It's sunday, april 19th and i miss you

      Девятнадцатого апреля в Токио идет дождь. Серые тучки заволокли небо, и только редкие, длинные, будто нарочно вытянутые кем-то лучи солнца нехотя освещают небольшие участки асфальта, травы и насквозь мокрых подростковых макушек. В скейт-парке лужи похожи на маленькие озера, среди которых поджатый подросток с волосами цвета спелой вишни пытается сделать олли. Но получается так же, как и последний тест по математике — паршиво.       — И какого хера ты вытворяешь, а, Какёин? — сиплый голос раздается откуда-то сбоку, и из-под небольшого карниза выходит гроза школы, отъявленный хулиган или просто — Джотаро. Слоги в этом имени хочется со смаком растягивать или, наоборот, дробить, как тяжелые капли по карнизу в середине осени. Джо-та-ро. Олли не получается снова.       — Ты про олли? — интересуется Нориаки и шмякается в лужу, чихает и тут же встает, дунув на мешающую челку: будет повторять снова и снова, пока не получится, и помощь ему не нужна.       — Я про то, что с тебя течет, как с собаки, а ты катаешься на скейте.       Возможно, Джотаро прав. Самую каплю. Ещё он был прав, когда сказал, что на уроках Какёин как-то странно на него смотрит. Сам Какёин был прав только тогда, когда сказал, что «просто друзья» не зовут помогать с эссе по литературе, а потом предлагают газировку и ведут на крышу со словами «пока дед не спалил». А может, и предлагают. В любом случае, домашний и чистенький Какёин о крышах знал мало, как и о катании на скейте. Родители злились как черти, стоило ему вернуться домой в порванных брюках и с разодранными коленями. У Джотаро олли получалось в разы лучше. Какёин мотает головой и упрямо встает на скейт снова.       — Ты и сам без зонта, — замечает он, и олли, наконец, получается. Мгновенно просияв, Какёин гордо смотрит на «просто друга», ставит руки в боки, но внезапно скейтборд отъезжает в сторону, и Какёин падает.       — Красава, — хмыкает Джотаро и ставит ногу на отъехавшую доску. Пахнет мокрым асфальтом, цветущей сакурой и резиной. — А зонты для слабаков, ты же знаешь. Пошли уже домой.

***

      У Польнареффа сладкая-сладкая любовь, да такая, что аж зубы сводит. Миленькая брюнеточка с волосами по плечи, обаятельной улыбкой и возмущенным «Полнарефф!» каждый раз, когда он даёт деру с уроков вместе с Джотаро и Какёином. Наверное, Джотаро просто завидовал, что не может также спокойно позволить кому-то висеть у себя на шее и сладко щебетать, какой он классный. Пусть и готовы были сделать это едва ли не все девицы школы. А может, и не только девицы.       — Ты как, кататься пойдешь? — интересуется Какёин, затягивается и тут же кашляет, поморщившись, — нормально курить из всей компании получалось только у Джотаро. Тот смеется и забирает сигарету, после чего хлопает Нориаки по плечу и сам делает затяжку. Они сидят в школьном туалете вместо того, чтобы торчать на математике и литературе — у кого с чем не ладится — и курят. Пытаются, если быть точнее.       — Не, давайте без меня. Мы с Юки, — имечко у девчушки было наипротивнейшее, — пойдем в кино, — говорит Полнарефф и качает головой, когда Куджо предлагает и ему закурить. Сизое облако неспешно поднимается выше и растворяется, как сахарная вата во рту.       — Ну всё, дела сердечные тебя сожрали окончательно, — поморщившись, констатировал Джотаро. — Аж блевать тянет, ну ты чё.       — Это просто ты завидуешь, — смеется Польнарефф и пожимает плечами. — Ты-то у нас весь такой недоступный. Слушай, а может…       Он тут же подсобирается и, ехидно улыбнувшись, наклоняется ближе, чтобы торжественно объявить:       — А может ты у нас по парням, а, ДжоДжо?       — Пошёл на хуй. Нас сейчас запалят из-за твоих криков.       Рявкнув, Джотаро резко поднимается, тушит сигарету и быстрым шагом направляется к входной двери. Какёин снова кашляет, но на этот раз не от табачного дыма. Легкие изнутри покрывает корочка льда, и тонкие иголки страха больно колются изнутри.       — Это всё весна, — тянет Польнарефф и похлопывает Какёина по спине. Легче от этого не становится.

***

      На темно-синем небе, будто веснушки, блестят молочные звезды, пока Какёин лежит и пялит в потолок. В руках записка от Джотаро: «Приходи завтра на крышу после уроков. Поговорить надо». И ниже, чуть более мелкими буквами: «Я видел, как ты вчера катался, и хочу сказать, что олли твое лучше не стало». Нориаки перечитывает снова и снова, пытаясь угадать, что будет завтра. Может, он скажет, чтоб перестал клеиться? То, что Какёин сох по нему, кажется, было понятно всем, но после того диалога в туалете разговоров о любви и прочей мишуре стало меньше.       Стачки за школой, вечная беготня, прогулянные уроки и сигаретный дым — это был Джотаро, в темные волосы которого хотелось вплести пальцы, а вечно сухие губы — почему-то Какёин думал, что они сухие — хотелось только целовать. Целовать, целовать, целовать, обнимать, помогать с литературой, учиться делать олли и вместе ходить на крыши. До чертиков хотелось. Какёин рассеянно улыбается и снова скользит взглядом по бумажке. Приятнейшая мысль, что завтра на крыше Джотаро скажет, что влюблен в Какёина, закрадывалась куда-то в голову и одурманивала, будто он плыл по реке, и вода в ней — нежно-голубая и сладкая на вкус. Дурость. Какёин мотает головой из стороны в сторону, фыркает и обреченно смотрит на часы: семь часов и семнадцать минут до начала занятий.

