Полотно

Легче было верить, что в этом мире существовало две Атанасии. Первая — глупая, но добрая брошенная принцесса, которой не повезло родиться дочерью императора-тирана. Вторая — невезучая сирота из Сеула, каким-то чудом оказавшаяся в мире книжной истории подростковой литературы. Жить с психологическим барьером отторжения настоящего «я» легче, чем понимать, что ты вовсе никуда не попадала, да и ничье место не занимала. Ты — и есть та глупая, но добрая брошенная принцесса, которой не повезло родиться дочерью императора-тирана. Не было никакой разницы между Атанасией де Эльджео Обелией и Ли Джихё, лишь время — промежуток, после чего одна личность исказится и станет другой. После победы над Этернитасом и спасением Анастасиуса прошла неделя, но Атанасия продолжала находиться в напряжении. Тело не привыкло к ощущению полного контроля над собой без испытания на боль и страх перед нестабильной маной — теперь она хозяйка своего тела и силы. Когда проклятие было разрушено, принцесса полностью излечилась от кошмара, но не от осознания причины всех своих бед. Её прокляли ещё в утробе матери, заставив ману постоянно бороться и отторгать чужеродную магию, вредя её родительнице. Она не была причиной смерти Дианы, она такая же жертва… Жертва чужих забав. Подлинные воспоминания вернулись. Картинка из вырванных кусочков собралась воедино, отчего на сердце стало чертовски поршиво. Тот ребенок, которого она жалела; тот, кого предали и обманули, жестоко казнив фактически ни за что; тот, кто долгое время был сломлен, — это она сама. Той дурой, что беспечно верила в любовь собственного отца была именно она, и только. Стоя в тронном зале, прямо напротив Клода, Ати ничуть ему не сочувствовала. Вся любовь и преданность, которой некогда были пропитаны её драгоценные глаза, — исчезла. В них виднелась лишь тупая боль и неприязнь к мужчине, что стоял прямо перед ней. — Ты думал, что только тебе больно? — Атанасия ухватилась за край его тоги, подавляя своё желание вдавить короткие ноготки в его кожу, дав прочуствовать всю ту боль, что ей приходилось испытывать из раза в раз. — Что только ты страдаешь от ощущения несправедливости? «Я был таким послушным и хорошим, но почему люди ненавидят меня? Что я сделал такого, за что они возненавидели меня всем сердцем?» — об этом ты думал каждый божий день? — Атанасия… — его голос дрогнул от того, что он испытывал, когда смотрел в эти леденящие душу глаза. Клод видел, как руки его дочери тряслись от эмоций, как его милую и прекрасную принцессу раздирает на части от противоречивых чувств. Та сахарно-милая девочка, которая всегда лучезарно улыбалась ему, глотая все колкие слова как крохотные леденцы, стала слишком живой и израненной. Той, кем она раньше не была в его глазах, — настоящей Атанасией из их первой жизни. — А я жила этими мыслями всю свою жизнь. «Почему? Что я сделала ему такого, за что он так меня ненавидит? Если я стану ещё лучше, он обратит на меня внимание? Позволит ли он называть его отцом хоть раз?». Всю жизнь, папа. Всю чертову жизнь, которую ты отнял у меня, как только я дала повод усомниться во мне, как в принцессе. Но чего стоит такое доверие, если простая клевета постороннего человека разбила её в пух и прах? Впервые за несколько прожитых жизней Ати была честна с ним. Кристально честна в своих мыслях, словах и эмоциях, отбросив маску милой папиной дочки. Она уже давно перестала ею быть, разбив своё сердце несколько сотен раз, пытаясь быть идеальной кронпринцессой в чужих глазах. Она никакая не принцесса — она сирота, жившая в золотой клетке, погруженная в мрак безликих людей, относившихся к ней как к мусору, валяющемуся под ногами. Ничего не менялось. У неё никогда не было ничего своего — ни семьи, ни любви, ни дома. Все, что она имела, когда-нибудь должно было перейти другому, более достойному человеку, чем она. Сначала, кажется, глупость, а потом становится понятно — закономерность её бессмысленно-вечной жизни. Атанасия отступила шаг назад, отпуская отца. Она слишком долго сдерживала свои эмоции внутри, пытаясь притворяться глупой наивной девочкой, родившейся в вакууме, созданным им. Но она не была такой. Она вообще не была такой, какой её все представляли. — Знаешь, каково это, жить лишь мыслью о том, что когда-нибудь ты сможешь назвать меня своей дочерью? — её глаза смотрели с таким укором на него, что ему хотелось отвести взгляд и сморщиться от фантомной боли в зрачках. Но Клод не мог оторвать от неё взгляда, боясь потерять нечто важное в её действиях. — То, что всем даётся от рождения, я могла получить лишь в мечтах. Заметив, как его плечи дрогнули, Ати истерически рассмеялась. Неприятно? Больно? А каково было ей эти несколько жизней, что приходилось лгать и унижаться перед ним? Лишь сейчас, в эту минуту он начал понимать как больно ранил, оставив на душе гниющую рану, что вовек не зажить? — А причину я смогла узнать лишь спустя почти сорок лет с момента моего рождения. Сорок, папа, черт возьми, почти полусотни лет! И какова была причина всех моих страданий, ты знаешь? Но он молчал. — Помнишь, с чего всё начиналось? Или ты забыл? — сжав руки в кулаки принцесса прикусила губы, ожидая ответ. — Неужели несколько пережитых откатов времени окончательно размыли те воспоминания? Не дождавшись, Атанасия сипло выдохнула через рот раскаленный воздух, что больно бил по легким. Но когда она почти выдавила из себя первые буквы горьких слов, её голос сорвался, пока она чуть ли не захныкала от тянущей боли на сердце. — Ты струсил! Сбежал от реальности, не желая переживать утрату близкого человека, — тонкие белёсые пальцы принцессы цепко ухватились за красивую оборку платья на груди. — А виновата я. Виновата во всех несчастьях только я, папа. Едва появившись на свет, я уже несла на себе грех за то, что не совершала. Взвизг, и красивые вазы, стоявшие на одной из позолоченных тумб, рухнули на пол, разбиваясь на крохотные осколки. Подвешенные бархатные гербы империи глухо спадали с подвесных держателей, делая тронный зал абсолютно пустым. Атанасии хотелось кричать, биться в агонии от пережитого, но всё, что она могла, — вымещать всю свою боль на вещах-драгоценностях, которые были лишь декорацией, ничего не стоящей для королевской семьи.

