократичные бледные пальцы протягивают телефон. Рейген забирает его, не упуская возможности вновь коснуться ледяной кожи. В двадцать первом веке личный смартфон становится индивидуальным ящиком Пандоры, а Шигео одалживает телефон без лишних вопросов и проверки сообщений: либо ему нечего скрывать, либо снежный король готов доверить гостю гораздо больше, чем древний замок с тысячью коридоров и потайных комнат.       — Это было бы приятным раскладом, — не разобрать: шёпот ли это или шорох ветра под гуляющей черепицей. — Разумеется, я прослежу, чтобы вы не ушиблись.       Разумеется.       Позже, уже в спальне, Рейген утопит себя в безрезультатных попытках вспомнить, слышал ли он сердцебиение Шигео. .       — Вам нравится здесь?       Голос звучит близко, и это кружит голову — а может, всё дело в вине, поданном из личной коллекции хозяина дома. В меру сладкое, но пьяное; Рейгену лучше не соглашаться на второй бокал, но он не уверен, хочет ли отказывать. Взгляд отрывается от рыбы на фарфоровом блюде, не проходит и полпути, как оказывается перехвачен сверкающими отблесками свечей в глубоких глазах. Шигео по обыкновению сидит во главе стола и, благодаря обозначенному ещё в первый вечер порядку, Рейген сидит ровно напротив, через весь стол, как второй хозяин, и неважно, что за несколько недель к ним на ужин присоединялись лишь пара-тройка джентльменов — в основном те, кто заинтересован в работе над замком. С другими людьми, посещающими замок, — Натаноэль, он же дворецкий, не в счёт — Шигео ведёт себя сдержанно и в меру приветливо, как обычно ведут себя с временными наёмными рабочими. Рейген наблюдает за ним украдкой и царапает ногтем известь, под которой прячется ответ: что в нём особенного, раз Шигео столь явно выделяет его из всех?       Пальцы выпускают вилку и обхватывают ножку бокала. Задумчивое скольжение фаланг вверх-вниз, как и планировалось, приковывает взгляд Шигео, обжигающий, даже несмотря на расстояние.       — Ещё бы, — выдыхает Рейген, ощущая, как губы подрагивают в улыбке. Он вовсе не лжёт, но алкоголь безжалостно замедляет реакцию, укутывая разум в туман. Приятный, волнующий, точно морской прилив. — Гораздо больше, чем я ожидал. Станет ещё лучше, когда мы закончим. Хотя, чем дольше я здесь, тем больше работы нахожу.       Губы касаются кромки бокала. Багряная жидкость стекает на язык, Рейген делает глоток, из-под ресниц проверяя, наблюдает ли за движением его кадыка Шигео. Приглушённый дребезжащий свет не позволит рассмотреть чужое лицо детально, но Рейген отчего-то уверен: Шигео не отводит взгляд. В затянувшейся тишине слышен лишь треск древесины в камине.       Зажмурившись, Рейген допивает вино, бесшумно опускает бокал на скатерть. Наверное, стоит перестать вести себя, как подросток? Из раза в раз оцепенение настигает Рейгена неожиданно, стоит чуть глубже заглянуть за громоздкий занавес, под которым, он безрассудно уверен, прячется космос. Притягательный и холодный, который, скорее всего, оставит оледенелого мужчину задыхаться, но Рейген всегда любил шампанское. Значит, и рисковать порой необходимо?       — Не беспокойтесь об этом, — Шигео вновь ловит его взгляд, и Рейгену кажется, хозяин вовсе не сводил с него глаз.       В голове стучит навязчивая мысль: «Прошу, подойди ближе».       Касаться взглядами обнажённых предплечий, сталкиваться глазами и угождать в ловушки из аккуратно расставленных комплиментов — это поле боя, повсеместно принадлежащее Шигео, воспитанному по староанглийским традициям. Рейген поддаётся и принимает гибкие правила, изменяя их под себя, но окажись Шигео в пределах вытянутой руки, Рейген бы сыграл с ним по-своему.       Словно поддавшись прочным нитям, которые Рейген наматывает на кулак, Шигео встаёт из-за стола.       Расслабленная поступь тонет в ворсе ковра. В висках издевательски медленно грохочет кровь, разогнанная вином. Шигео опирается бедром на край стола по левую руку от Рейгена, чуть наклоняясь. Его лицо подсвечено пламенем.       — Время не имеет значения. — Рейген не в силах оторваться от разомкнувшихся губ, окрашенных виноградом. Улыбка мимолётно мелькает на лице; Шигео опускает голову, привлекая внимание к глазам. — Работайте столько, сколько посчитаете нужным. Даже если это будет один день. Даже если потребуется вечность.       Посторонний шум в ушах. Собственная кровь, горящие дрова и что-то ещё, нечто важное и громкое, но Рейгену тяжело разобрать.       — Лично для вас… — выдыхает Рейген, едва удерживаясь от желания облизать губы. —…какой вариант привлекательнее?       Расползшийся по радужке зрачок вздрагивает.       Разжатые пальцы бессознательно тянутся к рубашке Шигео, желая схватить и заставить ответить, но замирают, прерванные неожиданным прикосновением.       Ледяной палец касается нижней губы Рейгена.       — Нам обоим на сегодня достаточно вина, — Шигео стирает влагу с приоткрытого рта; дыхание мужчины согревает бледную кожу. Алая капля, застывшая на подушечке, скрывается во рту Шигео, слизанная широким движением языка. В тёмных глазах будто ведётся бойня. — Надеюсь, ничто не потревожит ваш сон.       Дверь со скрипом закрывается. Рейген судорожно выдыхает, касаясь губ; к щекам прибивается неутихающий жар.       