Давай сюда лапки

«Согреть? Иди сюда, чего уж там» — привычный бубнёж Куроо. И сопровождается он голосом с хрипотцой и безумным теплом. Даже жаром. Нет, правда, Куроо горячий. И это даже не Кенма так считает, это факт. Пока не общепринятый, но это вполне поправимо. У него теплые руки, теплый голос, но обжигающие объятья. С ним привычно-уютно, ненавязчиво-знакомо и очень, до одури хорошо даже просто стоять рядом. «Иногда», — думает Кенма, — «мне кажется, что я сам сгорю». «Это легко поправимо: объёмные куртки с высоким воротом и всё схвачено, малыш, твой жар никто не увидит» — мог бы сказать Куроо, да вот только лучше бы ему не знать об этой проблеме. Поэтому Кенма только зарывается носом в клетчатый шарф. — Замёрз? Давай сюда лапки, — и Куроо осторожно прячет его ладони в своих, согревая как… да несравнимо это вообще-то. Согревая, как может только он. «Это могла бы быть романтическая история» — улыбается про себя Кенма. Вслух же только ворчит: — Лицо щиплет, — мороз и вправду щиплет лицо, пробирает торопливыми мурашками вдоль позвоночного столба и коварно запускает холодные пальцы под куртку и школьную форму. Щекочет уши ледяным ветром, заставляет еще сильнее зарывать покрасневший нос в мягкую ткань. Куроо рассеянно хмыкает, потом прижимает Кенму к себе (а мог бы положить эти свои теплые-теплые на его лицо. А мог бы и поцеловать, тогда уж точно обожгло бы и стало даже душно), — у него от неожиданности спирает дыхание. Да, только от внезапности, только от неё. Тактильность Куроо здорово портила Кенме жизнь, но только в первое время после знакомства, потом неслучайные касания уже не казались чем-то странным или неприятным, скорее комфортным. Теплым. Уютным. Привычным. Будто стремясь сбить приятные воспоминания, ему на нос падает снежинка и он чихает, успев вынырнуть из объятий и ткнуть нос в сгиб локтя. Потом шмыгает носом. — Так холодно? Хочешь ко мне? — предлагает Куроо, и Кенме это нравится. Кенме нравится, как Куроо предлагает, но никогда не настаивает, какие у него теплые руки и голос с хрипотцой. Кенма не знает, нравится ли ему Куроо, но если бы нашёлся другой человек с хрипотцой, теплыми руками и мягкими предложениями, он не думает, что относился бы к нему так же, как к Куроо. Возможно, и вправду нравится, но это сложно. Почему все крутится вокруг определений и слов? — Да. — и после этого ответ на вопрос про слова находится. Потому что без слов он бы не согласился и не пошёл бы сейчас к Куроо. Можно было, конечно, кивнуть, но тогда бы Тецуро не сжал вот так его пальцы и не улыбнулся бы ему вот так. Кенма не знает почему, но иногда просто чувствуешь каждой фиброй души, как мир по-разному мог бы повести себя на твои действия. К этому чувству сложно привыкнуть, поэтому Кенма просто смирился с ним. И с тем фактом, что оно накатывает всё чаще рядом с Куроо — сдавливает горло и расцветает миллионами возможностей. Интересно, а если бы Кенма его сейчас поцеловал? Ладно, он бы не поцеловал. Но, может, не позволил отпустить свои руки, а продолжил идти рядом и переплёл пальцы? Улыбнулся? Сказал бы что-то? Например, «я тебя люблю»? Нет, заезженно, Куроо всегда жаловался на клише в фильмах. Да и самому ему не подходит такая обычная история любви. Или не-любви. Они идут рядом и Кенма думает: «А что, если случайно..?». Он немного двигает кистью и почти касается руки Куроо. Злится сам на себя. Случайности не выходит. «Если» гудит в голове и вот-вот затопит удушливой волной смущения и розовых, девчачьих мечт. Поэтому Кенма первым вваливается домой к Куроо, где сейчас, как он знает, никого нет и, сбросив ботинки, падает на диван. Куроо хлопочет на кухне, мурлычет под нос какую-то новогоднюю