Я подожду

      Вэй Усянь молча смотрит, пялится, глядит, пронизывает взглядом и ничего не говорит. Только сжимает кулаки, вздыхая и мечтая о том, чтобы ему хоть раз хватило смелости подойти и заговорить. Позвать куда-нибудь. Или, того хуже, признаться. Сказать, вот, мол, я бы очень хотел тебе рассказать важную вещь, только дослушай до конца и не убей раньше времени своим фирменным взглядом! А теперь…              Домолчался. Ага. Конечно. А теперь все, поезд ушел, Вэй Ин, оставайся один с разбитым сердцем и разрушенными надеждами, потому что правда о ненависти Лань Чжаня к соулмейтам намного сильнее и глубже, чем казалось. Это не просто прихоть, это какое-то клеймо, с которым живут всю жизнь и гордо несут перед собой, несмотря на кажущееся уродство.              Хотя, кажется, самый большой урод тут — Вэй Ин.              Цзян Чэн, стоящий с баночкой лимонада рядом, все понимает по одному только взгляду на сводного брата, а потому хмуро хмыкает и уходит, заранее готовясь к истерикам, воплям и крикам ночью, потому что его «любимый» родственник тихо переживать не умеет. И в то же время Ваньин всем существом сочувствует Вэй Усяню, ведь такой «подарок судьбы» — та еще заноза в заднице…              Лань Ванцзи, словно почувствовав что-то, оборачивается, но Вэй Ина уже и след простыл.              Он уже давно вынашивал мысль о признании. Подойти и рассказать, что они с Лань Чжанем — родственные души, что одноклассник довольно симпатичен Усяню, и… Даже не так. Что потомок семьи Лань уже долгое время не выходит у сумасбродного хулигана из головы, что все мысли и надежды о нем и связаны с ним, что великолепный Второй Нефрит — вовсе не посторонний человек. Но вместо этого Вэй Ин снова упускает возможность поговорить, открыться, уходит молча и куда-то в укромное место, чтобы стиснуть руку в районе запястья и проклясть себя.              Да и всю свою жизнь заодно, хах.              В этом мире у людей были соулмейты. Родственные души. Выбор, от которого почти невозможно отказаться. Любимые, за редким исключением становившиеся тем человеком, кому ты мог доверить всего себя и даже больше. В совсем юном возрасте от пяти до десяти или одиннадцати лет — у всех проявлялась небольшая, мелкая надпись на руке, чаще всего на запястье. Те самые первые слова, которые твоя душа скажет именно тебе и только тебе — просто услышанные вскользь в чужом диалоге фразы за таковые не считались. Бред? Еще какой.              Если соулмейт был нем — рука просто имела хаотичные набор букв и иероглифов с имитацией мычания или других звуков. Если соулмейт был мертв — надпись исчезала со временем без следа или вовсе не появлялась, как бы говоря, что все, терпи и страдай, коротай жизнь в гордом одиночестве. Если же соулмейт был найден, а чувства взаимны — слова бледнели и становились не черными, как в начале, а блеклыми серыми. Это привлекало меньше внимания к рукам, и чаще всего показывало, что все, человек счастлив, его судьба найдена и идет рядом с ним за ручку.              Как это работало? Никто не знал. Учёные так и не смогли разгадать эту тайну или найти ей логическое объяснение со стороны науки. И все же факт оставался фактом: понятие «родственные души» крепко вжилось в мир людей и стало частью обыденной жизни.              И конечно же, даже здесь, в таком, казалось бы, незамысловатом и простом действии, как найти человека, предначертанного тебе судьбой, были свои загвоздки и невзгоды.              Например, Вэй Ину не повезло. Совсем. Вот совершенно. Потому что у него, доставучего, невыносимого и «бесстыдного хулигана-развратника», как выражались учителя, родственной душой был идеальный во всем и ангельски чистый Лань Чжань.              