Шум, который Рейгену не удалось разобрать сразу, Шигео забирает с собой.       Тук.       Тук-тук.       Неужели человеческое сердце способно стучать столь оглушительно? .       Рейген пьян. В спальне темно, зачем-то задёрнуты шторы — какой в них смысл, если ближайшие соседи в двадцати милях от замка, а солнце всё равно встаёт на противоположной стороне? Как раздражают условности.       Пальцы неаккуратно дёргают пуговицы, высвобождая их из петель, себя — из рубашки, неожиданно надоевшей. Носки, наступая на пятки, стягивают обувь; брюки спадают с голеней на пол, пряжка лязгает о пол. Рейген намеревается повернуть в смежную комнату и принять душ похолоднее, лишь бы потолок перестал плавно покачиваться, словно каюта лайнера. Ему не стоило пить глинтвейн. Горячим сладким напитком, чертовски вкусным, нужно отметить, любезно угощали во всех тавернах и прилавках с сувенирами и сладостями, в которые Рейгена заводил Шигео. Для оправдания своего склонного к алкоголизму поведения у Рейгена есть три заранее приготовленных для Экубо довода: во-первых, было холодно. Плотное пальто хорошо скрывает от промозглого ветра, но не от перманентно накрапывающего дождя, всё меньше походящего на осенний. Во-вторых, уже — приходится всмотреться в циферблат настенных часов — пять минут как его официальный выходной, который он собирается потратить на отсыпной после нескольких дней едва ли не круглосуточного кураторства над восстановлением проводки в библиотеке. Шигео хвалил его. Шигео был рад, что в библиотеку — между прочим, огромное помещение — вернулся порядок, а Рейген был рад, что рад Шигео. Малодушно доволен восхищённым взглядом, всецело поглощённым архитектором.       Ах, да и, в-третьих…       Рейген устало проводит пятернёй по волосам, загребая чёлку. Забыл. Впрочем, какая разница, если его мысли взяли за правило сводиться клином на Кагеяме Шигео? Таинственном, привлекательном. Состоятельном, обаятельном, любознательном, начитанном и внимательном мужчине…       Рейген раздражённо распахивает шторы. Серебряный свет, приглушённый матовым тюлем, стекает по телу, капает на ковёр и разбросанную одежду. По ногам тянет сквозняк. Небольшой балкон за стеклом залит зыбкими лучами; ладонь нажимает на ручку двери прежде, чем Рейген поймёт, насколько смехотворно его желание вдохнуть свежего воздуха и вплоть до косточек прочувствовать приближение зимы.       Обнажённый силуэт движется по ледяной кладке; в груди распаляются остатки фруктового вина и корицы, и жар, доходящий до кончиков пальцев, защищает от хаотичных потоков ветра. Босые стопы обжигает хлад камня. Точно горсть соли рассыпали по чёрному картону, над головой раскидываются созвездия — здесь они яркие, чёткие, легко различимые среди миллиарда одиноких светил, так, что картинки из учебников по астрономии не кажутся утрированными, но из-за кудлатых низких облаков, отливающих металлом, небо видно редко. Лунный диск гиперболизировано огромный, как на плохо отфотошопленных снимках. Вокруг тихо: среди гор не слышно птиц.       По позвоночнику ползут мурашки. Скромное дуновение, выбитое из потока и сменившее курс, оглаживает расправленные плечи.       Ощущение, будто за ним наблюдают, не покидает Рейгена. Оно лишь усиливается. Странно не это — оказавшись в огромном замке с историей в несколько сотен лет и десятком пыльных помещений, оборудованных под пыточные и тюрьмы, кому угодно мерещилось бы призрачное внимание. Дело в другом: Рейгену не страшно.       Рейгену любопытно — и именно это должно пугать.       Пальцы пропускают меж фаланг короткие волосы, минуют ухо, мнут шею. Чувствительность кожи притупляется из-за низкой температуры — лёгкое онемение хочется изгнать из тела, и Рейген с нажимом проводит ногтями от шеи по ключицам и груди. Горящие борозды согревают; с губ срывается шумный выдох, а в ночном пространстве тает белёсый пар. В огромном запутанном лабиринте из блоков сейчас находятся только два человека — Рейгену впервые жаль, что размах его работ необъятен, ведь в доме поскромнее прятаться друг от друга было бы куда сложнее.       Стылое лезвие прижимают к лопатке. Рейген оборачивается, встречаясь с волнующимся на сквозняке тюлем. Компанию ему составляет лишь лунный свет — как бы Рейгену ни хотелось попытать счастье с альтернативным спутником, воображаемый взгляд не имеет физических глаз. Ладони оглаживают плечи, стряхивая наваждение и разгоняя кровь. Нужно признаться хотя бы самому себе: на целых полсекунды Рейген поверил, что хозяин, бродящий по замку, очутился на скромном балконе в трёх шагах от нагого гостя. Полсекунды дребезжащего волнения за рёбрами.       Вдохнув в последний раз поглубже, Рейген возвращается в спальню, небрежно скользнув запястьем по стеклянной двери. Нетвёрдая походка несёт к кровати, и мужчина падает в объятия пелерины, шурша свежей, пахнущей лавандой простынёй, зарывается горячей щекой в подушку. Размытое алкоголем сознание, пожав руку подсознанию, выносит вердикт: Экубо прав, Рейген диснеевская принцесса. Живёт в замке, спит на чёрт знает скольких матрасах, к тому же трудолюбивая, как по канонам американского капитализма, вот только зарится не на смазливого принца, а сразу на зрелого состоятельного короля. Попасть в сказку — пусть во многом готическую и со стойким запахом сексуальной неудовлетворённости — завидная учесть. Рейген, размеренно лаская ладонями грудь, хочет, чтобы судьба ему подыграла.       