песенку, а потом перед немного задремавшим уже Кенмой на журнальный столик приземляется пузатая чашка с какао. Вскоре к ней придвинута тарелка с яблочной шарлоткой. О, нет, это же не..? Но нет, это она самая. Собственноручно приготовленная Куроо, восхитительная, ароматная, чудесная и прекраснейшая. Кенма бы пошутил, мол, это единственная вещь женского рода кроме приставки, которая его привлекает, но он бы не понял. Или хуже — понял. И поэтому Кенма благодарит его кивком, аккуратно берет вилку и медленно отламывает кусочек горячей выпечки. Медленно — не то чтобы очень, то есть достаточно медленно, чтобы Куроо не подумал, что Кенма очень хочет это сделать побыстрее, но не слишком медленно, чтобы Куроо не подумал, что Кенма вообще не хочет его шарлотку, и не так медленно, чтобы показаться заторможенным, но на такой скорости, чтобы было понятно, что он заинтересован в этой шарлотке чуть больше, чем в другой шарлотке и… Общение — сложно. Кенма наконец тянет кусочек этого райского лакомства в рот и едва сдерживается, чтобы утробно не заурчать. И, конечно, пытается выглядеть не слишком счастливым, чтобы… просто пытается. Это уже многого стоит. И тоскливо думает: «Вот бы можно было вовсе обойтись без признаний! Вроде как это ещё не стало клише». Куроо выглядит слишком довольным (как кот, обожравшийся сметаной), поэтому, подозревает Кенма, он плохо пытался. Но раз это сделало Куроо таким довольным, это же хорошо? Да? Хорошо. Руки отмерзают и их приятно покалывает. Кенма сгибает и разгибает пальцы, пытается разработать кисть, хлопает себя по щекам и поворачивается к Куроо. Он уже вальяжно валяется на подушках и хитро блестит полуприкрытыми глазами. — Если ты хочешь поиграть, скажу сразу: один из моих джойстиков сломан… Тем не менее, мне нравится смотреть, как ты играешь, — и опять эта хитринка. Кенма соглашается, но: — По очереди, — и садится на пол, поближе к телевизору. Доедает шарлотку, пока игра грузится, и наполовину опустошает кружку с какао. Проходит уровень, на котором когда-то завис Куроо, и отдаёт тёплый джойстик. И осознаёт, что это было ошибкой, как только они меняются местами, и Кенма оказывается немного сзади и в мягком одеяле, утащенном из комнаты Куроо. Потому что Куроо. И он… И его… Губы Куроо. Ох, чёрт. Он их периодически облизывает, прикусывает во время пропущенных ударов или уровней — не важно, если честно, лишь бы он продолжал их так прикусывать и… И Кенма тихонько бьётся головой о подлокотник дивана сзади, но это не помогает, потому что угол обзора меняется, и это незаконно, правда. Он закрывает глаза и погружается в «если». А если прямо сейчас коснуться его ноги своей? Невзначай. А если сделать вид, что идёт на кухню, и коснуться его волос? Случайно, кончиками пальцев. А если..? Идей — куча. Исполнимых? Легче промолчать. А что, если… обнаружить, что игра беззвучна уже около минуты, и открыть глаза? Кенма испуганно вздрагивает и приоткрывает глаза. Куроо прямо перед ним и дышит будто бы нарочито-спокойно. — Если я ошибся, просто врежь мне, ладно? И после ещё одного «если», но уже вслух, его обжигает, становится даже душно,, а ещё выясняются одновременно три вещи. Первое: кажется, без слов и признаний всё же можно объяснить кучу всего. Второе: превращение «если» в волнующее «когда» происходит буквально по щелчку пальцев. Третье: Кенме после этого поцелуя потребуется длительная реабилитация, потому что эти «когда» его теперь в могилу сведут заодно с бенгальскими огнями где-то под рёбрами. И главное: никаких клише! Когда Куроо разрывает поцелуй, он переплетает их пальцы, запоздало предлагая: — Давай сюда лапки, — и Кенма в приступе немой нежности тычется ему куда-то в шею.