***

      Уроки тянулись едва-едва, а глаза слипались, будто кто-то их нарочно закрывал. Поспать той ночью у него не получилось, приходилось отбиваться от противно-сладких мечтаний и потихоньку мириться с тем, что отошьют. Это чтобы не сильно разочаровываться в моменте, — сам себе пояснял Нориаки. Наконец, звенит последний звонок, и Какёин пулей бежит на крышу, где уже стоит Джотаро. Ветер развевает полы пальто, когда он стоит спиной к Нориаки и смотрит куда-то вдаль, придерживая кепку. Что творилось в этой голове — было загадкой для всех, а для Какёина — похлеще бермудского треугольника. Сам ДжоДжо в этот момент думал, что вместо мозгов у него опилки.       Нориаки кашляет, привлекая к себе внимание, и подходит ближе. Голос он хочет сделать непринужденным, да только получается плохо, и он неровно выдает:       — Зачем позвал? Нужна помощь с литературой?       Джотаро усмехается и наконец поворачивается. Выглядит он… Растерянно. Легкий румянец на щеках, глаза блестят, и смущение Какёина стремительно увеличивается, как надувается пузырь из жвачки. Розовая резинка разрывается и тонкой пленкой остается на губах.       — Позвал, — зачем-то повторяет Джотаро и делает длинную паузу.       Внизу, будто муравьи, спешили куда-то остальные школьники, лился смех, машины катили, как игрушечные, по аккуратным дорогам. В голове у Какёина было только одно: «Конец света наступит, когда меня пошлют». Небо нальется красным, всех их сотрет с лица земли, и он умрет от страшных мук под испепеляющим взглядом Джотаро. «Я не гей», — скажет, и по земле пойдут глубокие трещины. «Мне все равно на тебя» — и с неба упадет половинка луны прямо на эту чертову школу. «Отвяжись» — и водой смоет его самого, Какёина, который так ненавидит математику, не умеет курить, и олли которого получается далеко не через раз и не через пять.       — В общем. Ты мне до пизды нравишься, — быстро, будто стреляя в кого-то из автомата, чеканит Джотаро и отворачивается.       В голове у Нориаки в этот момент ничего не было — даже сахарной ваты и голубой воды из реки. Ни-че-го, хоть удавись. Лишь улыбка появляется на лице, когда он крепко обнимает Куджо и сам сбивчиво отвечает, прижимаясь ближе:       — Ты мне тоже.       — Я заметил, — попытался съязвить Джотаро, но получилось плохо. И осталось ему только обнять Какёина в ответ и неловко улыбнуться. Может, это и нормально, что в семнадцать лет у тебя в голове полнейшая пустота, когда объясняешься в любви. Только что-то колыхается мутное, похожее на «хорошо». Хорошо, это точно. Тысячу раз, и ярких фейерверков на заднем плане не нужно.       — Только не говори про олли, ладно? За гланды уже, — говорит куда-то в плечо тому Нориаки и смеется.       Он отлипает спустя пару минут, но лишь для того, чтобы, встав на цыпочки, потянуться к губам Джотаро. Они целуются: красные до кончиков ушей и счастливые, будто сорвали джек-пот в казино. И губы у Куджо оказываются сухими, а сам поцелуй — до ужаса нелепым и неловким, как у школьников, которые впервые по-настоящему влюбились. В общем-то, почему «как»? Всё верно, даже лучше идеальных вычислений местных отличников с первых парт. По телу разливается приятное тепло до самых кончиков пальцев, будто солнце заботливо согревает их обоих, но всё как раз наоборот: тучи спешно затягивают небо и о чем-то беспокойно шепчутся, пока тяжелые капли не падают на щеки, носы и лбы. Всё не так, как представлялось ночью, а в сто, да черт с ним, в тысячу! раз лучше.       Двадцать пятого мая в Токио идёт дождь. Скейт парк пустует, и никакого подростка с волосами цвета спелой вишни и в помине нет, потому что он здесь — сбегает под карниз на школьной крыше, чтобы услышать сиплый смех Джотаро, держась за руки и обнимаясь. Чтобы сказать, какие у того красивые глаза, какой приятный смех, и как он боялся, что всё не взаимно. У них ещё будет время, — да что уж, годы и столетия, в этом каждый из них уверен, — но надо сейчас, пока семнадцать, пока до дрожи в коленках хочется целоваться, делать олли и помогать с литературой, жадно хватаясь за всё, что есть вокруг, и растягивать каждый день на двадцать шесть часов. Дождь колотит рядом. Машины внизу неспешно куда-то катят, рассекая воду колесами так, что похоже на волны. Среди косых капель раздается на два голоса:       — Я тебя люблю.