Как было бы кинематографично, окажись за стеной его спальни хозяин дома.       Они в замке одни. Почему Шигео отпустил всех слуг, изредка дежурящих ночью, даже любимого дворецкого, который практически не покидает стены крепости? Есть что-то, что должно произойти, или же это совпадение, послужившее по-детски восторженному, когда Рейген увлекается, воображению поводом для игр? По животу расползается колкая, щекочущая волна — абсурдного страха перед пространством и хмельной намеренности выведать ответы. В замке холодно, и дело даже не в соразмерности температур тела и помещения. Рейгену одиноко. Рейгену хочется прикосновений.       Мужчина перекатывается на живот, обнимая подушки. Прикосновение собственных пальцев не даёт удовлетворения, но воображение затыкает щели размером с каньоны. В памяти ладонь, обвившая запястье плотно. Арктическое тепло рук — аккуратных, какие бывают у потомственных аристократов, сильных, какие бывают у мужчин, с крупными ладонями, способными обхватить шею. Бёдра елозят по скомканной подушке.       Как было бы смешно, окажись алчный взгляд, липнущий к коже вместе с потом, настоящим.       Влажные пальцы, прохладные, вторгаются в жар. Стон Рейген топит в подушке, зажав ладонью рот.       Как было бы неловко, услышь хозяин сквозь толстые стены характерное шуршание простыней и тяжёлое дыхание. Как было бы приятно.       Шигео знает, в какой из комнат Рейген зажимает подушку меж бёдер. Он, должно быть, знает, насколько отравлен мозг Рейгена — поражено не меньше семидесяти пяти процентов, и этого достаточно, чтобы трезвым искать причины для мимолётных прикосновений к предплечью, а пьяным облизывать собственные пальцы и гладить себя по ягодицам, обманываться, закрывая глаза. Шигео наверняка знает, чьё лицо возникает под трепещущими веками и чьи руки в болезненно сладкой фантазии дотрагиваются до горячего тела. Кто сжимает до синяков под прозрачным балдахином. Кто кусает и слизывает кровь.       Где сам Шигео?       Рейген понятия не имеет. …       — Нат… — озадаченно окликивает дворецкого Рейген, застыв на пороге спальни. — Что это?..       Натаноэль отвлекается от уборки постели, одаривая архитектора сосредоточенно спокойным взглядом поверх очков.       — О чём вы, господин Рейген?       Рейген сглатывает, не отрывая глаз от внешней стены. На камнях, плотно составленных, процарапано четыре длинные борозды. Оттопыренные пальцы тянутся к очерченным следам: согнутые фаланги совпадают с глубокими впадинами, от начала царапин и до конца, словно чьи-то когти, острые, как заточенное лезвие кинжала, вспороли камень, подобно плоти. След не человека и не животного.       Будничный тон Натаноэля не помогает унять дрожь в руках:       — Должно быть, строители поцарапали, когда несли арматуру, — дворецкий удаляется в глубь комнаты. — Завтрак ждёт вас в летней столовой, господин Рейген.       Рейген запоздало кивает. Он не может вспомнить, закрывал ли дверь этой ночью. .       — Я должен был догадаться, что внешнего света не хватит, — Рейген поджимает губы, сосредоточенно смотря под ноги. Ступени вывернуло крошащимся фундаментом и разрушило сыростью, отчего потайная лестница превратилась в очередную средневековую ловушку. Эта башенка, как и многое другое, не обозначена ни на одной из схем замка — к пристройкам и чудныؘм прихотям современников крестовых походов Рейген привык: меньшего от подобного проекта ожидать не стоило. Благо, Шигео заинтересовался найденным ходом и согласился вместе с архитектором проверить, куда ведут размытые каменные ступени: Рейген потеряет меньше нервных клеток, да и объяснение на пальцах утомляет, а так хозяин дома увидит всё сам.       Высоко над головой мутное засаленное стекло пропускает тусклый дневной свет, но чем ниже они спускаются, тем хуже Рейген разбирает путь. Подав знак рукой, чтобы Шигео, идущий позади, не врезался в него, Рейген останавливается и выуживает из рабочей сумки фонарик — люминесцентный луч, уперевшись в испещрённый трещинами пол, значительно облегчает задачу.       — Простите, — неловко улыбается Рейген, обернувшись через плечо на Шигео. — Я взял только один фонарик.       — У меня острый слух, — заверяет спутник. На лицо спадает растушёванная тень, полускрывая уголки губ, но преломлённый от сырых стен искусственный свет бликует в глазах Шигео. Ровный голос резонирует тихим эхом по башне: — Я хорошо ориентируюсь в темноте. Одного фонарика нам достаточно.       Рейген не удерживается от улыбки, забывая, что пол под ногами шаток. Невыносимый мужчина. Когда он говорит нечто столь самоуверенное, Рейген ничего не может поделать с неумолимо растущей тягой поцеловать его.       — Хорошо. Но ради моего спокойствия, — он протягивает Шигео раскрытую ладонь с блеснувшим на среднем пальце кольцом, — возьмите меня за руку.       