Цена спасения

      В зверинце моего отца, охотника за инфернальными тварями, было много интересных экземпляров. Зачем он оставлял их в живых и держал здесь, я не знала и не думала об этом. От меня требовалось одно — уход за ними.       Вернее, я их кормила и следила за ними. Болезнь, отказ от еды, линька, смена облика, внезапная агрессия, печаль — обо всём требовалось своевременно докладывать. Ну и про попытки сбежать.       Мне запрещалось разговаривать с ними, жалеть их. По определению, они не имели права существовать и были опасны. Даже те, что тихо и смиренно сидели на одном месте почти всё время.       Я не помнила, как давно занималась зверинцем, как не помнила времени до этого занятия. Только отцовский зверинец и видела в своей жизни. Что находилось за пределами лесистого ущелья, где устроил свою базу отец, было мне не ведомо. И было ли там что — тоже. Я была узницей, но с другой стороны решёток.       Особо опасных держали отдельно, даже друг от друга. Сейчас здесь остался только один такой.       В этом месте всегда было немного темно. Но клетка размером три на три больших шага позволяла рассмотреть при желании её обитателя. Он находился тут не так давно, может, с месяц всего. И именно с ним следовало соблюдать предельную осторожность.       На полу клетки сидел так похожий на обычного юношу инкуб. Каждый раз, когда я приходила с едой, он просто сидел, обхватив колени, и провожал меня печальным взглядом. Не пытался заговорить, не подползал к прутьям, только смотрел. И никогда в глаза.       Здесь имелись и другие человекоподобные, но их отличия от нас были заметны. У инкуба никаких признаков не было. Он вполне мог сойти за мальчишку-оборванца, которых тренировал и изредка приводил для практических занятий отец. Только всё его тело было опутано сетью цепочек, сходившихся в конце к обручу на шее. Иногда эти цепи вспыхивали отдельными звеньями, и тогда инкуб вздрагивал, как от лёгкой боли. Я это замечала, когда встречалась с ним глазами.       Инкуб был привлекателен. Ровные черты лица, раскосые чёрные глаза, торчащие ушки, пухлые губы, волнистые пряди волос, упавшие на высокий лоб — так отличались от того, что я обычно встречала у учеников отца.              Я позже обычного пришла налить в его миску питательную кашицу, неаппетитную на вид, но вполне съедобную. Я ею тоже питалась, ничего другого у нас не было для зверинца. Только когда приезжали гости, блюда менялись на мясные. И только для отца и гостей.       Как всегда, он сидел, обхватив свои колени, откинув голову и прикрыв глаза.       Неловко черпала из котелка, в котором принесла его порцию и свою. Из-за собственной неловкости на кухне я обожглась и не успела поесть. Инкуба я кормила последним, потому в котелке и были оставшиеся две порции.       — Очень больно?       Его тихий глубокий голос словно толкнул меня в спину. Я замерла на мгновенье, может, мне послышалось. И промолчала. Если он и заговорил, мне нельзя отвечать. Унесла свою порцию, коря себя за беспечность.       В следующие дни он молчал. И я успокоилась.              Ожоги прошли ожидаемо быстро, на мне всё быстро заживало.       — Почти совсем не осталось следов. Хорошо.       Я снова промолчала, поставила его миску и ушла.              Ожидался очередной визит отца, и я торопилась. Поэтому ближе обычного подошла к прутьям, чтобы сменить содержимое миски. Мне так много следовало успеть, что двигалась неловко. Миска чуть не опрокинулась, но её и мою руку придержали. Испуганно выдернула запястье, оставив еду ему — тому, с кем встретилась взглядом.       — Извини, — и он, опустив глаза, поставил миску на землю. А после и вовсе отполз на место.       Ночью мне его глаза приснились. Знаю, что его, больше никому в глаза я так близко не смотрела.              Отцу вздумалось посмотреть на мытьё клеток. С помощником, обдававшим клетки и их жильцов мощной струёй воды, в моём сопровождении он обходил свои владения.       