***

             Вэй Ин — приемный ребенок, и он это отлично знал. Помнил приют, из которого его забрали совсем скоро после того, как мама с папой внезапно не вернулись за ним в детский садик. Помнил и дядю Цзяня, который трясущимися руками сжимал его худые плечи, прося прощения и обещаю рассказать все-все, когда придет время. Не очень-то завидная судьба, согласитесь? Но подобная мысль Усяня не тяготила — со всеми домочадцами, кроме мадам Юй, он нашел общий язык. Да и тем более, мальчишка благодаря случаю обрёл вредного, но искреннего и очень смелого младшего брата, милую и невероятно красивую старшую сестру, любящего отчима, пугающую, но справедливую мачеху, три бесящих и орущих комка шерсти, лающих по поводу и без, и странную надпись на руке в пять с половиной лет.              «Убожество».              Когда иероглифы впервые появились на руке, сопровождаясь при этом лёгким жжением, мальчик чудовищно удивился. Попросил Цзян Яньли прочитать непонятные завитушки, услышал осторожный, напуганный ответ и едва не разрыдался от разочарования. Что же за человек такой его родственная душа, если он так заговорит с ним впервые? Может, он будет старше и не воспримет Вэй Ина всерьёз? Или к моменту встречи сам Усянь вырастет, станет страшным и не понравится соулмейту? Или он даже сейчас некрасивый?! А вдруг?!              Цзян Фэн Мянь, застав плачущего перед зеркалом Вэй Ина, мог только расхохотаться, когда ребенок, глотая слезы и сопли, озвучил причину своих страданий.              Потом Вэй Усяню исполнилось семь. Поначалу его отправили в совсем другую школу, не ту, где учился Цзян Чэн. Мадам Юй решила, что хоть так ее сын избавится от общества «глупого бездарного лодыря», коим, по ее не терпящему оппозиции мнению, являлся Вэй Ин. Там, в совершенно обычном учебном заведении он отстрадал свои положенные три года, после чего Цзян Фэн Мянь, умело прикрываясь незаурядными способностями сына погибших друзей, оформил его перевод в гимназию к Цзян Чэну. И об этом решении почти никто не пожалел: оценки взлетели вверх, появился интерес к учебе, Цзян Ваньинь наконец-то нашел себе жертву для криков и нытья на постоянной основе, да и сам Вэй Ин начал налаживать контакт со сверстниками.              Почти со всеми, за исключением или самых противных и тупых, или Лань Ванцзи.              Этот с виду хрупкий и утонченный в детстве мальчишка привлекал немало взглядов. Всегда один, всегда с книгой, чист, опрятен, несговорчив, молчалив и очень умен. Смотрит холодно и первым не заговаривает. Им восхищались, ему завидовали, а он ничего этого не замечал под гнетом сотен правил его строгой семьи и собственным мрачным характером, ставшим таким после смерти мамы (об этой темной и жутковатой местами истории в школе ходили целые легенды).              Сейчас, в свои семнадцать, он был эротической мечтой если не всего города, то их района и школы так точно. Лань Чжань работал в модельном бизнесе последние пару лет, часто маячил на горизонте со старшим братом, не менее красивым и благовоспитанным, а вдобавок еще и общительным и добродушным, и все внимание девчонок было приковано к ним двоим. Фотографии «двух нефритов Лань» разлетались по беседам и группам с космической скоростью, каждая вторая пыталась найти страничку Лань Ванцзи в сети, но без толку: тот был нем и глух, как стена, а еще добровольно изолировался от любого технического прогресса в своей жизни.              Наверное, поэтому у Вэй Ина не было и шанса на успех.              Первый раз они лично встретились и заговорили в возрасте одиннадцати лет. На площадке у школы. Цзян Чэн с Вэй Ином не говорил из-за смертельной обиды по поводу оскорбления собак («Они замечательные, это ты, урод мохнатый, расчески не видел!»). И хотя настроение Усяня плавало на дне, скука и желание пообщаться натолкнули его на знакомство с одиноким мальчиком в белом, сидящем под деревом на скамейке с книгой. Вэй Ин шумно, с грохотом плюхнулся на свободное место рядом и внимательно уставился на собеседника. Тот всего раз минут за пять скосил глаза в сторону воспитанника Цзяней и отвернулся.              — Пистолетики-приветики! — совершенно обычно для себя начал разговор мальчик, но ответа не последовало. — Что читаешь? Ты не хочешь со мной говорить? Ты немой? Ты меня слышишь? А интересная книга? — стараясь хоть как-то расшевелить собеседника, затараторил Усянь. Громко хлопнула закрываемая книга, на обложке которой значилось «Заповеди буддизма». Что? Ему разве не скучно такое читать? Это же вроде для взрослых?              — Убожество, — тихо, четко и невероятно низким для своего возраста голосом проговорил незнакомец.              — Почему это? — но мальчик вновь раскрыл книгу, игнорируя существование назойливого и бестактного Вэй Ина, который был готов обидеться на такое обращение к себе. Усянь сердито поджал губы и подсел ближе. Ванцзи нахмурился, но взгляда от книги не оторвал.              — Уйди! — уже громче повторил юноша, хмурясь. — Ты мешаешь!              Вэй Ин надулся, сдерживая праведный гнев, и ушел, точнее, отошел метра на два от скамьи, когда услышал голос:              — Ванцзи, что я тебе говорил? Надо быть более доброжелательным к другим детям. Ты мог сказать ему «пожалуйста» или «извини», чтобы он не чувствовал на тебя злости, — Усянь повернулся и моргнул в удивлении, потому что ему показалось, что на него смотрит копия этого Ванцзи. Но нет — мальчик был чуть старше, выше, и выглядел веселым, добрым и дружелюбным. — Прости моего брата, ему сложно общаться со сверстниками. Как тебя зовут?              — В-Вэй Ин… Вэй Усянь! — неожиданно вытянувшись по струнке, выкрикнул ребенок и покраснел, когда подросток рассмеялся.              — Приятно познакомиться, Вэй Усянь. А это — Лань Ванцзи. Думаю, вы подружитесь!              Так их и познакомил «Мать Тереза всей школы» Лань Сичень, чьи способности к сводничеству и талант по вычислению и пониманию чужих чувств были просто невероятными. За это младшие классы им восхищались, а старшие или просили совета, или готовились набить морду за его махинации. И по совместительству эта сияющая радостью и любовью к миру морда оказалась единственным человеком, который понимал Ванцзи. Нет-нет, Вэй Ин ничуть не завидовал. Хотя кому он врет…              Наверное, Лань Чжань уже миллионы раз проклял своего брата в самых грязных выражениях, потому что дружба и правда состоялась. Ужасная, односторонняя идеология насилия над десятками правил и тысячами заветов семьи Лань, которые Вэй Ин нарушал раз за разом, без причины и с нею. Максимально тупая модель поведения, но разве с объектом влюбленности общаться выходит иначе? Ой. Видимо, не нужно забегать вперед в описании самой главной ошибки Усяня в жизни.               Несмотря на все попытки Вэй Ина заговорить, Лань Чжань так и не стал хоть на градус теплее или «доступнее». Он все так же хмурился, ворчал, мило прикрывал глаза, прежде чем выдать свое фирменное «Бесстыдник» или «Убожество».              Те фразы, что, кажется, сломали немножко Вэй Ину жизнь.              Когда он наконец-то осознал весь пиздец надписи на своей руке, то все же начал задумываться над тем, кто мог его так обозвать при первом же знакомстве. Первым на ум пришел, как ни странно, Цзян Чэн, но этот вариант юноша быстро отмел. Сводный брат и самый близкий ему человек? В… Романтическом смысле?! Уж лучше тогда Цзинь Цзысюань, и то спокойнее будет!              Следующим кандидатом оказались девушки, но они такого точно не говорили. Вэй Усянь правда перебрал всех и отчаялся, когда к нему, надутому и озадаченному, сидящему на подоконнике, подошел Ванцзи.              — Сидеть тут нельзя. Иди за свой стол. — беспокойный подросток — а им обоим уже было тринадцать — весело хмыкнул и спрыгнул с нагретого задницей места, улыбаясь приторно-приторно.              — Может, тогда я сяду к тебе? А то с Цзян Чэном мне грустно и одиноко!              — Убожество, — только и выдал Ванцзи, разворачиваясь и взмахивая уже достаточно длинными волосами.              Серые глаза расширились в немом удивлении, а их обладатель простоял у злополучного окна до конца перемены.              Ну конечно! Лань Чжань! Только он ненавидел Вэй Усяня настолько, чтобы ругать почем зря и высказывать свое негодование при каждом удобном случае. И лишь после осознания того, что слова на руке принадлежали именно блистательному воспитаннику Циженя, вредного учителя каллиграфии, на Вэй Ина лавиной свалилась мысль:              «Лань Чжань мой соулмейт».              С того самого дня жизнь покатилась под гору. Пошла по пизде. Как еще назвать состояние, когда ты сам себе роешь огромную яму, из которой не выберешься никогда? Понятное дело, что у них ничего бы не получилось. Они парни. Они слишком разные. Они как небо и земля, солнце и луна, огонь и лед — совместить можно, но не нужно и не хочется. Вдобавок, своим поведением, отношением и манерой общения Вэй Ин раз за разом рушил то хрупкое, расплывчатое в своем понимании равновесие между собой и Лань Чжанем. Последнего можно понять — ему бы в пару годилась монашка из монастыря, которая говорит раз в три месяца, как и он сам, а вовсе не шумный и противный Усянь.              И все же юноша пытался найти общий язык, какую-то точку опоры, которая бы позволила выстроить отношения (для начала дружеские) со вторым ребенком семьи Лань. Последствия всех этих стараний и стремлений были необратимыми — Вэй Ин где-то в начале старшей школы влюбился, как девчонка, сопливая и текущая от каждого слова в свою сторону.              