Шигео смотрит на чужую руку меньше секунды. Ледяные пальцы обжигают, когда мужчина безмолвно накрывает широкой ладонью предложенную руку, и Рейген с запозданием ловит себя на дрожи, спустившейся колкими мелкими мурашками по плечам до копчика. Необъяснимое чувство. Словно не ладонь, а его самого, как нечто ценное, не сравнимое с материальным сокровищем, крепко сжали и притянули к сердцу, спрятали под клапаном. Ощущение надёжности — Рейгену оно не знакомо, но стоит этому человеку, немногословному и закрытому, коснуться его, как инстинкты царапают черепную коробку, твердят довериться, беспрекословно, так, как разум никогда не умел. Рейген с трудом отрывает взгляд от переплетённых рук. В человеке перед ним заключена огромная сила — он не понимает, какая, но знает наверняка.       Рейген ведёт Шигео в неизвестность. Шигео следует, не позволяя оступиться.       Даже если бы путь пролегал по тонкой корке льда, Шигео не позволил бы ей треснуть под их ногами — Рейген уверен. Рейген не понимает, что с этой уверенностью делать.       Шаги звучат глухо, фонарный луч упирается в громоздкую деревянную дверь. Со скрипом Рейген отворяет засов, толкая разбухшее сукно плечом, но заржавевшие петли не поддаются. Он оборачивается, ловя смазанный красный блик боковым зрением, и хочет озвучить предложение:       — Может, нам вместе…       Его пальцы стискивают крепче — между ладонями ощущается что-то тёплое, инородное, но Рейген не успевает сфокусироваться.       — Позвольте мне.       Истошный скрежет железа и древесины; на мгновение кажется, будто дверь вырвали с мясом — неожиданно ударивший в глаза дневной свет не позволяет оценить состояние проёма. До слуха доносится шум разбивающихся о камень волн.       — Вы были правы, — раздаётся густой голос у уха. Холодный палец скользит по запястью зажмурившегося Рейгена. — Эта лестница хранила огромный секрет.       Рейген промаргивается, сквозь прищур рассматривает горизонт: впереди море. Скалистый берег, шипящая пена и осенние воды — вскоре они поглотят солнце. Ботинки утопают в бледном белом песке. Рейген кусает губы, но порыв бархатного смеха сдержать не удаётся.       — Удивительно, — выдыхает он, обводя взглядом новый мир, открывшийся им, и останавливается на тёмной радужке. Вновь дрожь: Шигео без стеснения ловит его эмоции. Даже при солнечном свете его глаза не делятся карими жилками, точно сотканы из безлунной ночи. Сжав пальцы, Рейген шагает вперёд и тянет за собой спутника. — Пойдём. Пойдём к морю.       Рейген не видит, как смоляная капля разбивается о песок. Как песчинки пропитываются жидкостью, багровея.       Тепло стекает по пальцам, и, не дойдя двух шагов до кромки пены, Рейген опускает взгляд на скреплённые руки.       — Боже!       Меж прижатых друг к другу ладоней медленно струится кровь.       — Господи, — Рейген вскрикивает, хватая окровавленную руку Шигео. Тёмная, почти чёрная с едва различимым оттенком красноты, густая жидкость липнет к пальцам. Задирая чужой белоснежный рукав, Рейген пытается найти повреждения и пачкает ткань, оставляя кровавые отпечатки пальцев. — Тебе больно? Господи, какой я идиот, даже не заметил…       — Я в порядке, — голос звучит честно. Рейген вскидывает перепуганные глаза, на секунду встречаясь со спокойствием айсберга, но упрямо лезет в сумку. Шигео пробует остановить его руку: — Это не твоя вина.       — У тебя кровь! — когда они успели перейти на «ты»? Рейген дёргается, изворачиваясь, перекрикивает шум волн. Пальцы сжимают запястье Шигео, фиксируя, и даже опьянённый подскочившим адреналином разум понимает, что его попытки принудить Шигео силой смехотворны, но по какой-то причине Рейгена слушаются. — Прошу, позволь помочь!       Лицо Шигео искажает тонкая струйка дыма. До слуха доходит шипение — не от бурлящей пены, а как будто от разгорающейся соломы. Поджатые — от дискомфорта? — губы выдают боль; Рейген опускает взгляд, натыкаясь на собственное раскалённое до красна кольцо, прижатое к опалённой коже, и мгновенно одёргивает руки. Полоска металла на пальце тухнет.       — Освещённое серебро, — вкрадчивый голос не спрашивает. Шигео склоняет голову, осторожно заглядывая в глаза. — Мне не больно. Но неприятно.       Рейген потерянно смотрит на него. Моргает, оторопело, сжимая и разжимая в ладони платок, который успел достать из сумки, чтобы зажать рану.       — Аратака, — есть нечто надломленное в хриплом голосе.       Рейген отступает на шаг, выкидывая вперёд руку.       Трещина ползёт по берегу осенней волной между их ногами.       В ситуациях, когда здравый смысл умывает руки и разум не помогает распутать неоднозначные события, сознание включает аварийный режим и следует простейшей цепочке: всё, что делает мне плохо, — плохое. То, что хорошо, — хорошее.       Серебряное кольцо падает на песок.       Взгляд встречается с неприкрытым шоком, пошатнувшим душевный баланс. Впервые за два месяца Рейген видит чёткую обнажённую эмоцию на обыкновенно невозмутимом лице. Рейген надломил самоконтроль Шигео — его и самого трясёт от стойкого ощущения, будто он только что подписал договор, не прочитав пункты, напечатанные мелким шрифтом.       Рейген размыкает губы, смотрит в изумлённые глаза Шигео. Сердце словно камнями закидывают, а оно всё равно бьётся. На языке вертятся оправдания: не чувствовал нагретое кольцо, не слышал запах дыма, не заметил крови в темноте — он не может выдавить из себя ничего из этого.       