Калейдоскоп

Гокудера, сколько себя помнит, всегда носил плотные кожаные куртки с высоким воротом и рукавами по локоть. Причины остаются секретом для всех окружающих, никто так и не получил нормального ответа. Гокудера не из тех, кто так просто рассказывает что-то о себе. Кроме, разве что, Джудайме, — ему и жизнь доверить не жалко, что там какие-то секреты, — но Тсунаеши слишком уважает личное пространство друга и не задаёт вопросов, лишь иногда заботливо интересуется, не жарко ли ему. Гокудере не жарко. В его крови течёт гремучая смесь из разных видов пламени посмертной воли, а грудь сияет мягко-голубым. Он почти привык к покалыванию чужой энергии о ребра, но все ещё останавливается перед душем у зеркала, наблюдая, как синева окутывает всю грудную клетку плотным коконом и ласкает глотку. Гокудера читал, что эта штука — не пламя, лишь её отблеск, свет родственной души, упрощающий её поиск, но его соулмейт, похоже, какой-то неправильный, раз его пламя сияет в нем так ярко. Или неправильный как раз он? Ямамото носит лёгкие светлые футболки и рубашки с расстегнутыми первыми пуговицами — отсутствие галстука стало первой причиной раздражения Гокудеры при знакомстве. Второй и устоявшейся на долгое время — перелив большого количества цветов в груди, обрамленный пламенем ярко-алого. Поначалу это вводило в негодование — неужели соулмейт этого бейсбольного придурка столь сильный? А через какое-то время раздражение растеклось по всему телу, пальцам, закралось под ногти, и появилась удивительно правильная мысль: расчесать ребра и глотку, чтобы перестало так жечь. Пламя Дождя в грудной клетке бьётся бешеной птицей при одном лишь взгляде на тупую улыбку Такеши, и в один момент приходит осознание: о, так это ведь сердце стучит. Это из-за его биения дышать так тяжело. Тогда Хаято начинает задумываться, возможно ли пойти против судьбы и влюбиться не в соулмейта? Невозможно, чтобы это было взаимно, понимает Гокудера, сдирая кожу с костяшек глухими ударами по стене. Ямамото светится переливом ярче Ханы, у которой в груди сияние пламени Солнца, и даже не пытается это скрыть. Не стыдится, открыто заявляет миру: мой соулмейт потрясающий. Он ещё не знает, кто это, но, кажется, ему и этого хватает, чтобы взять и влюбиться. Хранитель Урагана Вонголы гордо задирает подбородок на подобные сантименты и указательным пальцем сдирает кожу у ногтя большого. Это не больно и не создаст никаких проблем, но раздражение на подкорке помогает не сойти с ума. Когда это перестаёт помогать, Хаято начинает курить. Сжимает сигарету в плотно сомкнутых губах, а когда слишком задумывается и забывает поджечь, жуёт её, пока не возвращается в мир из-за противной мешанины из бумаги и никотина на языке. В редкие моменты, когда сигарету удаётся докурить до самого фильтра, он держит кончик между тонкими пальцами и смотрит на тлеющий огонёк. Сравнивает ли он себя с ним? Нет, это сопливый бред для романов. В них ещё любовь всей жизни курящего героя неодобрительно наблюдает за его действиями, а стоит терпению лопнуть — читает лекцию о вреде, тушит сигарету с неприкрытым пафосом и выкидывает окурок аккурат в урну. Как Ямамото прямо сейчас — Гокудера даже не сразу понимает, только засматривается на морщины у сведенных в хмурости бровей. По затылку ударяет холод, стоит лишь на секунду увидеть серьёзные искры в обычно добром и храбром золоте чужих глаз. Но они не в сопливом романе — ха, конечно же нет, — и поэтому данный жест абсолютно ничего не значит. Для Ямамото.