Ненавижу тебя. Ненавижу до скрежета зубов, до писка в собственных ушах. Ненавижу за то, что ты сделал со мной.

Принцесса неуверенно двинулась, пытаясь порвать толстую ткань, когда её небольшой каблук застрял в складках. Она упала на мраморный пол. — Ах, — Клод вздрогнул и рванул к ней, боясь, что она могла сильно поранится. Но Атанасия встала, подобно заведенной механической кукле. — Точно. Я же игрушка. Твоя любимая игрушка, папа. Император остановился в нескольких шагах от неё, на расстоянии вытянутой руки, когда она улыбнулась ему. Как в детстве, тянув крохотные ручки, прося поднять её.

Ненавижу тебя. Ненавижу всю твою гнилую душу, твой холодный разум, твоё лицимерие. Ненавижу твою твои руки, ненавижу твои проклятые глаза.

— Игрушка, которую можно ломать бесчисленное количество раз, не чиня. А зачем? Ведь у меня есть сила, с помощью которой я могу поворачивать время вспять. Умру от пыток — восстану из мертвых. Повесят на петле — возрожусь в другом мире и снова вернусь. Ведь так уже было. Куда бы я не ушла, не сбежала отсюда, всякая дорога приведет меня к тебе, папа.

Ненавижу, ибо всё, что есть в тебе, досталось и мне. Во мне нет меня. Я ненавижу каждый волосок на своей светлой макушке, потому что он схожего оттенка с твоим. Я ненавижу свои драгоценные глаза. Я ненавижу то, что мы с тобой так чертовски похожи.

