The World Was Wide Enough

После такого уже никогда не повышают голоса. Ежели господин изволит повысить голос, то это о том говорит, что он значительно чем-либо недоволен и хочет свою правоту отстоять. Я неправ, и это всегда будет со мной; cтанет распространяться всюду, даже на вопросы Гамильтона не касающиеся. Ежели повышу голос на жену или на подчиненного, возмущенно стараясь донести свою правоту, должен буду сразу же вспомнить, что не жена и не подчиненный пристрелили самую светлую голову Америки. Это был я. Гамильтон был невыносим, тщеславен, шумен, непримирим, раздражающ; а я — бесконечно виноват. Перед ним и всеми, кто его знал, и самое, пожалуй, страшное, что перед теми, кто его и не знавал, я виноват в той же мере. Он ещё многое бы успел сделать для всех нас. Анжелика чуть было не кинулась на меня, но — поразительно — Элайза не сказала мне ни слова. По её огромной деятельности, к которой она приступила по смерти мужа с яростной, отчаянной и мрачной решительностью, мне стало ясно, что только Элайза и никакая другая могла быть женой Гамильтона. Божьего прощения я жаждал бы меньше, чем её прощения, но вот уж чего мне никогда не получить. Впрочем, я согласен мучиться. Даже если Скайлеры простят меня, и святой отец отпустит мне грехи, я все равно буду помнить себе те животные поползновения моих души и ума, приведшие к непоправимому. Жизнь моя теперь большее наказание, чем смерть могла бы быть. Буду жить и себя — не прощу сам. Нет, после этого уже никогда не повысить голоса. Я могу быть только мягок и тих, чтобы ничего больше не испортить, но вряд ли это дарует мне искупление. Конечно, не навеки мне быть ошарашенным и изумленным, как на исходе дуэли, когда он поднял пистолет и выстрелил в воздух, а я — в него. Спустя время я буду снова пить, есть и смеяться. Пройдет очень много времени — возможно, посмеюсь и над этой историей. Иногда мне жалко, однако, что голова моя не треснула от напряжения и ужаса осознания в тот момент. Потому как, видит Бог, наперед я знаю только одно: когда настанет и мой черед умирать, в последние часы и минуты пребывания моего на земле, случится то, чего я страшусь более всего теперь — эта страшная, черная, звенящая пустота снова заполнит меня с головы до пят, как тогда, когда я выстрелил в него, а он — в воздух.