Укрывая в своих объятиях

— Вы так красивы, Цзян Чэн, — нежным тоном произносит Лань Сичэнь и убирает налипшие пряди с влажного лба. Мягко массирует затылок, а потом давит на него так, что они соприкасаются лбами. Сорванное дыхание обжигает. — Не чистая река*, а бездонный омут, который затягивает лишь сильнее. Цзян Чэн смотрит на него затуманенными глазами, слепо водит руками по его груди, царапая и скуля так протяжно, жалобно. Так сладко, что невозможно удержаться, и Лань Сичэнь проводит языком вдоль горла, прикусывает дёргающийся кадык, отчего на белой коже тут же расцветают алые следы, и целует припухшие губы. Мягко обводит их самым кончиком языка, проникая внутрь податливого рта, ласкает и исследует, а Цзян Чэн стонет в поцелуй, задыхаясь и кусая в ответ. — Ублюдок… Отпусти… — он тянет руки к его шее, пытается ухватиться, но ослабевшие пальцы не слушаются. Всё, что он может — это лишь крепче сжиматься, покорно принимая член внутрь, и подаваться бёдрами вперёд, содрогаясь от каждого толчка. — Отпусти… — Не хочу, — тихо шепчет Лань Сичэнь, кусая его в чувствительное место, где шея переходит в плечо, и тут же зализывая укус. Он трётся носом, вдыхает сладкий аромат лотосового масла и разгорячённого тела. Приподнимает Цзян Чэна за талию, сжимая её до синяков, и грубо опускает на член, входя до самого основания, вынуждает его скулить ещё громче. — И не буду. Вас невозможно отпустить. Влажные, пошлые звуки, постыдные шлепки тела о тело разносятся по покоям, смешиваются с тихими стонами и хриплыми проклятиями. Прижимая к себе Цзян Чэна так крепко, что его сочащийся смазкой член трётся о их животы, Лань Сичэнь гладит его по влажной спине, очерчивая каждый позвонок. Прокладывает дорожку невесомых поцелуев вдоль искусанных, выпирающих ключиц. — Я убью тебя… — задыхаясь и вздрагивая от каждого толчка, выстанывает Цзян Чэн ему в ухо, захлёбываясь стонами каждый раз, когда внутри него задевают чувствительное место. Его ведёт в сторону, и он дрожащими руками хватается за чужие плечи, одновременно пытаясь удержаться и оттолкнуть. Одурманенный и обессиленный, разгорячённый и податливо-открытый. — Убью… Прекрати… Самый лучший. Самый сладкий. Самый желанный. Лань Сичэнь целует старый бледный шрам напротив среднего даньтяня, губами чувствуя бугристую кожу, и как бешено бьётся сердце, а Цзян Чэн зарывается пальцами ему в волосы, пытаясь стянуть чёрную ленту, но лишь безрезультатно дёргает за её концы. — Не убьёте, Цзян Чэн, и мы оба это знаем, — между их телами так влажно и грязно после нескольких соитий, и это так постыдно-прекрасно. Мышцы немного ноют от напряжения, голова кружится, а телу всё мало: сколько бы раз они не делали это, насытиться всё равно невозможно. — И прекратить я не могу. Мы оба это знаем. Ему всегда будет мало. Лань Сичэнь замедляется, больше не толкаясь в податливое нутро, трогает самыми кончиками пальцев припухшие края ануса, а потом аккуратно вставляет сразу два пальца. Цзян Чэн надрывно скулит, выгибаясь и пытаясь соскочить, но Лань Сичэнь не позволяет ему, лишь крепче прижимает к себе и проталкивает пальцы глубже. — Мне очень нравится, когда вы не сдерживаетесь, — гладкие, горячие стеночки пульсируют, плотно обхватывая его член и пальцы, сжимая их так крепко, что перед глазами начинают расплываться алые круги. Цзян Чэн дёргает бёдрами так резко, словно скачет на коне, и от этого лишь насаживается ещё глубже. — У вас такой красивый, глубокий голос. Он очаровывает сильнее пения соловья, мне бы хотелось слушать его вечно. Разведя пальцы в стороны, Лань Сичэнь растягивает стеночки ещё сильнее, и по его ладони начинает течь горячая сперма, Цзян Чэн