О вреде пьянства

Как ни странно, готовить на юньмэнский манер в Башне Карпа так и не научились. Цзян Чэн попробовал все, чем его потчевали, и отодвинулся от столика. Было невкусно. То ли много специй, то ли мало, то ли вообще не тех, и куски слишком мелкие, и соус жидкий, и… Да, может, он просто не был голоден. Вот от вина Цзян Чэн не отказывался: пряное и сладкое ланьлинское вино было ему по нраву всегда. И, возможно, перебрал. Или плохо закусывал. Во всяком случае, обнаружил себя не в том коридоре по пути в отведенные ему покои, хотя дорогу вроде знал наизусть: два года уже те комнаты держали за ним. Понадобилось немного подумать, чтобы сообразить: это — путь к комнатам А-Лина. Тоже знакомый как свои пять пальцев. Так что не заблудился, перепутал просто поворот. Так и по задумчивости бывает, не только что спьяну… Впереди с шумом сдвинулась дверь, выплевывая в коридор человека в золотистом и гневный женский голос: — ...только ублажать и умеешь! Вон отсюда, отродье! Человек, которого явно с силой толкнули в грудь, не удержался на ногах и упал под грохот закрывшейся двери. Начал было подниматься, но, стоя на четвереньках, помотал головой и с силой стукнул кулаком об пол, раз и другой. — Эй, — позвал Цзян Чэн с легким интересом. Человек взметнулся на ноги так, что впору было поверить, будто мгновение его горестной слабости Цзян Чэну привиделось. — Глава Цзян? Что вы здесь… в такой час? А-Лин уже спит. Цзян Чэн сморгнул. Перед ним стоял Цзинь Гуанъяо — без шапочки, растрепанный и со зримо наливающимся синяком на скуле. Ага. Значит, из покоев А-Лина его вышвырнула госпожа Цзинь. Больше некому. Сердить госпожу Цзинь было почти то же самое, что сердить матушку, и Цзян Чэн от всей души посочувствовал пострадавшему. Матушка хотя бы по лицу не била. Зато у нее был Цзыдянь. — Пошли отсюда, — сказал Цзян Чэн и, крепко взяв Цзинь Гуанъяо за рукав, потащил за собой. Из возможного поля зрения гневной госпожи Цзинь стоило убраться как можно скорее. До собственных покоев было совсем недалеко, всего два поворота. Цзян Чэн впихнул Гуанъяо в комнату, закрыл за собой дверь и сунул ему, изрядно ошарашенному, в руки кувшин вина: — Пей. Помогает. Пей, кому говорю. Цзинь Гуанъяо хлопнул ресницами и поднес кувшин к губам. Ланьлинское вино пилось легко, Цзян Чэн его любил, и в его покоях всегда имелся некоторый запас. Поэтому он и сам тоже приложился, и Гуанъяо угостил еще, когда первый кувшин закончился. Пить Цзинь Гуанъяо умел так себе: у него почти сразу расцвели красные пятна на щеках, заблестели глаза и речь сделалась немножко тягучей, будто приходилось долго думать перед тем, как сказать что-нибудь. Но так как и сам Цзян Чэн уже вовсе не был трезв, и разговаривали они о какой-то сущей ерунде, значения это вовсе не имело. — За что она тебя? — спросил Цзян Чэн, и Гуанъяо сделал большой глоток, проливая вино на грудь. Пить прямо из кувшина он тоже определенно не привык. — Госпоже Цзинь я не угоден, что бы ни делал, — ответил он с кривой усмешкой. — На этот раз ей показалось оскорбительным, что я навещаю А-Лина после бесед с главами малых кланов. — Это почему? — в чем тут может содержаться оскорбление, от Цзян Чэна ускользало. Гуанъяо глотнул еще и скривился. Ему было, наверное, уже достаточно, но он не останавливался. — Госпожа изволит предполагать, что я добиваюсь уступок и союзов, ублажая собеседников искусной работой языка. И желает, чтобы я после этого не приближался к ее внуку. Цзян Чэн нахмурился и тряхнул головой. В ушах тоненько звенело. Ему, пожалуй, тоже было уже достаточно. — Я не понял. А чем же еще… собеседников… как не языком? Цзинь Гуанъяо воззрился на