***

— Твой соулмейт — Дождь? — голос у Такеши хриплый, и в любой другой момент Гокудера позволил бы себе пару секунд на запечатывание этого тембра на задворках памяти, но сейчас идиот ранен, и единственное, что не даёт ему истечь кровью — плотная кожаная куртка с высоким воротом и рукавами по локоть. Его, Гокудеры, куртка. — Ещё хоть слово — и я тебя добью, — Хаято шикает, включает привычные механизмы защиты, грубит и угрожает — но Ямамото видит лишь кривую линию тонких губ и незаконно длинные ресницы у собственного носа. Кажется, у него помутнение рассудка, но мягко-голубой свет, просачивающийся сквозь белую рубашку и ласкающий беззащитно открытую шею, вызывает невероятное чувство облегчения. Энергия в собственной груди отзывается жаром пламени Урагана, и блики от его света Ямамото видит в глазах Гокудеры. Неужели он нашел его? Надежда появляется раньше, чем хранитель успевает понять: он надеялся, что это будет именно Хаято.

***

Когда он неожиданно исчезает после выстрела базуки десятилетия, Такеши реагирует спокойно — всего пять минут, да? Но проходит шесть, десять, а блондина все нет. И вот тогда накатывает настоящая паника — Ямамото понятия не имеет, что делать, он не чувствовал себя столь беззащитно даже в сражении со Скуало. Поэтому, оказавшись в будущем, чувствует огромное облегчение — да, на них нападает какой-то странный парень, Гокудера снова орет на него, но он тут, прямо напротив, живой и без видимых ран. И трясет его за плечи так грубо, сходу устраивает допрос, осматривает внимательно. Волнуется не меньше.

***

Хаято нервно сжимает в зубах сигарету, грызет ее без возможности поджечь — слишком опасно вытворять подобное в подземном бункере. Его потряхивает, пальцы сами собой ползут к застежке плотной куртки, тянут вниз, открывая шею и позволяя взглянуть в спрятанный, словно сокровище от всего мира, мягко-голубой свет. Он льется прямо из груди, оглаживает взволнованное лицо юноши, смешивается с ртутью в глазах. Это успокаивает — ну да, а чего он ещё хотел от пламени Дождя? Пусть это лишь отсвет. Гокудера настолько заворожен, что не замечает чужого присутствия совсем рядом, а когда понимает, хочет обратно застегнуться, но сильные руки опускаются на его ладони и не позволяют. Они держат крепко, но совсем не больно, Ураган делает вдох — и захлебывается в этой нежности. В голове ни одной связной мысли, слова все выходят односложными и рваными, но Гокудера продолжает отпираться, хотя, казалось бы, зачем? В его жилах сразу пять видов пламени, они буквально горят, смешиваясь в преобладающем Урагане. А Такеши просто прижимает чужую ладонь к своей груди, сияющей калейдоскопом пламени, свет отзывается подмигиванием, клубком собирается у тонких пальцев в кольцах, и Гокудера не способен отвести взгляда. Убрать руку слишком страшно — сердце под ней стучит так сильно, Хаято физически чувствует его удары о грудную клетку. — Я люблю тебя, Хаято. У Гокудеры ноги подкашиваются от этого тихого шёпота совсем близко. Это слишком. Слишком прямо, слишком уверенно, слишком ярко, весь Ямамото — это слишком. Из-за него подкашиваются ноги и бабочки в животе порхают, как в самых сопливых романчиках, и Хаято даже вспоминать не хочет, когда успел понабраться этого дерьма. Да и не может — получается только смотреть на сияние, прорывающееся сквозь чужие рёбра и светлую футболку, пальцами её сжимая. Его словно толкает ещё ближе, и кто он такой, чтобы противиться судьбе, да? Гокудера оставляет раскрытую ладонь на чужой груди, второй рукой скользит к шее Ямамото и сжимает тонкими пальцами короткие на затылке тёмные волосы. Сердце под ладонью замирает на секунду, — видимо, чтобы сделать перерыв перед бешеным забегом. Ямамото судорожно выдыхает, делает шаг вперёд, придавливая Ураган спиной к стене, прижимается грудью к груди и неловко, неумело целует. Придурок, думает Хаято, пока кусаче, словно дикий, отвечает на поцелуй.