откидывается назад, насаживаясь и сжимаясь, стараясь не позволить истязать себя ещё больше. В такой позе удобнее всего любоваться им: на белой мускулистой груди и заляпанном семенем животе уже расцветают насыщенно-яркие, словно цветки хайтана, засосы и укусы. Цзян Чэн — чистое полотно, на котором Лань Сичэнь день за днём пишет признания, ожидая, когда же их всё-таки примут, а его прекратят отталкивать. — Будь ты проклят… — шипит Цзян Чэн, когда ему в губы толкается большой палец второй руки. Шипит и покорно принимает, не имея уже сил ни укусить, ни вытолкнуть. Лань Сичэнь давит на корень языка, с упоением наблюдая, как тонкие ниточки слюны стекают по припухшим губам и подбородку. — Ненавижу… Такой красивый. Податливый. Только его. — Даже первые лучи солнца, которые едва пробиваются над вершиной гор и разгоняют тьму, не могут сравниться с вашей красотой, — тихо смеясь, отвечает Лань Сичэнь, покрывая его грудь то невесомыми поцелуями, то лёгкими укусами, нежно гладя его по пылающим щекам и вгоняя в него пальцы по самые костяшки. — Хочу смотреть на вас вечность. — Ненавижу… — Вы очень плохо врёте, глава Цзян, ваше тело каждый раз говорит мне об обратном, — Лань Сичэнь впервые за долгое время прикасается к напряжённому и изнывающему члену. Не спеша обводит каждую венку, размазывая терпкую смазку, давит на уретру, проникая кончиком пальца внутрь. Перекатывает в руке поджавшиеся яички и пережимает член у самого основания, отчего Цзян Чэн стонет так надрывно и жалостливо, что и без того сильнейшее напряжение увеличивается стократ. Когда он вставляет в Цзян Чэна четвёртый палец, растягивая до предела, то места не остаётся совсем. Цзян Чэн сжимается, внутри него теперь так узко, что становится немного больно и невозможно толкаться. Безвольно повисает, утыкаясь лицом в шею, опаляя её рваными вздохами и влажными прикосновениями. Содрогается всем телом, а внизу, где соединяются их тела, всё хлюпает от пошлых, влажных звуков и резких движений. Внизу живота скручивает от напряжения, а собственное тело уже на грани и требует скорейшей разрядки. Лань Сичэнь аккуратно укладывает Цзян Чэна на спину, устраиваясь между его разведённых ног, и нежно целует острую коленку. Кожа на ней стёрта и уже наливается синяками — он явно сегодня перестарался, но когда рядом Цзян Чэн, по-другому невозможно. По-другому никак. Он гладит напряжённые бёдра, неспешно поднимаясь вверх, давит на тазовые косточки и обводит следы собственных укусов. Сжимает пальцы на неестественно тонкой талии, притягивая ближе к себе и одним слитным движением проникая внутрь до самого основания. — Пожалуйста, посмотрите на меня, — Лань Сичэнь убирает влажные волосы с лица и поворачивает голову Цзян Чэна, вынуждая перевести взгляд со стены на себя. Целует уголок покрасневших глаз — немного солоноватые ресницы щекочут губы. — Я же просил вас никогда не отводить от меня взгляд. Неужели вы забыли о моих просьбах? Лань Сичэнь обводит самым кончиком языка хрящик уха и аккуратно прикусывает мочку. Он нежно гладит мокрые шею и плечи Цзян Чэна, не прекращая медленно толкаться в него, проникая как можно глубже, желая слиться и стать единым целым. — Я помню… Каждую из них… — Цзян Чэн пытается прикрыть лицо руками, оттолкнуть его от себя, но обессиленное тело не слушается, а Лань Сичэнь не позволяет. Перехватывает его руки и разводит их в стороны, жадно впиваясь в него взглядом. Покрывает его лицо поцелуями и нарочно не затыкает рот. — И за каждую… Из них… Ты умрёшь… Лань Сичэнь утыкается ему в шею, смеётся и повторяет привычную, въевшиеся в них обоих фразу: — Нет, и мы оба это знаем, Цзян Чэн. * Цзян — «река», Чэн — «чистый»