него озадаченно, а потом расхохотался. — Глава Цзян, это так лестно, что вы не понимаете… — от смеха у него на глазах выступили слезы, он деликатно смахнул их запястьем, и это движение показалось Цзян Чэну до странности чуждым и этому человеку, и этому месту. Оно было… не отсюда. Оно было… Это девчонки с цветочных лодок, смеясь над шутками или плача над жалобными песнями, вот так утирали глаза: чтобы не пальцами, уже в чем-нибудь вымазанными так, что и платка не достать, и не рукавами. — О, — сказал Цзян Чэн медленно. — Теперь понял. Языком. В этом смысле. Да ладно. Она не может же всерьез... — Не знаю, — криво усмехнулся Цзинь Гуанъяо и вытряхнул в рот последние капли из кувшина. — Почему нет. Все знают, откуда я родом. Удивительно, что никто не предлагает… — А ты бы стал? — Нет! Разве… отец приказал бы… Но я бы опозорился. Не умею. — Правда не умеешь? Гуанъяо улыбнулся — болезненной, отчаянной улыбкой. — Хочешь, докажу?! Что-то было в этом неправильное, но Цзян Чэн не знал, что именно. Куски реальности куда-то проваливались: вот только что они пили за столом, а вот он сидит на краю постели, и Гуанъяо на коленях между его разведенных ног… Чтобы пробудить к жизни его янский стебель, Гуанъяо особенно трудиться не понадобилось: несколько прикосновений языка, влажных и теплых, и у Цзян Чэна встал, как при виде хорошенькой девушки, одетой только в длинные волосы. Гуанъяо сглотнул, глядя на восставший перед его лицом не самый маленький член, вздохнул поглубже и обхватил его губами. Что ж, через небольшое время Цзян Чэн мог бы засвидетельствовать перед любым судом: сосать Цзинь Гуанъяо и правда не умел. Он честно старался. Не цеплять зубами, брать поглубже, работать языком. Даже пробовал пропустить член в горло, но отдергивал голову сразу — задыхался. Вылизывал головку, сжимал губами. Было хорошо, но очень мало. Цзян Чэн раз попытался надавить ему на затылок, заставить насадиться как следует, но добился только судорожного кашля. Удушить Гуанъяо в планы совершенно не входило, так что пришлось отпустить, дать отдышаться и потом уже только гладить по щекам и перебирать волосы, дожидаясь медленно накатывающей разрядки. — Да уж, лучше тебе так никого не ублажать, — согласился Цзян Чэн, когда Гуанъяо кое-как сглотнул семя и тотчас схватился за винный кувшин, судорожно облизываясь. — Ни тебе никакой радости, ни другим… Скажу госпоже Цзинь, что зря она… — Н-не надо, — просипел тот, потирая наверняка затекшую челюсть. — Решит еще, что я… не ртом, так задом… — Проверять не стану! — поспешно отрекся Цзян Чэн и в свою очередь распечатал кувшин. — Давай еще выпьем. ...Проснулся Цзян Чэн за полдень. Голова гудела, во рту будто кошки нагадили. Вечер вспоминался урывками. Откуда в его комнатах взялся Цзинь Гуанъяо, с чего вдруг они стали напиваться вдвоем… Смутно помнилось, что на прощание он вроде бы гладил Гуанъяо по лицу, направляя ци в пальцы, как будто лечил что-то… так сводят синяки, но откуда быть синяку, подрались они, что ли… Смутный образ Цзинь Гуанъяо с членом во рту Цзян Чэн предпочел вычеркнуть из памяти. Это точно сон. Такого попросту не могло быть: даже если Гуанъяо ни с того ни с сего решил бы стать на путь своей матери, он-то сам, Цзян Чэн, не «обрезанный рукав». Наверное, просто давно не бывал на цветочных лодках, вот и бредится всякое. Вечером он улетал. Цзинь Гуанъяо провожал его, иззелена-бледный с перепою. — Благодарю главу Цзян за прекрасный вечер, — сказал он, и Цзян Чэн окончательно уверился, что ничего, кроме десятка кувшинов вина, между ними не было. Ни драки, ни тем более игры на нефритовой флейте. Просто пить надо меньше. Меньше надо пить.