Инкуб стоял, упираясь пятками в пол, отвернув лицо и закрыв глаза под напором из шланга. Но стоял, пока вода пыталась сбить его с ног.       Я рассматривала его. Какая-то потрёпанная роба без рукавов, открывающая размах ключиц и дырявая настолько, что не скрывала линий подтянутого тела. Штаны облепляли узкие бёдра с выступающими косточками и обрывались над изящными щиколотками. И цепочки, что змеились по телу.       — Каков экземпляр! — с насмешливым восхищением прокомментировал отец и дунул в маленькую трубочку. На виске инкуба показались три наливающиеся кровью полосы. — Чтобы не забывался.       Отец развернулся, показывая, что пора уходить. Прежде чем и я поступила так же, бросила последний взгляд на инкуба. Тот смахивал воду с кровью с лица и смотрел нам вслед. Мне он ободряюще улыбнулся.       Отец уехал в тот же вечер, забрав парочку тварей из своей коллекции.              Во время обеда инкуб сидел, привалившись к прутьям решётки, мимо которых мне предстояло пройти. Его бледность дополнялась испариной, отчего кожа чуть блестела. На мой любопытный взгляд он ответил:       — Я в порядке. Яд. Скоро пройдёт.       Пока я возилась с посудой, он сполз по прутьям ниже, откинув голову так, что она заваливалась на спину. Я её поправила осторожно, просовывая свои руки между прутьев. Инкуб был в беспамятстве и не чувствовал. Он был обжигающе горячим. Пряди волос липли к рукам, тянулись следом за ними. Вблизи они оказались совсем не чёрными, как я думала. Был в них оттенок красного, тёмного-тёмного красного, как уголья потухшего очага.       Задела пальцами скулы. Такая ровная, гладкая кожа… Действительно инкуб, не человек. У людей я такой кожи не замечала. Моя была хуже на ощупь. Но прикоснулась к своему лицу — убедиться.       Не считая редких приставаний учеников отца, это первые мои прикосновения к мужчине.       Или его нельзя считать таковым?       Его голова снова завалилась. Пришлось поправить. Но я поспешила, и в мою ладонь лёг его подбородок, уместился, как в чаше. Под пальцами бился быстрый пульс, прямо в пальцы, как ударял. Задержала руку, не желая потерять… что? Какая мысль или желание остановили меня? Почему большим пальцем коснулась его нижней губы, надавила на неё? Зачем потом провела вниз по шее, до тонких выступающих косточек? Сколько времени я на это потратила?       Зардевшись, отступила. Мне действительно не стоило тут задерживаться.              В следующий мой визит он сидел снова около решетки, вполоборота, будучи в сознании. Его глаза следили за мной так внимательно, что подумалось, вдруг он что-то помнит. Но цвет лица и вся поза напоминали о недавней болезни, так что… Даже если что и помнит, пусть думает, будто привиделось в бреду.       А здорово всё-таки так быстро выздоравливать. Не человек, точно.       — Как тебя зовут?       Обернулась к нему, остановленная неожиданно прерванной тишиной. Но он снова молчал. Сидел, смотрел и молчал. Расслабленно и устало ссутулился у решётки, словно без неё не мог удержать своё тело в сидячем положении.       Мне не могло показаться, вопрос прозвучал отчётливо. Мне не могло послышаться, меня о таком ни разу никто не спрашивал.       Встретиться с ним глазами было ошибкой. Время замерло, сердце отсчитывало удары просто так, оглушая гонимыми волнами крови по сосудам. Пространство рассеялось за пределами видимости, собравшись в одну точку — его глаза под длинными ресницами, затенённые и яркие, завораживающие и затягивающие в небытие. Я потерялась. Насовсем.       Глаза приблизились. Взмах ресниц погнал в мою сторону ветерок. Так показалось. Чёрные радужки оказались с прожилками серого, синего и фиолетового. Красиво.       Инкуб прикрыл глаза и грустно улыбнулся.       — Не скажешь?       Выкинутая обратно в зверинец, к клеткам, к запахам каши и земли, я обнаружила себя близко к решётке, за которую держалась. И близко к нему, вставшему мне навстречу. Его лицо было напротив моего, совсем рядом, всё-всё видно. Но не вплотную, смотреть не мешало. Скользнула против воли взглядом по переносице, носу, к губам; вдоль линии подбородка поднялась до уха с заправленными прядями; потом висок; снова пряди, упавшие на лоб; бровь.       — Можно?       Его рука замерла около моей руки, которой я держалась за прут клетки.       Могла только смотреть в ответ, вбирая в себя, запоминая, насыщаясь, впитывая его красоту, его существование в этой клетке.       Он дотронулся до сжатых пальцев, погладил костяшки.       Показалось, тепло и нежность потекли по обветренной коже.       Обхватил мой кулачок, утонувший в его ладони.       — Как тебя зовут?       Снова глаза в глаза. Но я не знала, что ответить. Что значит зовут? Куда зовут? Кто меня должен звать?       — У тебя есть имя?       Новый странный вопрос, ни разу мной не слышанный ранее. Имя? У меня?       Я слышала, как ученики отца общались между собой, иногда называя друг друга как-то по особенному. Тогда я не понимала, что за слова произносят. Думала, какие-то их специальные названия. Это были имена? Ко мне никто странно не обращался, никаким непонятным мне образом не называл меня. Меня вообще никак не называли, меня и звать-то не приходилось с очень давних времён. Я и так знала, что следует сделать и чего ждут. Что я должна выполнить и как жить.       — Нет, — мой голос оказался глухим, скрежещущим. Неприятным. Его голос звучал свободно, мой — пробивался сквозь толщи лет немоты.       Мою руку вновь погладили пальцами. Прежде чем скользнуть вверх по запястью и, миновав поверхность рукава, тронуть лицо.       Пальцы застыли на краю, не переходя дальше, не лаская и не исчезая.       Я замерла. Почему он остановился? Моя кожа слишком грубая? Я неприятна?       Чего же я ждала от него? Этого я знать не могла.       Он прислонился лбом к прутьям. Так близко, что его дыхание задевало меня, свежее и тёплое.       — Можно его тебе дам я?       Я снова терялась в происходящем. О чём он меня спрашивает? Что я должна ответить?       Его пальцы наконец осмелели, погладив мою щёку, успокаивая мои тревоги.       — Что-нибудь красивое, — тихо и тягуче звучали слова, — как ты…       Сознание не реагировало на смысл, полностью подчинённое гипнозу рождаемых вибраций. Но он сам отпустил меня, опустив руку, отвернувшись и замолчав.       Наваждение не пропало полностью, но реальность уже напоминала о себе шершавостью металла под ладонью, запахом еды, тусклым светом, грубым трением моей одежды о кожу. Заторможено, но тело вспомнило свои привычные действия. Я ушла. Унеся с собой ожоги прикосновений, невидимые на коже, но запомненные ею.              В этот раз я волновалась, потому задержалась с едой для инкуба. Предупреждения отца об исключительной опасности этого пленника всплыли в памяти сами собой, когда варила очередную порцию обеда для зверинца. Чем он мне может навредить, отец не сообщил, предполагая абсолютное послушание. Но я пренебрегла запретом, заговорив и коснувшись. У меня были причины, но ведь правило я нарушила. И последствия будут, я уверена.       Однако, вчера со мной ничего не случилось. Меня не ранили, не обидели, даже не попросили о помощи, играя на жалости. Что же вчера было?       Простым и верным решением — не обращать внимания — я не смогла воспользоваться.       Только вступив в отгороженное место для одного самого-самого, пусть опасного, взглядом устремилась к нему. Почуяв, он стремительно обернулся. Но узнав меня, успокоился, даже улыбнулся. Вновь расслабленно прислонился к решётке, чтобы провожать глазами мои движения.       Он молчал. Я тоже.       Он следил. Я боролась с желанием обернуться.       Он шагнул к решётке, ближе ко мне, сам. Первым. Я распрямилась, смотря в пол, напряжённо прислушиваясь. Услышала шорох по металлу, значит, коснулся прутьев.       — Боишься?       Боялась ли я? Нет.       Но что делать — не знала. Годами соблюдаемые правила жили своей жизнью, не признавая существование иного, нового для меня. Впервые мне хотелось чего-то. Но понять себя не удавалось. Лишь страха не было.       