Рейген шепчет:       — Давай я… — язык коротко скользит по губам. —…остановлю кровь?       В напряжённой фигуре что-то рвётся — Рейген слышит свист, с которым разлетается надорванная струна.       Отрывистый рык и блеснувшие рубином глаза. Окровавленные ладони обхватывают лицо Рейгена, мажут густой жидкостью по щекам и толкают на себя, не спрашивая разрешения — Рейген дал его минуту назад. Губы сминают в грубом, голодном поцелуе, будто за секунду, по щелчку пальцев, в Шигео зажгли костёр: тот дробит ледники, перекидывается хаотичным пламенем на кости и внутренние органы, рассеивает посреди флегматичного космоса горсть звёзд с катастрофически высокими температурами. Рейген жмурится, беспомощно цепляясь пальцами за ворот чужой рубашки, рассыпается осколками — на вдох нет шансов, Шигео не отпускает ни на миллиметр. На губах металлический привкус. От напора слабнут колени, от контраста температур по груди плывёт дрожь. Сжигая кислород меж лицами, Рейген встречает горячий язык, льнёт ближе к тяжело вздымающейся груди и отдаёт себя по-звериному рокочущему дыханию.       Он не понимает.       Он не понимает.       Рейген знает: он хочет этого. .       Влажная кисточка сметает пыль с тонких выкованных из железа лепестков. Изящная рама напольного зеркала набирает цвет, когда заботливые руки стирают многовековой след, оставленный забвением на искусно выточенных лилиях. В дальней комнате северного крыла Рейген оказывается первым гостем за последний десяток лет. В голове пусто, но лишь на мгновение — вчерашний поцелуй, запёкшаяся на щеке кровь, почерневший платок, затянутый на пострадавшей ладони, роются в мыслях, не позволяя сердцебиению утихнуть.       Из-под слоя пыли высвобождается блеск стекла. Кто он теперь? Вильгельмина? Или, правильнее сказать, Джонатан? Благо, Рейген знает наверняка: у хозяина дома нет на чердаке трёх кровожадных невест — в конце концов, он лично проверил верхние этажи, как и подвалы, и тайники. Отражение в зеркале, слегка мутное, показывает Рейгену молодого мужчину, и тот усмехается, зацепившись взглядом за здоровый не сходящий со щёк румянец: здесь, в замке, спрятанном в глубине северной страны, он выглядит живее и привлекательнее, чем когда-либо за свои двадцать восемь лет.       «Ты ведь не боишься, Рейген» — издевательски выгибает бровь отражение. Рейген закатывает глаза, перечёркивая его подвернувшейся под руку тряпкой.       По тыльной стороне шеи будто легонько, почти невесомо, ведут когтями. Прикосновение — не то явь, не то обман призрачный, но слишком весомый для ложных ощущений. Чувство, преследующее его с момента, когда он впервые ступил за ворота замка. Рейген ослабляет контроль над осанкой, опускает плечи, поддаваясь невидимой руке, всматривается через поцарапанную зеркальную поверхность в комнату позади себя. Вдыхает глубоко, и неровная улыбка трогает губы.       — Только немного схожу с ума, — в полголоса бормочет он.       — Отнюдь, — густой баритон разбивается о спину, вышибая воздух из лёгких. Рейген оборачивается.       Он соврёт, если скажет, что не ждал его.       Лёгкие работают тихо-тихо. Шигео стоит позади с привычной непоколебимостью в выражении, но нечто цепкое в его взгляде выдаёт волнение, ему несвойственное. Добровольно шагнувший в ловушку из беспроглядной темноты, Рейген далеко не сразу вспоминает о глубоком вдохе, критически необходимом, но ком мешает наполнить грудь.       — Серебрение, — неожиданно срывается с языка.       Рейген невольно прикусывает губу. Позволив себе неловкую задержку, он возвращается к зеркалу, где отражается только он и пустая каменная стена с вытянутым окном.       — На стекле тонкий слой серебра, верно? — он кивает на зеркало. Дотянувшись до влажного полотенца, Рейген протирает руки. — Оно явно было создано задолго до выявления алюминия.       Взгляд возвращается к молчаливому сумраку, спрятанному под ресницами. Рейген улыбается:       — Всё это время ты пытался рассказать мне.       Проблеск в глазах хозяина дома отзывается глухим ударом сердца.       — Я не сомневался в тебе.       Они смотрят в глаза друг друга. Существует столько банальностей, которые им необходимо произнести, и в то же время озвучивать их — пошлость, ни один из них не потерпит её. Рейген молчит, склонив голову к плечу, копается в черноте, глянцевой, приобретшей сияние, наподобие звёздного, какое в коконе, сотканном из извечного тумана, разглядеть — редкость. Строит смешные диалоги в голове, и мужчине кажется, они и вправду говорят друг с другом, не размыкая губ.       У Шигео напрашивается на язык что-то вроде:       «Нормальный человек убежал бы».       Рейгену хочется улыбнуться:       «Нормальный? Не смеши меня. Я архитектор».       Из-за спины Шигео по стенам ползут солнечные лучи. Клонящееся к горизонту светило на несколько секунд пробивается сквозь тучи и вскальзывает в узкое окно комнаты. Рассеянный свет обтекает силуэт Шигео. Между плечом, обтянутым чёрной рубашкой, и солнцем — бездна, кромешная и непреодолимая, вакуумная, пожирающая кислород и частички света. Будто вырванная страница. Какому миру принадлежит тот, кто стоит перед Рейгеном сейчас?       Серое полотно затягивает небо. Шигео, не отрывая глаз, облизывает губы.       — Я хочу твою кровь, Аратака.       Вкрадчивое, нутряное звучание просачивается под кожу. Рейген чувствует, как по позвонкам, словно лоскутом шёлка, скользит эхо фразы. Он вздрагивает, поддавшись глубинной дрожи, но не может винить себя за слабость. Только вот характер мурашек остаётся неопределённым. Рейген вдумчиво кивает, тупя взгляд. Прежде чем сделать шаг, который не соглашается совершить Шигео, мужчина возвращает глаза к почерневшей радужке.       — Что… — голос сипнет, но Рейген договаривает: — Что ещё ты хочешь?       Тёмные глаза вновь переливаются рубиновым сиянием. Хваткое нечеловеческое зрение следит за каждым изменением в движениях мужчины, и Рейген чувствует, как подвергаются анализу мимика, положение тела. Рейген думает, всё это ни к чему. Что может быть очевиднее его безрассудного желания поддаться магнетизму, захватившему его после нескольких фраз и затяжного рукопожатия?       — Всё, — Шигео ступает навстречу, — что ты хочешь и можешь дать мне.       Рейген роняет взгляд на чужую грудь. Кусает изнутри щёку, оттягивая момент, когда улыбка захватит губы полностью. Он заводит ногу назад синхронно с тем, как Шигео приближается на шаг.       — Будет трудно… удовлетворить твой аппетит, верно? — чтобы взглянуть вновь в чужие глаза, Рейген приподнимает подбородок. Между ними не больше тридцати сантиметров, а до стены — ещё полшага. Рейген слишком хорошо ориентируется в пространстве, чтобы не понимать: пути к отступлению он отрезает себе сам.       Шигео наступает. Во взгляде блещет что-то, что непредвзятый наблюдатель назвал бы восхищением, — что-то, что Рейген видит в глазах, обращённых к нему, не впервые.       — Ты уверен во мне достаточно, чтобы доверить жизнь? — бархатный баритон обманчиво осторожен. В бледных уголках томится улыбка.       Лопатки наконец вжимаются в камень; Рейгена захлёстывает безбожная смесь восторженности и ликования, когда Шигео властно уничтожает несчастные сантиметры и вынуждает вытянуться струнной нитью. Рука касается стены рядом с головой мужчины; губы — Рейген, проклятье, помнит, — сухие и требовательные, входят в зону досягаемости. Всё ещё недостаточно близко.       Вопрос Шигео, очевидно, лишь прикрывается флиртом.       — Я уверен, — Рейген улыбается, должно быть, немного пьяно, — что, если бы ты нуждался лишь в крови, ты бы взял её. У тебя было достаточно возможностей. Если бы ты… — хаотичные мысли путаются. Рейген идёт ва-банк, пересекаясь с голодными глазами напротив. — …хотел только крови и плоти, ты бы не остался стоять за дверью.       В рубиновом мареве дрожит зрачок.       «Это ведь правда» — отчаянно взмаливается голос в голове.       «Прошу, скажи, что я прав».       — Ты так долго наблюдал за мной… — шепчет Рейген, кусает губы.       Шигео склоняется над ним. Рейген не подозревает, что провоцирует.       Кислород самовоспламеняется. Колено бескомпромиссно вклинивается меж бёдер, вжимает в стену грубо, нетерпеливо. К лицу прибивает жар, аляповатый румянец расползается по скулам. Помутнённый прикованный к бьющимся жилкам взгляд игнорировать сложно, и потому Рейген скользит ладонями по груди Шигео, касается холодной кожи. Большие пальцы поглаживают изгиб челюсти, кончики остальных ерошат волосы; Рейгену бы только не рухнуть на пол из-за ослабевших коленей, но на подкорке закрепляется уверенность: его подхватят. Тон с завлекающего сменяется на просящий, и Рейген даже пристыдить себя за эмоциональность не в состоянии.       — Мог бы ты… — приходится выдохнуть, чтобы не захлебнуться просьбой. — Мог бы ты дотронуться до меня?       Рядом с ухом под продолговатыми когтями крошится камень. Рейген не должен чувствовать щекочущий восторг, захватывающий солнечное сплетение, но он чувствует; меньше всего на свете ему хочется сейчас поддаваться рефлексии. Живот поджимается под ледяными кончиками пальцев, и от размытого ощущения когтей, соприкасающихся с натянутой кожей, Рейгена мелко колотит. Шигео бесцеремонно запускает руку под свитер и рубашку, заставляет, уперевшись лопатками в стену, выгнуться навстречу. Неспешная ласка от груди до пряжки ремня. Шигео, не уставая всматриваться в выражение взбудораженного Рейгена, на передвижение ладони под тканью смотрит с толикой зависти, словно жалеет, что не может увидеть всего.       Широкая ладонь спускается ниже, отчего Рейген тихо скулит. Нечто, напоминающее рык, вырывается из груди Шигео, пока тот справляется с оскалом, надломившим линию губ. У Рейгена невольно сжимаются бёдра.       — Можно я прикоснусь к ним? — шепчет Рейген. Шигео одно долгое мгновение смотрит на него столь внимательно, что мужчине кажется, он расплавится скорее, чем Шигео произнесёт хоть слово.       — Да, — отрывистый выдох будит дрожь в пальцах.       Шигео наклоняется, приоткрыв рот, позволяет увидеть два аккуратных вытянутых клыка. Рейген бережно огибает нижнюю губу, собирая подушечкой влагу под уже привычным пристальным взглядом налитых алым глаз. Упругие и прохладные на ощупь. Очарованный, мужчина задерживает дыхание. Большой палец оттягивает верхнюю губу, обнажая клык — такие принадлежат лишь хищникам, искусным убийцам, и Шигео он подходит особенно. Влажная кожа ощущает чужое ровное дыхание. Шигео не двигается, позволяя мужчине утолить любопытство, и оттого Рейген вовсе теряет бдительность. Палец укалывает лёгкая боль, стоит подушечке скользнуть вдоль резца; Рейген, не разобрав ощущений, отнимает руку. Мелкие бисеринки крови проступают на коже, и в тот же момент Шигео со свистом жадно втягивает воздух. Знакомый тяжёлый стук усиливается.       