Сколько раз тайком делал фотографии, чтобы потом, под покровом ночи, рассматривать их и восхищаться? Сколько раз находил в себе новые недостатки и ставил крест на возможности быть с Лань Чжанем? И сколько раз после этого начинал все с начала? Сколько раз отыскивал новый повод жить в светлом, ровном и холодном лице, и сколько раз терял его, стоило услышать вечное: «Убожество»? И сколько раз после этого начинал все с начала?              Много.              А сейчас, в настоящий день, в предпоследний год обучения в школе он стоит под противным склизким осенним дождем, без зонта, в легкой курточке и даже не пытается спрятать не менее противные склизкие слезы усталости и разочарования. Позорище.              Ах да… Сколько раз он давал слабину из-за постоянных отказов объекта воздыхания? Сколько раз внутри него разгоралась целая война из-за совершенно противоположных мыслей и действий?              Боже, и кто придумал тупую «истину», что любовь — благо? Одни проблемы от нее, а!              — Нельзя так беспечно относиться к своему здоровью! — ворчит Вэнь Цинь на брата и бросает ему зонт из сумки. — Меня заберут, а ты, — школьная медсестра резко поворачивается к Усяню. — Бери этого придурка и шлепайте вместе домой. Сломаете подарок моего парня — убью! — намекая на красивый, вручную расписанный зонтик, бросает Вэнь Цинь и убегает к дорогущей машине. Вэнь Нин тихо вздыхает.              — Она не меняется, — хрипло вздыхает подросток и скашивает глаза на друга. — Как прошло? Что Ванцзи сказал? Получилось?              — Хуйня идея, мы даже не заговорили. — о намерении Вэй Ина попытаться объясниться объявить о своих чувствах знали многие. Вэнь Нин, Хуайсан и Цзян Чэн были в их числе. И о таком исходе они догадывались, а потому особого разочарования не ощущали, только легкую грусть и обиду за друга. — Зажигалка есть?              — Вэй Ин, — укоризненно пробормотал скромный потомок семьи Вэнь и с тяжким выдохом протянул черную колбочку с бензином. Усянь виновато опустил голову и отрыл в школьной сумке сигареты. Огонек загорелся, дым красиво разлился в воздухе, приятно осел в легких и на языке. Да, Усянь баловался курением, но достаточно редко и «обоснованно», только когда уже совсем фигово было. Как сейчас. — То есть ты так и не сказал о своей метке?              Вэй Ин машинально тронул запястье, которое вечно было перевязано бинтом, повязкой или замазано тоналкой. Последней он пользовался классе в девятом, когда стало уже слегка стремно носить долгое время бинты на руке без видимой причины (хотя все догадывались о метке соулмейта, а оттого интерес к «простому порезу» рос еще сильнее). Тронул и горько усмехнулся, вспоминая второй этап осознания ужасного факта невзаимной любви.              Он долго, месяца три так точно пытался выпытать у Лань Чжаня причину отсутствия интереса к теме соулмейтов — сразу после того, как понял, кто они друг другу на самом деле. Перегнул палку, отхватил по морде и столкнулся в медпункте с Лань Сиченем, который еще учился в их школе и брал там же таблетки от боли в голове. Отсутствие медсестры его задержало, и юноша завел разговор с побитым подростком.              — Почему он так болезненно реагирует на это? — пропыхтел Вэй Ин, прижимая к посиневшей скуле лед. — Я же просто спросил, где его метка! Еще и лобные ленты, она что, на лбу у него написана?! Ой… — вспомнив, кому он сейчас это говорит, покраснел Вэй Ин и слабо протянул: — И-извините…              — Ничего страшного! — однако слегка кривоватая улыбка Сиченя говорила о другом. Он давно догадался о чувствах приемного сына Цзяней к брату, да и надо быть удивительным идиотом, чтобы не заметить подобное. Помаявшись какое-то время, Сичень, проклиная свою излишнюю заботу о Лань Чжане, решился на отчаянную правду. — На самом деле история, которая обуславливает такое отношение А-Чжаня, долгая и личная. — стоило бы промолчать. Но желание отвадить, наконец, назойливого молодого человека, который портил жизнь брату, оказалось чуть сильнее его тактичности и уважения к чужим и своим тайнам.              — Ну… Тогда мне не стоит знать? — больше утверждение, чем вопрос. Вэй Ин вздохнул и отвернулся, хотя глаза заинтересованно блестели.              — Думаю, ничего страшного не будет, вы ведь не из тех людей, которые используют знания во зло, господин Вэй, — мягко проговорил Сичень и улыбнулся. Внутри заскребли кошки. — Все куда проще. У Ванцзи больше нет метки соулмейта, и вряд ли будет когда-то.              — Это как? — севшим голосом крякнул Усянь, лихорадочно краснея. Он что, ошибся? Но ведь на руке написаны первые слова! И они были именно такими!              — Наверное, вы можете знать то, что меня и Ванцзи растит дядя, а не отец и мать. Их брак был не самым счастливым, потому что любовь не спасла нашу родительницу от роковой ошибки. — Сичень наконец-то присел на кушетку неподалеку от Вэй Ина и продолжил свой непростой рассказ. — Она прилюдно унизила высокопоставленного члена нашей большой семьи, и поплатилась за это. Если совсем честно — она его почти убила, мужчина месяц провел в реанимации, прежде чем смог самостоятельно продолжать жизнь.              — Ничего себе… — да это ни в какие ворота не лезет! И все те байки о темном прошлом семьи Лань — фигня одна, правда куда круче! И страшнее, если так-то…              — Да. Конечно, мать избежала наказания, но ее отношения с нашей семьей разрушились в одно мгновение, и отцу пришлось уехать вместе с ней в другой город, а меня и Ванцзи оставить здесь. Мы виделись с ней раз в месяц, но вскоре она умерла в полном одиночестве в загородном доме — с мужем договорились жить отдельно. — видно было, что спустя столько лет вся эта история уже почти не трогала. Могила матери продолжала тихо-мирно зарастать, они росли, и сожаление уменьшалось, теряясь в закутках памяти. По сути, Сичень выложил эти факты не более чем как ответ на вопрос на каком-нибудь скучном руке. Холодно и почти без эмоций.              — А Лань Чжань?.. — Вэй Ин неслышно сглотнул. Какое-то напряжение скрутилось внутри тугой пружиной.              — Чудом пережил все это. До сих пор вспоминаем случай, когда он зимой в канун нового года попытался пройти больше шестидесяти километров по холодному снежному шоссе до города, где скончалась матушка. Его еле нашли где-то в самом его начале и вернули назад, а потом… Он вырезал свою метку. Сам.              — Вырезал?!              — Да. Канцелярским ножом снял слой кожи, разрыдался от боли и прибежал ко мне. Я думал, меня инфаркт схватит, потому что дома мы одни, А-Чжань весь в крови и ревет, рана открытая, где аптечка — забыл, а мне восемь, и я сам ничего не могу сделать. От той ранки даже шрама не осталось, успели подлатать и обработать, но он добился своего — метка исчезла насовсем.              — Вот как… — тихо и в какой-то степени убито протянул Усянь, пытаясь осмыслить услышанное. В коридоре зазвучали бойкие каблучки медсестры.              — Наверное, поэтому я бы попросил вас впредь воздержаться от… Подобных разговоров в присутствии моего брата, господин Вэй. И мне пора. — кошки заскребли еще сильнее, потому что после этой истории мальчишка, казалось, посерел до состояния мешка из-под цемента. Но… Лучше сразу, чтобы еще чего не случилось. Ванцзи и так дома получать ужасные многочасовые нотации и наказания от дядюшки из-за общения с невыносимым Усянем…              Вэй Ин той ночью так и не уснул, мучаясь в догадках и домыслах о том, как отреагирует Ванцзи на их связь. Если вообще о ней узнает — еще один «мостик» для налаживания общения рухнул. А Лань Чжань поверит ему, когда правда вскроется? Да нет, наверное. Ему такой негодяй и хулиган, как Усянь, точно не нужен. И вообще он за столько лет не захотел общаться, дружить, поэтому о каком тут взаимодействии идет речь? Вырезать метку… Это больно, наверное. Очень-очень больно. А Усянь еще больнее делает просто тем, чтобы живет и маячит рядом.              Серые глаза заполонили слезы, а подросток решил для себя: он не расскажет. Никогда и ни за что. Попытаться так, для шутки — да. А всерьез…              — Вэй Ин? ВЭЙ ИН! — Вэнь Нин даже голос повышает, когда друг застывает без движения почти на три минуты с условием того, что сигарета давно истлела, и огонек уже напек и задел жаром тонкие бледные пальцы.              — А? Прости, задумался, — Усянь вздыхает. — Иди без меня. Я забыл сменку в школе, да и под таким маленьким зонтиком мы не поместимся, — Вэй Ин убегает в здание быстрее, чем Вэнь Нин скромно лопочет:              — Но ты же был без сменки…              Уже внутри школы Усянь, пользуясь тишиной и полным отсутствием людей вокруг, садится прямо на подоконник окна парадной лестницы и начинает делать уроки. Домой не хочется совсем: сегодня возвращается тетушка, и ему обязательно за что-то да прилетит. Даже если он еще ничего не сделал! И Цзян Чэн по-любому будет истерично и громко насмехаться над ним, пусть и в шутку. Но больнее от такой поддержки точно станет.              Он почти дописал математику, зябко кутаясь в слишком легкую куртку, когда услышал шаги. До боли знакомые, тихие и принадлежащие никому иному, как Лань Ванцзи. Тот сегодня оделся в темно-синий костюм с белой рубашкой, и ему, безусловно, шло. Коварная фантазия Вэй Ина услужливо подкинула довольно пикантные сцены с участием такого Ванцзи.              — Вэй Усянь? — будь Вэй Ин девочкой, точно бы потек. Но он мальчик, и ему приходится больно щипнуть себя за бедро, чтобы не дай боже ничего лишнего не дернулось. Голос Ванцзи хриплый, глубокий и очень-очень красивый. И сам он прекрасней любого принца из сказки. И вообще, кто писал сценарий этой чертовой несчастливой жизни у Усяня? Он точно должен быть принцессой для этого чертового ангела!              — О, привет. А ты чего так поздно?              — Мгм, — о да-а-а-а, этот охуенный звук мычания, который никто даже повторить не может. И как только у Ванцзи он получается? — Задержали. Ты?              — Домой не хочется. Да и там дождь, а я без зонта! — Вэй Ин безбожно врет, потому что он хоть в метель с сорокоградусным морозом готов ушлепать на прогулку, и ему какой-то там дождик не помеха. И судя по сомневающемуся взгляду золотых глаз, Лань Чжань думает точно так же. Одежда ведь уже немного мокрая, тогда к чему эти причитания про зонт сейчас?              — Мгм. Пошли.              Лань Чжань удивляется сам себе, когда тянется к чужому портфелю, желая помочь со сборами. И еще больше удивляется тому, что Вэй Ин вскакивает с вскриком «Не надо!», замирает секунд на пять и начинает истерично собирать свои вещи. Ему так-то совершенно не хочется делиться своим личным пространством, но и о поступке Лань Чжань не слишком жалеет. Усянь выглядел так, словно в его жизни сегодня самый убогий день из возможных (недалеко от правды, да?), а воспитание и какая-то иррациональная вина пройти мимо не дали.              — Это… Может, я сам дойду? Ты и не любишь особо людей, и я мешаться буду… — сбивчиво бормочет Вэй Ин, которому не очень хочется тащиться домой с главной причиной своих страданий. С другой стороны, когда еще появится шанс пройтись вместе с Ванцзи? Ох-ох, какая неоднозначная ситуация.              — Нам все равно в одну сторону, — едва ли не самое длинное предложение Ванцзи за месяц! Успех! И Вэй Ин, на мгновение оставив все свои страдания, со слабой улыбкой бросается вслед за одноклассником, который уже ушел вперед.              На улице холодно и мерзко. А еще лужи по щиколотку в некоторых местах, и вся эта грязная жижа убивает старые кеды Усяня, и ему теперь мокро и противно идти, и он замерзает в этой легкой осенней одежонке, но счастье от нахождения рядом с Ванцзи затмевает все. Наверное, не столько осознание их сокровенной связи душ, сколько красота, воспитание и нереальность Лань Чжаня вызвали эти дурацкие чувства. Любовь зла, полюбишь и козла, это верно, но тут явно полюбил сам козел…              — Я могу говорить или ты хочешь пойти в тишине? — удивляясь своей тактичности, тянет Вэй Ин, еще на пару сантиметров отодвигаясь от объекта воздыхания. Ему конечно же неприятно находится с Усянем в подобной близости, поэтому и досаждать зазря не надо.              — Мгм, — не согласие и не отказ, но Вэй Ин как всегда все оборачивает в свою сторону. Что-то никогда не меняется.              Сердце пропускает удар, когда Ванцзи, скосив свои золотые глаза в его сторону, двигается чуть ближе, чтобы Усянь оказался под зонтом полностью.              И он говорит. Обо всем, что знает, что вертится на языке. Он хаотично перебирает в голове известные ему правила семьи Гу Су, думая, не нарушает ли он чего своей болтовней. Он не обсуждает знакомых, не ворчит на своих «добрых родственников», а просто выкладывает все интересные, необычные факты, истории, делится впечатлениями о прочитанных книгах и сериалах. И совсем не замечает того, как внимательно его слушают и не говорят ни слова, когда дом Ванцзи остается далеко позади. Лань Чжань, безусловно, любит одиночество, но такая спокойная «беседа» ничуть не портит его убеждений. Вэй Ин умеет быть не только доставучим и легкомысленным, серьезно? Приятное открытие.              — Вот… — Вэй Ин сухо откашлялся, вяло думая о том, что может заболеть. — В горле пересохло, хех. И… Подожди, почему мы стоим у моего дома? Твой ведь был раньше, за два квартала отсюда!              — Ты знаешь, где я живу? — задумчиво (на самом деле так же холодно и безэмоционально) спросил Лань Чжань. Вэй Ин отвернулся. Разве он мог не знать, где живет его любовь?              — Давай я тебя провожу!              — Мгм. Не надо.              — Но… — Лань Чжань уже развернулся и ушел обратно в дождь, который, кажется, стал только сильнее. Вэй Ин впервые за всю прогулку отдался эмоциям: закрыл лицо руками и взвыл, думая, как глупо он вел себя сегодня и какой же все-таки Лань Чжань охуенный.              Угораздило же влюбиться… В него. Без единого шанса на взаимность. Такой сюр…              