Инкуб воспринимался просто как юноша. Очень красивый, невиданно яркий в местном мрачном месте.       Закончив возиться с его обедом, подошла, чтобы снова посмотреть на его лицо. Он и правда опирался руками на решётку, задевая её растрёпанными прядями. Мне вспомнилось, как они липли, влажные, к моим рукам. Захотелось потрогать их снова, узнать, каковы они на самом деле.       Инкуб не смотрел в лицо, оставляя мне свободу движений и мыслей. И я не устояла.       Меня шатнуло навстречу, ударило плечом о прутья клетки. Руки снова вцепились в холодный металл, удерживая меня на краю. На краю чего? Предчувствия чего-то, происходящего прямо сейчас, не находили привычных форм, чтобы я могла их понять.       Голова, утомлённая этими раздумьями, опустилась на прут клетки. Дальнейшее уже не зависело от меня, новизна сбивала с толку, останавливала в неведении.       — Значит, не боишься?       Ко мне шагнули его ноги, сначала отметила босые ступни, потом колени, бёдра. Такой тонкий, мог бы просочиться через решётку…       На мои руки снова, как вчера, легли его руки. Обняли полностью, снимая судорогу напряжения.       В поле зрения попала его грудь, скрытая лохмотьями и цепочками.       Его лоб прислонился к решётке, так же как и мой, в том же месте. Наши волосы, наверное, путались. Как близко…       Дыхание смешалось. Его, спокойное и мощное, и моё, поверхностное и неровное.       — Совсем не боишься?       Его шёпот обжёг мои губы, был пойман ими, несмотря на расстояние между нами.       — Совсем… — мой ответ, не слышимый даже для меня, был так же подхвачен и понят.       Вспыхнувшие цепочки отвлекли меня. Его тело отозвалось на пробежавшие огоньки дрожью. Тоже красиво. Взгляд зацепился за напряжение мышц под чистой кожей, щедро видневшейся и там и тут.       Откровение снизошло на меня вместе с его рукой, прокравшейся в волосы и спустившейся по овалу лица, охватившей его, приподнимая. Вскидывая смело глаза, я уже знала, что от меня требуется и почему. Моё предназначение в этой жизни проявилось отчётливо, сметя остатки сомнений и старых правил.       Он — тот, кому я предопределена этим миром. Тот, кого мне суждено было встретить. Тот, кому отдам всё. Может, это и называют любовью?       Но это не важно.       Самое близкое и родное существо, чьё присутствие определило смысл моего присутствия в этом зверинце.       — Больно?       Я знала, что вспыхнувшие цепочки несли наказание и страдание, даже не понимая, за что и как. Просто ощущала, что ему неприятно их наличие на теле. Не знала, насколько всё плохо, но стремилась узнать. Мне хотелось знать о нём всё.       — Да.       Его внимательно-изучающий взгляд отметил изменения во мне. Но он не мог знать, к чему они ведут.       Накрыла рукой его руку, прижав к своей щеке. Его ласка была приятна, пусть продлится. Второй рукой коснулась ошейника, интуитивно определяя центр его магических оков. Где-то тут должен был быть открывающийся механизм, но без ключа его не найти.       Несмотря на жар тела, металл на шее оставался холодным. Провела вдоль кромки, касаясь кожи возле. На одной подушечке пальца сразу уместились обе противоположности, согревающая и замораживающая. Позволила себе вольность и зарылась всей ладонью в его волосы. Приятно.       Вторая волна знания толкнула меня на решётку, заставляя закрыть глаза и прижаться, чтобы устоять на ногах. По щекам, закрытым векам скользнули его пряди, уже так знакомые мне.       Зажмурилась, выдерживая шквал знаний о себе. Просыпалась родовая память. Урывками, неполная, но всё же сбивающая своей неожиданностью и незнакомостью.       Всё, что я знала ранее, отходило на второй, третий, дальний план, переставая быть правильным. Знания о мире, о существах, его населяющих, о моих силах, о моём роде… — всего этого было слишком много, чтобы суметь справиться сразу.       Одно только было кристально ясно: он, заключённый тут, должен быть спасён. Я знала, как.       