Замуж за бывшего

— Мой сыночек, мой маленький. Какие у тебя глазки, какие губки. Какой же я глупой была. Думала отдать тебя смогу. Никто тебя не заберет. Никто, — шепчу, поглаживая пальчиками маленький, рыжий чубчик. Если честно я думала, что он будет таким же жгучим брюнетом, как папаша. Мысли о Юре сразу вызывают ком в горле и слезы, но я усилием воли сглатываю. Хватит. Он в прошлом. Вся его жестокость, недоверие, одержимость моим телом остались позади. Теперь в этом розовом комке смысл моей жизни. Мое место теперь рядом с ним.  — Люблю тебя, мой хороший, — говорю сыночку и реву, как дура. Как часто я хотела сказать эти три слова Юре, но боялась. Боялась, что засмеет. Что вместо того, чтобы просто поцеловать и прижать к себе, в очередной раз трахнет. Место и время волновать его не будут. Ему главное ноги мои раздвинуть, вставить и сперму слить. Самое главное, боялась, что не ответит взаимностью. Ну ничего. Не вышло. Может и к лучшему? Он никто. А мы с сыночком в Англии будем жить. Только вот тетю Мари убедить надо. Она пока настроена крайне негативно к «отпрыску детдомоского ублюдка» — как она говорит. Жуть. Но чтобы не было, я любила Юру, и нашего ребенка отдавать не собираюсь. Ни за что! Никому. Как же его назвать. Может быть Денис? Или Павел? Или лучше… Рома? Решу, а пока можно и смотреть, как он к соску приложился с смачно молоко сосет. Опять на ум папаша его приходит, который больше всего в моем теле, любил как раз довольно крупную грудь. Малыш напился, срыгнул и тут же влажно причмокнув, сладко зевает. Господи. Не это ли счастье? Наблюдать, за родным существом, что еще совсем недавно частью тебя было. Росло внутри тебя. Толкалось, напоминая о себе. Не давало спать. И теперь не будет давать. Радовать будет. Улыбаться. Радость приносить. А я буду его победам радоваться. Победитель… значение имени — Никита. Точно! Мой маленький Ник, который теперь будет светом в той тьме, в которую моя жизнь превратилась со смерти родителей. Да и при их жизни скорее серой казалась. Они любили меня, правда. Но работу свою любили больше. Очевидно чувствуя вину за постоянное отсутствие в моей жизни, они покупали абсолютно все, что я хочу. Не смотрели на ценники. Да и вообще жили в свое удовольствие, кормя при этом и сестру мамы. Учитывая, что та уже давно живет в Англии. Мне восемнадцать, наследство смогу получить только в двадцать один, а пока моим опекуном является она. Тетя Маша в общем. Она по закону имеет право решать за меня, если я конечно не хочу пойти по миру. А мне теперь нельзя рисковать. Надо ее ободрение заслужить, показать, что мы с малышом ее любовным делам мешать не будем. Тетя Маша, наверное, боится, что я все буду тратить на ребенка, а потом, когда совершеннолетие наступит, перестану давать ей деньги на фирменные шмотки и красивые машины. Шлюшка зарубежная. В свое время все страны объездила, всех херов перепробовала. Нельзя, конечно, так говорить, но почему она так категорична в отношении Никиты? Хорошее имя, правда же? Он такой красивый, такой спокойный. За неделю она приходила уже два раза, требовала написать отказную, но я каждый раз качала головой. Если до родов, я была зла на Юру, на его жестокость, недоверие, думала избавиться от ребенка. Но стоило мне только услышать протяжный, звонкий крик, внутри что-то надломилось. Хрустнула корка, мешающая полюбить малыша всей душой, изначально. И теперь нет ничего для меня дороже. Нет счастья больше, чем ощущать биение его маленького сердечка рядом. Спустя четыре месяца после встречи с тетей, когда мы уже собрали все документы и собирались уезжать в Англию, я узнала, что беременна. Тетя тут же билеты отозвала. Сказала, что «это» останется здесь. И я, тогда все еще злая на Юру и заплаканная, на грани истерики была с ней полностью согласна. Дура! Теперь жалею. Очень. Ведь могли бы уже давно уехать. И там бы я ее уговорила, а теперь остается только… воевать. — Меллиса, — вошла тетя. Даже в свои сорок три, статная блондинка. Красивая, но с уже наметившимися морщинами возле губ и глаз. — Вот та женщина. Черт, черт, черт. Прижимаю к себе малыша сильнее. Не отдам! Отворачиваюсь от ее пронизывающего, бесчувственного взгляда. Она, не имевшая никогда любви, детей, питомца, не сможет меня понять. Никогда. — Я уже сказала, что не откажусь от него, — не отрывая взгляда от ребеночка, рявкаю я. Он конечно испугался и тут же закричал. Пронзительно так, словно знал, что что творилось в моей душе. Что творится в палате частной клиники. — Сколько можно повторять одно и тоже? Вы напугали его. Пошли все вон! — Простите, — повернулась к посетителям тетя и закатила глаза. Сука! — Послеродовой синдром. Мысли путаются. Мы уже все обсудили. Она подошла ко мне. Начала руки протягивать, а я ею по ним ударила. Потом в волосы вцепилась. В прическу идеальную и змеей зашипела.  — Не отдам, слышишь меня? Забирай свои деньги. Оставь мне его… Оставь… Она дает мне пощечину, так что голова дергается, но я все еще Никиту держу. Сильно к себе прижимаю.  — Прошу, Машенька, Тетечка, прошу не забирай его у меня. Он единственное ради чего я теперь живу, — рыдаю, но ей все не почем. После недолгого, но бурного сопротивления, она буквально вырывает из моих рук Никиту. И я уже с кровати хочу встать, в ноги ей броситься. Волосы, крашенные повыдирать. И сердце бы вырвала, но нет кажется у нее в груди ничего.  — Никита! Верните мне Никиту! Юра! Юра! Помоги мне, скотина! Они нашего сына забирают, сына нашего украсть хотят! — уже на грани бреда кричу, надеюсь на что-то. Слушаю пронзительный плач моего красивого мальчика. Моего! Моего! Сколько бы не пыталась встать с кровати, сколько бы не истерила, кусалась, двое санитаров надежно меня прижимали. А медсестра что-то в руку начала колоть. Я кричала так, как никогда во время изнасилования любимым. Я не могла расстаться со своим малышом. Это была часть меня. Часть Юры. Не того ублюдка, что избивал, а того, кто сладко целовать умел. — Отдайте мне моего ребенка! Тетя Маша, пожалуйста! Отдайте мне Никиту! — продолжаю кричать, но все глуше, в их равнодушные лица. А слёзы нескончаемым потоком бегут по лицу и что-то надрывается внутри. Боль такая, словно кости ломают. — Он мой! Он только мой! — Мы назовем его Никита, — пошла на уступку маленькая женщина, любовно принимая на руки кричащего младенца. Моего младенца. И за дверь вышла. Тварь. Все они твари. И Юра тварь, потому что не пришел. Потому что забыл. Потому что поверил, что я могла с кем-то спать кроме него. Ненавижу. Особенно его. Особенного того, кого люблю.