***

             Прошла всего неделя, которую Вэй Усянь бессовестно проболел: мадам Юй рвала и метала, Цзян Чэн злился, потому что ему теперь одному в школе сидеть, а Вэй Ин смотрел дорамы, хрустел чипсами, когда смог нормально глотать, и отдыхал. Он пришел в школу слегка вялым, раздраженным, но радость от долгожданной встречи с друзьями затмила все негативные ощущения. Хуайсан даже поделился шоколадкой, а подобное этот жадина делал нереально редко!              Вэнь Нин, которому Усянь рассказывал о Лань Чжане больше всех, выслушал подробный отчет об их прогулке и искренне порадовался, удивляясь такому стечению обстоятельств, а Цзян Чэн, подслушав их диалог, только закатил глаза, потому что все семь дней слушал нытье сводного брата сразу по возвращении домой.              Уроки пролетели незаметно, но после занятий классный руководитель попросил Усяня остаться на важный разговор: появились некоторые долги по учебе, их надо было убрать. Внимательно выслушав задание учителя, Вэй Ин уже собрался было уйти, как решил вновь задержаться на парадной лестнице, чтобы сделать уроки. Да, на улице снова был чертов дождь, и да, он снова забыл зонт. Вообще правильным было бы позвонить тому же Вэнь Нину и попросить помощи, но дергать друга зазря не хотелось. Сюда же добавлялась робкая надежда на скорое прекращение погодного явления. И еще более робка, тихая, маленькая, как атом — что ему снова доведется пройтись до дома вместе с Ванцзи.              — Мгм. Опять без зонта?              — А ты опять вовремя, Лань Чжань.              Ванцзи ничего не ответил.       — Почему ты вновь остался после уроков? Меня учитель задержал, а вот ты всегда уходишь позже остальных, — спросил Вэй Ин, не отрываясь от тетради по истории. Он вновь и вновь перечитывал конспект, но в голове было пусто до безобразия.              — Мгм.              — Информативно…              И все. Неловкая тишина. Вэй Ин смог собраться с мыслями и начать писать нужные сведения в тетради, а Лань Чжань так и остался стоять перед ним, словно ожидая чего-то.              — Ты не пойдешь? — тихо спросил, поняв явный намек, Ванцзи. Он щелкнул застежкой портфеля и достал все тот же строгий черный зонт без узоров.              — Ну… Тебе ведь не нравится быть со мной рядом. Зачем я буду досаждать? — собственные слова больно отозвались в груди, а в горле от них запершило. Такая противная правда… Впрочем, столь очевидная и жалкая провокация осталась без ответа. Ванцзи ловко перевел разговор в нужное русло:              — Тебе придется сидеть тут до завтра.              — Но дождь кончится! Я тогда и пойду домой!              — Он будет идти до ночи по прогнозам.              — А…              Вэй Ин тяжелым вздохом признал свое положение и начал собираться, едва не оставив мобильник на подоконнике. Ванцзи терпеливо ждал его, не уходя и ничего не отвечая на сбивчивые бормотания самому себе под нос. Из школы вышли молча, потому что рассказывать что-то совершенно не хотелось. Усянь смотрел на небо и дома, на людей и огромные брызги, которые оставляли после себя машины. Он даже не заметил, как начал уходить из-под купола зонта, и Ванцзи пришлось тронуть его за руку. За рукав, если точнее.              — Осторожнее, ты еще болен.              — Откуда ты знаешь? — распахнул глаза Вэй Ин. Он торопливо нырнул под купол, незаметно касаясь запястья, за которое потянул его Лань Чжань. И пусть он касался только одежды, кожа все равно горела, как после ожога.              — Господин Цзян объявил.              — О, ясно, — но теперь молчать не хотелось. — Лань Чжань… — названный скосил глаза на Усяня. — М-можно я что-то опять расскажу? А то в тишине идти не очень, ну…              — Мгм.              И снова все то же самое: Вэй Ин трещит, как сорока, вещая совершенно ненужную информацию Ванцзи, но теперь он не в таком хорошем настроении, чтобы забыться насовсем. Поэтому около места, где их пути должны разойтись, он останавливается. Лань Чжань слегка поводит подбородком вверх, мол, что такое?              — Тебе сюда, верно? Пожалуй я пойду, — словно назло дождь начинает идти интенсивнее.              — Мгм. Тебя точно не проводить?              — Нет-нет-нет! — машет руками Вэй Ин. — Я сам.              Ванцзи хмурится, что-то обдумывая, а потом протягивает зонт однокласснику. Тот буквально умирает в тот момент, когда осторожно принимает из чужих теплых и сухих рук (а у самого пальцы холодные!) предмет. Неужели так можно было?              — До встречи, — бархатистый голос перекатывает в ушах, как потрясающая мелодия, от которой подкашиваются ноги. Вэй Ин с потрясением и нескрываемым обожанием смотрит на то, как Лань Чжань натягивает капюшон на голову и уходит к дому. Внутри все горит, хотя на улице холодно.              Боже… Ради такого Вэй Ин готов сидеть в школе хоть до вечера. Хоть все каникулы без еды и воды, если только Ванцзи придет в один из таких дождливых дней и позовет еще раз за собой.              