Молча распрямилась, взглянув на него свободно и открыто. Песочные часы моей жизни уже перевернулись в последний раз. Но мне всё равно удастся совершить необходимое до последней упавшей песчинки.              Ключи от его камеры и от ошейника лежали вместе, спрятанные. Но для меня не составило труда найти их. Следствие пробуждения внутренних сил.       Мои шаги он услышал раньше, чем смог увидеть. Настороженно встретил моё появление, не зная, чего ожидать.       Открыла клетку и отступила. Он колебался, пристально вглядываясь.       Показала на раскрытой ладони второй ключ, более важный. Без него выход из клетки бессмыслен. С ним — клетка перестаёт быть преградой.       Он вышел ко мне, настороженный, трепещущий, ожидающий, предвкушающий, готовый действовать. Подставил шею.       Не удержалась, провела пальцами по жаркой коже. Поднесла ключ, замок вспыхнул сам. Осталось только приложить…       Цепочки тихо зазвенели, стекая по его телу мерцающими и гаснущими ручейками. Осели горстками у ног, венчаемые распавшимся на половинки ошейником.       Инкуб распрямился, сразу став выше и внушительнее, чем казался в клетке. Он хищно и с превосходством улыбнулся, снизойдя до пояснения:       — В том виде было больше шансов понравиться тебе, милая.       Улыбнулась в ответ: может, это и не было важным на самом деле. Может, уготованное мне всё равно бы свершилось. Я не знала. Это стало прошлым и перестало волновать.       — Буду нежным…       Он уже склонился к губам, которым и давал это обещание. Руками же обнял меня, привлекая ближе к своему телу, не жёстко, но давая осознать невозможность побега.       Но меня не требовалось удерживать. Я уже знала, что будет.       Первый же мой поцелуй был глубоким. Жаркий напор смял робкие границы и проник внутрь рта. Не успевала отвечать. Его язык и правда ласкал, касаясь так многого и сразу. Его стон, зародившийся внутри грудной клетки, отдался вибрацией в моё тело, вызвав и мой, сразу задохнувшийся.       Голод инкуба ощущала как собственный. Не сопротивлялась. Жадно и чувственно он погружал меня в красное марево своих желаний. Он пил меня. И это не было иносказанием. С каждым мгновением, что я проводила в его объятиях, силы перетекали к нему. Но я слабела от другого: потребность отдавать ширилась, затапливала мою душу, раскрывала навстречу тело. И он брал.       Зарычав, сдернул грубый покров, оголяя плечо. Воздух всколыхнулся его выдохом на кожу шеи, прежде чем туда опустились губы. Боль от засасываемой кожи вдоль всего изгиба глушилась моим удовольствием. Я сползала по его крепкому телу, застревая на изгибах, вжимаясь, чтобы удержаться рядом.       Ткань снова затрещала, прежде чем упасть до талии. Грудь накрыло его ладонью, сжало и отпустило. Мало, этого слишком мало. Рука вернулась снова, играя с соском, пока вторая удерживала меня под спиной, не давая отстраниться. Губы терзали ключицы, не смущаясь помощи зубов. Моя щека блаженствовала, погрузившись в мягкие волны его волос.       Голод не утихал. Знала, инкуб слишком долго терпел, сдерживаемый магическими оковами, которые ограничивали и забирали энергию. Голод повторялся и во мне, заставляя дрожать и вибрировать в предвкушении удовольствия.       Меня развернули к клетке, сдернули окончательно грубое платье. Кожа, натёртая тканью, горела и сама по себе. Спиной я ощущала решётку, в которую меня вдавливало его тело. Через прорехи одежды чувствовала касания его кожи. Жадно целуемая, обнимала, притягивая и поощряя. Моё разрешение не требовалось, но оно было.       Подхваченная под бедро, сдвинулась по решётке вверх, карябаясь спиной о металл. Его пальцы проникли туда, где было жарче и страннее всего. Не знала, что там могло быть что-то настолько чувствительное, живое, трепетное и алчущее. И это нечто отзывалось на движения пальцев инкуба волнами дрожи, пробивающей всё тело насквозь. Живот тянуло изнутри. Хотелось распахнуться, раздвинуться, лишь бы получить его. По ноге текло, впитываясь в ткань его штанов.       