Ведь это то же самое, что совать голову в пасть тигра.       Шигео, не мигая, смотрит на него жадно; Рейгену хочется поцеловать его. И ещё больше — чтобы то безумие, что между ними происходит, не заканчивалось.       Поддаваясь тяге, Рейген прикладывает повреждённый палец к пергаментным губам. Те раскрываются, впуская подушечку во влажную прохладу, широкий язык слизывает капли.       — Боже, — лихорадочно выдыхает Рейген. Пальцы свободной руки впиваются в плечо Шигео, удерживая мужчину на ногах. Затылок встречается со стеной, нисколько не остужая помутившийся рассудок. Скрывать дрожь бессмысленно; Шигео, вылизывая палец, сквозь полуприкрытые веки видит всё то невыраженное, что плутает на губах. Высасывает вместе с кровью.       Клокочущий в глотке рык служит предупреждением: Шигео напирает сильнее, отчего Рейген мажет мокрым пальцем по его скуле, и подхватывает мужчину под бёдра с громким шорохом одежды. Ноги инстинктивно обхватывают Шигео, скрещиваясь на пояснице. Встрёпанный, Рейген цепляется за надёжно подставленные плечи, прижимается к груди, пока помутнённое сознание с новым вдохновением восхваляет чужие руки, чертовски настойчивые, чертовски хорошо сжимающие. Холодный кончик носа ведёт вдоль артерии на шее; Рейген податливо отклоняет голову. Шигео вновь алчно затягивается запахом.       — Ты пахнешь солнцем, — сквозь рокот деформировавшихся связок слова разобрать трудно. Рейген понимает каждое слово, точно оно звучит у него в голове. — Улыбаешься, подобно ему. Твоя кровь, сладкая и горячая, пьяная, когда ты выпьешь слишком много, я… не был так голоден с тех пор, как сделал первый глоток в юношестве.       Клыки натягивают кожу, но не протыкают. Под влажным прикосновением языка Рейген тихо стонет, прижимаясь губами к уху Шигео.       — Я боялся, что не смогу прикоснуться к тебе, — Шигео шепчет глупые, обезоруживающие вещи. — Стены пропитались твоим запахом. Словно пытка, мучительная и томная, видеть тебя… Ревновать к свету Луны. Ему, в отличие от меня, был доступен каждый изгиб.       На щеках словно распаляются угли, распространяя жар по скулам, шее и ключицам, и Рейген поражённо понимает, что Шигео, раскрепостившийся и прямолинейный до невозможности, заставляет мужчину краснеть одним только шёпотом, одной лишь близостью. Жилистые руки сминают ягодицы, ощупывают мышцы сквозь одежду. Движения Шигео нетерпеливы, но Рейген, сотрясаясь от робкого скулежа и невысказанных просьб, чувствует, как его тело, его запах смакуют, вдумчиво, отчего возбуждение лишь нарастает. Ладонь Рейгена приникает к груди: рёбра расправляются под пальцами на глубоких вдохах, и где-то глубоко, под слоями одежды, кожи, костей, беснуется обезумевший орган. Вибрация покалывает нервные окончания, а ухо изводят невесомые укусы вкупе с шёпотом. Так странно слышать не только своё сердцебиение. Так изумительно.       Шигео хотя бы отдалённо представляет, что делает с ним? Какой властью обладают его руки над падким бесповоротно влюблённым человеком? У вселенной найти конец легче.       Голой кожи под пальцами недостаточно. Рейген гладит шею, снова и снова зарываясь в волосы, проскальзывает под ворот, с трудом расстёгивает пару пуговиц, пробивает путь к ключицам. Короткие ногти царапают, не оставляя борозд на бледном полотне.       — Посмотри на меня.       Полюбившиеся губы у мужчины отнимают, выбивая капризный звук из груди. Бёдра вжимают в стену, возбуждение ощущается, словно оголённый провод под напряжением, брошенный в воду: всё искрится и может убить. Рейгену не хочется останавливаться, но жёсткие пальцы сдавливают челюсть и вынуждают сфокусироваться на чужом лице, замеревшем чертовски близко.       Кипящая лава затопляет глаза Шигео, на несколько долгих секунд снедая зрачок и белок. Под папирусной кожей проступают чёрные вены, словно капля чернил хаотично растекается по холсту, превращая его в искусство, и Рейген не знает, сколько ему потребуется времени, чтобы вдоволь насладиться мистическим полотном. Удержать контакт взглядами стоит ему нечеловеческих усилий, ведь рокочущее, звериное начало в утробном голосе кусает за ухо, и что-то маленькое, под рёбрами, скулит нетерпеливо, моля сделать что-нибудь, что угодно, лишь бы расстояние между телами сократилось.       Пальцы скользят вдоль выведенных углём вен, ласково касаются лица Шигео. Рубиновый блеск сужается до ободка радужки.       — Я забираю тебя себе.       Сердце разносится в осколки.       — Умоляю, Шиге…       Словно нечто самобытное, древнее, без чего Рейген спокойно существовал двадцать восемь лет, вытягивают из него клешнями, из самых недр, пробуждая, — внутри точно спящий вулкан извергается, вываливая новые болезненно-сладкие чувства на плохо подготовленного мужчину, а тот по наитию отдаётся им, заполучая максимум, который даёт ему Шигео. И ему плохо и так восторженно от ощущения зажатости между плоской поверхностью и точно отлитым из прочнейшего сплава металлов телом, — о господь, он должен гореть в аду за эти мысли, но отчего-то верит, что ему не позволят долго гостить в преисподней.       