Её лицо исказилось в гримасе полной боли. — Омерзительно. Что бы я не делала, как бы не ненавидела свою судьбу, она твердит одно и тоже. — Атанасия, — Клод попытался дотянуться до неё, но едва его пальцы соприкоснулись с её кожей, как перед глазами промелькнули магические круги, ударяя со всей силы ослепительно-яркими молниями. Но он не остановился, превозмогая боль. Сжав хрупкие предплечья дочери, Обелия пытался обнять её, но поток освирепевшей маны не позволял ему и сдвинуться на миллиметр, раня и обжигая. — Отпусти! Но отец лишь сильнее сжал её в своих объятиях, инстинктивно думая, что именно так у него получится унять её боль. Но она не проходит. Наоборот Атанасии становится только больней. От его близости, от покорного принятия её обвинений, ей хочется плакать, уткнувшись в его плечо, как маленький ребенок, который случайно поранился во время игр в саду. То, как он смотрел на неё, было сродне прошлому Клоду, который лелеял Диану, чуть не ли нося на руках.

Клод никогда не должен был полюбить дочь. Клод должен был ненавидеть её всем сердцем, полюбив свою племянницу. Но она чувствовала всеми фибрами своей души, как он любит её. Как жалеет о содеянном, как о самом ужасном проступке в своей жизни.

Ати не могла врать самой себе — он был ужасным отцом, не умеющим обращаться не то, чтобы с детьми, даже с простыми людьми. Клод не знал как правильно её нести, держать или как ей помогать залезать на стул. Он постоянно забывал о правилах приличия и о том, что при ней нельзя ругаться, нельзя пугать своим плохим настроением, если ему не нравился её ответ. Отец вряд ли мог бы сравниваться с каким-либо другим обыкновенным родителем из семьи аристократов и победить в этом соревновании. Он был худшим. Самым худшим родителем, который ей мог достаться во всех трех жизнях. Но это был её папа — один, единственный в мире мужчина, которого она могла так называть за все прожитые жизни. Он был ужасен, глуп и холоден, но он менялся, старался в какой-то мере быть хорошим для неё и заботиться, как сам понимал значение слова «забота». Что она могла ожидать от человека, о котором не заботились собственные родители, чаще всего срываясь и избивая его? Откуда ему, черт возьми, было знать, что нужно давать ребенку, кроме еды, воды, вещей и образования? Но даже если так… Она не могла простить его. Как бы не старалась и не пыталась, её сердце предательски жгло от мысли, что когда-нибудь, взглянув ему в глаза, она сможет сказать себе, что настал тот момент, когда они счастливы. Что они и есть та семья, о которой она мечтала. Атанасия боялась его всей душой и телом, которое помнило, как больно висеть на виселице. Помнила, как он смотрел на неё с ядовитой ненавистью и пренебрежением. Ей нужно было закончить этот кошмар здесь и сейчас. Пока не стало всё слишком поздно. Найдя в себе силы, принцесса оттолкнула Клода от себя, стащила из рук одной мраморной статуи меч, и, занеся его над картиной, замерла. Ей нужно было всего лишь разделить этот законченный потрет на двое, чтобы разрушить порочный круг вечности — стать свободной от оков собственный семьи. Разделив всё на «до» и «после». Взмахнуть концом заточенного острия, что с легкостью отсекал головы неугодным, проливал кровь убийц и воров… Но не смог разрушить выдуманную идиллию, нарисованную художником. Может, они и врали друг другу в те дни, пытаясь показаться хорошими. Но они были счастливы. Счастливы настолько, что, кажется, поняли, в чем заключается вся суть семьи. То, как они улыбались, смотрели на зрителя… Да, в этом были отголоски чистой любви. Но какой ценой? Сколько им приходится переживать, чтобы в пустых топазовых глазах появлялись эти чертовы искры тепла и радости? Попытавшись снова рассечь картину, Атанасия едва успела покрепче сжать холодную рукоять, когда почувствовала со спины чужое тепло. Клод ухватился за меч голыми руками, не позволяя ему двигаться. — Мне жаль, — горестно произнес он, отнимая орудие. — Правда, очень жаль, Атанасия.

Если боги и вправду есть… Если они слышат её слабый голос, то пусть выслушают одну-единственную просьбу. Пусть… Это проклятье — переживать с ним все печали и радости, быть рядом, держа его крепко за руку, улыбаться и плакать вместе с ним… Никогда не кончится. Пусть это проклятье будет с ними вовек. Аминь.