Он прервал поцелуи, чтобы пристально взглянуть в мои глаза:       — Ты ведь уже поняла, что будет? Я пойду до конца. Это вопрос моей жизни.       Прочтя ответ в моих глазах, вернулся к поцелуям, лаская внизу уже нежнее, как и обещал. Водил круговыми движениями, надавливая, теребя, погружаясь неглубоко и снова выныривая, растирая вязкую влагу.       Грудь терлась о него, цепляясь сосками за прорехи одежды, дразня нас обоих кратким контактом. Он сдернул с себя лохмотья, подставляя совершенство торса для чувственного изучения. От полного касания всей грудью и животом по телу растеклась волна наслаждения. Так контрастно, упруго, гладко, так полновесно.       Меня уложили на утрамбованную землю, поверх всего тряпья, что было нашей одеждой ранее. Он стянул штаны.       Накрыл собою сверху, вклиниваясь между ног, давя туда. Поцелуи, мягкие и успокаивающие, постепенно сменялись чем-то жарким, требовательным и недостаточным.       Ощущение наполненности пришло вместе с лёгкой, исчезающей болью. Мы стали частью друг друга. Его горячее дыхание опаляло мне шею и плечо. Мои осторожные руки замирали на его предплечьях, спине, бёдрах.       Я не смотрела на него. Полуопустив веки, прислушивалась к себе и к нему, чьи голод и желание по прежнему отдавались во мне нетерпеливостью.       Мышцы внутри отзывались на его проникновение, стягиваясь и поддаваясь. Его плоть тёрлась о стенки, даря неописуемую по ощущениям ласку, зарождая где-то глубоко внутри тела дрожь удовольствия, расходящуюся потом волнами по конечностям обоих.       Его движения сопровождались стонами, у меня на них сил не оставалось. С каждым его возвращением в моё тело, я теряла волю и часть души. Лишь сознание оставалось прозрачным и ясным, существовавшим отдельно от телесной оболочки.       Чувство завершённости накрыло обоих разом, мы были связаны ощущениями. Его разрядка отдалась во мне собственным расслаблением. Глаза закрывались. Его же переполняли эмоции и бурлящая энергия. Совсем не та, которую он жаждал забрать.       Он сел. Я тоже частично оперлась на решётку, чтобы смотреть на него.       Взволнованный, он сказал:       — Так ты… Ангел? — недоверие к собственным выводам и потрясение от осознания моей сущности, которую невозможно было скрыть в момент полного единения, охватили его. — Вторая Кровь…       Память рода отозвалась на это новой порцией понимания. Вторая Кровь — полукровки от человека и любого инфернального существа, не приветствовались обоими сторонами. Слишком слабые, чтобы быть одними. Слишком странные, чтобы стать другими. Они не наследовали полностью способности и признаки никакого из родов. Всё могло измениться в любой момент, непредсказуемо. Они были опасны.       Память подкинула картинку — женщина с обломанными крыльями в одной из клеток зверинца. Я видела её. Когда-то давно. Моя мать…       У меня крыльев не было, проснулся иной дар. Любить — основное назначение ангелов. Не способные на иное противостояние никому и ничему, они были редкостью в этом мире. Но полюбив, ангел непременно разделял этот дар с другим. Подарок ангела был именно благословением, наделяющим многими возможностями…       Мы, я и инкуб, смотрели на мои теряющие цвет ноги. Это последние крупицы жизни переходили постепенно к тому, кого я хотела спасти даже такой ценой.       Его глаза обегали моё тело, снова и снова возвращаясь к лицу. Он придвинулся, обхватил ладонями мою голову, ожидая, когда серость доберётся и сюда.       Полюбивший в ответ инкуб получал бесконечный источник жизненных сил от любящего ангела. Но я умирала. И никто из нас не мог остановить или замедлить процесс.       — Прости…       Он усмехнулся печально. Полюбивший инкуб, потерявший возлюбленную, не мог уже насытиться больше никем, только притупить голод и тоску.       — Какая ирония…       Последний поцелуй коснулся губ. Аккуратный, бесконечно нежный, сдержанный, согревающий… Ловящий последний вздох…       — Анабелль, — донеслось до меня моё новое имя прежде, чем мои глаза окончательно закрылись.