don't cry for me

Се Лянь не знал, что именно Хуа Чэн делал, но мог лишь наблюдать, чувствуя, как тело горит огнем. Он мягко пропускал его длинные темные волосы через пальцы, пока руки не начинали дрожать. В груди внезапно становилось слишком тесно. Се Лянь прикрывал глаза каждый раз, слыша неразборчивый шепот. Хуа Чэн не торопился, а заканчивал, мягко касаясь его шеи напоследок. Он не произносил ни слова, иногда припадая к груди принца, как в бреду. Се Лянь напряженно замирал, чувствуя горячие губы на своей коже. Его путь всегда повторялся. Хуа Чэн начинал с живота, а затем поднимался к груди, где оставлял два легких поцелуя. Он скользил губами дальше, останавливался на боку, целуя. Иногда он прижимался к нему лбом и ненадолго застывал, а потом вновь продолжал покрывать тело Се Ляня поцелуями. Поначалу казалось, что это просто жест нежности и очередной каприз Хуа Чэна. Хуа Чэн гладил его бока и грудь, наматывал волосы на палец, целовал долго, словно боялся, что Се Лянь может исчезнуть из его рук. Иногда он говорил вслух, признавался в любви или просто звал его, но чаще молча целовал, громко причмокивая, осторожно и бережно касался. У поцелуев была своя последовательность. Се Лянь понял это не сразу. Заканчивал Хуа Чэн всегда на шее: он ловил губами его пульс, пока Се Лянь желал наконец-то ощутить его губы на своих. Хотелось или спрятать лицо совсем, отвернувшись, или притянуть Хуа Чэна к себе ближе и жадно поцеловать, чтобы они наконец оказались в равных условиях. Хотя смутить Хуа Чэна было невозможно. Однажды Се Лянь решил сосчитать все поцелуи. Это был третий раз, когда Хуа Чэн опустился к его животу и для начала оставил поцелуй чуть выше пупка. Се Лянь насчитал сто, а затем последовал еще один — тот самый, в шею. Он мог лишь догадываться — не решался спросить. Хуа Чэн не говорил ничего конкретного и не дразнил. Сквозь сбившийся невнятный шепот Се Лянь слышал лишь слова успокоения, а потом его нежно гладили под ребрами — там, где лихорадочно билось сердце. Хуа Чэн делал это нечасто. Он казался сумасшедшим каждый раз, но Се Лянь не пугался. Он замирал, напоминая все те прекрасные статуи, растворялся в нежности и ласках, забыв об одиночестве прошлого и всей той боли. Сто поцелуев. Се Лянь дрожал в его руках и тихо стонал, чувствуя мягкие губы и крепкие руки на боках и бедрах. Кожа горела, даже когда Хуа Чэн делал это через одежду. Сердце ныло. Се Лянь хотел попросить его остановиться каждый раз, но мог лишь крепко закрыть глаза, лаская шелк волос и задыхаясь, пока Хуа Чэн, держась на собственных руках, продолжал свой путь. Он словно пытался смыть всю ту кровь, исцелить каждую рану, от которых давно не осталось ни одного видимого следа. Это было так давно. Се Лянь вспоминал об этом в своих давних кошмарах, но не знал, что помнит и Сань Лан. Каждый поцелуй оставлял обжигающий след на коже, запечатывал дурные воспоминания и боль. Хуа Чэн словно обещал, что больше не допустит подобного. Он крепко держал Се Ляня в своих объятиях и молчал, но этого было достаточно. Се Ляню не нужно было слов. После груди Хуа Чэн спускался к солнечному сплетению, затем поднимался к плечу. Он оставлял много безудержных поцелуев внизу живота и мелко дрожал, вновь оказываясь у левого бока. Се Лянь молчал, закусив губу. Его трясло от ощущений и эмоций, от всей той нежности, которую Хуа Чэн вкладывал в каждое прикосновение губами. Они вскоре опухали и краснели, но Хуа Чэн не прекращал, пока не оставлял влажный след на шее. А затем все прекратилось. Хуа Чэн обнимал его с легкой улыбкой. Он завершил свой ритуал и решил забыть о том дне. У Се Ляня не осталось и царапины на коже, но сердце разрывалось от дурных снов и воспоминаний, словно каждый из тех людей попадал в его сердце. Сто раз длинный острый меч пронзал его сердце, оставляя порезы, кровоточащие всю его длинную жизнь. И так много ночей подряд. Теперь же его тело горело от воспоминаний пылких поцелуев. Теперь ему не было страшно. Ему не нужно было вспоминать губы Хуа Чэна, потому что они всегда были близко. Сань Лан и сам был рядом. Се Ляню большего и не надо было. Он мог коснуться бока или груди, мог провести ладонью по собственному животу и всегда вспоминал, как его кожи касались мягкие влажные губы Хуа Чэна. Он не думал об острие меча — лишь о нежном языке, который мог подолгу сводить его с ума. Становилось горячо, а не больно. Становилось тепло от приятной мысли, что он не один.