Ткань воротника трещит. Шигео разрывает рубашку вместе со свитером, оголяет плечо. Зубы смыкаются на отставленной шее, и крупная дрожь охватывает всё тело. Клыки с хирургической точностью протыкают кожу, вторгаясь в кровообращение, и Рейген, чёрт возьми, чувствует каждый глоток, совершённый Шигео, почти осязает, как его собственная горячая кровь заполоняет его рот и прокатывается внутри. Ему так вязко и липко; ему так больно, ведь прокусанное насквозь местечко пульсирует, и ему так… Так горячо. Рейген чувствует весь километраж кровеносных сосудов, по которым прокатывается лава, в которых крови гораздо, гораздо больше, чем при обычных обстоятельствах, точно организм знает, что от него требуется, вырабатывая достаточно алой жидкости, чтобы ею насытилось другое существо.       Рейген постанывает, жалобно, умоляюще, сам не понимая, о чём просит — о чём угодно, лишь бы Шигео не прерывался. Бёдра неконтролируемо подаются вперёд, ища твёрдость и холод чужой плоти, пока своя, болезненно возбуждённая, убивает его напряжением от ощущения смыкающихся на шее зубов.       — Ш-шигео, — стонет Рейген, дрожа всем телом в чужих руках. Пах проезжается по брючной ткани, и мужчина шипит сквозь стиснутые зубы от осознания, что на Шигео всё ещё слишком много одежды. Он стискивает в пальцах тёмные волосы, вжимает в себя, чувствует, как горячая струя стекает по обнажённому плечу. — Прошу, Шигео, сильнее… Боже, п-почему… почему это так приятно…       Клыки покидают плоть. Шигео с тяжёлым дыханием зверя отстраняется: от обезображенного кровью рта тянется розоватая паутина слюны, которую язык неспешно рвёт. Рейген облизывает пересохшие губы следом, сквозь прикрытые веки смотря на своего искусителя, потерявшего самообладание и голову вместе с ним. Пряжка ремня со звоном ударяется о камень, не выдержав давления когтей. Царапая бёдра, Шигео рвёт брюки; Рейген благодарно стонет, ощутив ладонь на пульсирующем члене. Он скорее умрёт, чем остановит Шигео сейчас. Хмельное сумасшествие, до которого Рейген, сам того не сознавая до конца, мечтал добраться, рушит облик холодного и учтивого хозяина дома. В рёберной клетке Шигео заточил пожар — Рейген готов подарить ему весь кислород.       Гипнотизирующие испачканные губы в считанных сантиметрах. Рейген, жмурясь, вскидывает бёдра навстречу руке и сочащемуся смазкой члену Шигео, обхваченному плотно, прилегающему по всей длине. Просит о чём-то раз за разом, зовёт по имени — Шигео знает, что ему нужно, лучше него самого.       В ушах шумит — может быть, это его собственный стон, — и липкой, растекающейся по его бёдрам спермы чертовски много. Горячо — и внутри, и снаружи, от грязных мерно высыхающих следов, смешанных, растёртых по коже.       Рейген, не давая себе отдышаться, целует Шигео. Приникает к влажному рту и впускает язык, чувствуя, как изголодался по поцелуям того, кому собственноручно отписал душу и сердце, скрепив договор клятвой на крови. Слизывает металлический привкус, оставляя разводы липкой, ещё тёплой жидкости на скулах. Рейген не собирается глушить в себе ликование, когда уха касается сытый грудной рык.       Улыбка, пьяная, растекается по мокрым губам. .       — Какая к собачей матери свадьба?       Рейген отклоняет телефон от уха, дожидаясь, когда эмоциональный поток лучшего друга сойдёт на нет. Главное проследить, чтобы новенький аппарат не настигла та же печальная учесть, что и его предшественника. Из динамика доносятся требовательные окликивания и, судя по тому, как ругательства сменились на фамилию, Экубо подуспокаивается.       — Та, на которой, я надеюсь, ты будешь шафером, — миролюбиво поясняет Рейген. Оставив план центрального зала на подоконнике, мужчина неторопливо сходит по парадной лестнице.       — Ты зря времени не терял, — хмыкает Экубо, пока Рейген опускается на ступени, укрытые ковром. Глаза следят за игрой света, спадающего на потолок сквозь витражи. — Каких-то полгода работы в замке и уже под венец?       Взгляд падает на полоску платины, огибающую безымянный палец. Рейген кусает губы, сдерживая счастливо-влюблённую улыбку.       — Может, продать свою историю мультипликаторам? — усмехается он.       — По рейтингу не пройдёшь.       — Ах, чёрт, — Рейген закатывает глаза на скептицизм друга. Позади раздаются хорошо знакомые шаги. Рейген оборачивается, поднимая голову, и широко улыбается мерцнувшему рубиновому блику в глубине сумрачных глаз. Игнорируя назойливый голос, мужчина бросает короткое: — Выбери костюм получше, — и сбрасывает вызов.       Рейген протягивает руку, тут же оказываясь схваченным бережной ладонью и поднятым на ноги. Шигео прижимает мужчину к груди, стискивая бёдра под пальцами.       — Здравствуй, — звучит бархатный шёпот. Клыкастая улыбка сбивает сердце с ритма; Рейген и сам выглядит безобразно счастливым. На долгое мгновение Шигео льнёт губами к виску мужчины, вдыхая запах: — Сегодня солнце светит особенно ярко.       Руки Рейгена скользят по груди, обвивают вампира за шею.       — Наверное, оно светит для нас.