***

             Но ничто не длится вечность, правильно? Больше Усянь зонтик не забывал (и не возвращал тот, что ему отдал Ванцзи, если уж быть совсем честным), погода стала сухой и морозной, да и пересекались они только в классе и по вопросам учебы. Из спокойного и серьезного, как это было на прогулках, Вэй Ин стал привычным и доставучим. И словно влюбился еще сильнее, и еле держал себя в руках рядом с сильным, божественно красивым и пахнущим сандалом Ванцзи. Хотелось всего и сразу, а вместо этого Усянь, как самый настоящий мазохист, упивался чужими гневными взглядами, бесконечными «убожествами» и сжимал кулаки каждый раз, когда желание прикоснуться или, что хуже, обнять становилось непреодолимым.              Время шло. Приближался конец года, а следом — китайский Новый год, который Не Хуайсан предложил отметить в первые дни большой компанией. Без взрослых (Не Минцзюэ с его веселым настроем бати-алкоголика и таким же поведением за взрослого не канал), без семей, только сборищем неадекватно веселых подростков! Ну не прекрасная ли перспектива?              — А кто пойдет? — помогая украшать актовый зал вместе с Вэнь Цин и Вэнь Нин, не прекращал спрашивать Усянь. Крайние уроки отменили по причине того, что народу в школе из-за предстоящих праздников было кот наплакал, часть или у родных, или на репетиции, поэтому они втроем отирались у сцены, вешая всё, что нашла в кладовой старшая сестра Цюнлиня. — А то этот зеленый жук только пригласил меня и убежал, ничего не объяснив!              — М… — Вэнь Цин задумалась. Фонарик в ее руке распался на части, и она без сожаления отправила ее в коробку «на выброс». — Я, мой пустоголовый братец, — Вэнь Нин рассмеялся. — Ты, Цзян Чэн, Не Хуайсан с братом, Лани, твоя сестрица с парнем, под вопросом Цзинь Гуан Яо, ибо у нас его не жалуют в компании.              — Лани? Лань Чжань тоже пойдет? — удивленно крякнул Вэй Ин, про себя отмечая, что с Цзинь Цзысюанем будет совсем невесело. Этот напыщенный индюк опят все испортит тем, что начнет наговаривать на шицзе!              — И Лань Сичень тоже пойдет, — со вздохом подтвердила Вэнь Цин. Она не знала о чувствах Усяня из первых уст, брат тоже особо не распространялся, но и медсестра не была столь глупа, чтобы не догадаться. — На самом деле я тоже не совсем понимаю, почему эти двое согласились, но самый вероятный вариант — Не Минцзюэ просто затащил туда Сиченя, а тот без брата никуда.              — Мне бы такого брата, как Сичень… — театрально вздохнул Усянь и тут же отхватил по затылку: Цзян Чэн почти бесшумно подкрался сзади в нужный момент. — Эй!              — Все, не вопите! — прикрикнула Вэнь Цин и слезла со стула. Отошла, придирчиво осмотрела сцену и улыбнулась. — Неплохо, как думаете?              — Просто прекрасно! — хохотнул Цзян Чэн. — Вы все? А то мне этого балбеса забрать надо, там в семье некоторые проблемы.              — Да, конечно. Продам вам его совершенно бесплатно и без возврата! — теперь засмеялись уже все, кроме Вэй Ина, который завопил: «Никто меня не ценит и не любит, я от вас ухожу!».              Несколько дней перед встречей пролетели в мгновение ока. И вот уже Усянь, который изменил своей привычке опаздывать, стоит и ждет всех на месте встречи. Спустя пять минут нетерпеливого подпрыгивания на месте в попытке согреться, Вэй Ин радостно пищит на всю площадь и бросается на шею чете Вэнь, следом за которыми протопала его семья (хотя придурок Цзысюань ею еще не является! И не будет!). В самый последний момент, а именно четко в назначенное время появляются братья Лань и братья Не. Гуан Яо обещал подойти позже, хотя, если судить по скептическим лицам, это была просто очередная его отмазка или невыполнимое обещание.              Единогласно было решено, что местом прогулки станет огромный по своей величине фестиваль в центре города. Схема празднования была проста: почти два часа каждый из членов «банды» бродил с кем-то между торговых рядов, по развлекательным площадкам и прочим местам «грехопадения нравственности», как порой высказывался Лань Цижень. После этого момента все встречались здесь же, у входа на фестиваль, чтобы вместе поесть, выпить (наверное) и повеселиться.              Негласно разбились на группы. Вэнь Цин с Не Минцзюэ, с которым встречалась уже года два так точно: своенравные, упрямые и до одинакового вспыльчивые, разве не идеальная пара? Да и надписи соулмейтов у них были одинаковые: «Ты вообще кто, чудище?!». Вэнь Нин, зная, что тут он будет лишним, примкнул к Не Хуайсану, с которым общался достаточно хорошо, и к Лань Сиченю. С последним младший Не был «закадычным» другом, потому что их отношения особому описанию не поддавались. Цзян Чэн, как курица-наседка, увязался за сестрой и ее хахалем, обещая набить тому морду, если что-то пойдет не так. Впрочем, желание подраться оказалось взаимным.              По итогу неожиданно и Лань Ванцзи, и Вэй Усянь остались одни.              — Думаешь, получится? — младший Не с сомнением потер друг о друга замерзающие руки.              — Опять без варежек? На, держи. А так… Зная этих двоих… — Сичень тяжко вздохнул. Он, месяцами науськиваемый Хуайсаном и Цюнлиня, конечно же, провел целую лекцию Ванцзи с просьбой провести хотя бы час вместе с Вэй Ином. До брата в плане отношений и соулмейтов было не достучаться, поэтому оставалось лишь уповать на судьбу и удачу. Да и теперь, спустя годы, было стыдно за тот рассказ в медкабинете, потому что его влияние оказалось сильнее, чем ожидалось. В плохом смысле.              — О, как неловко вышло, — смущенно забормотал Вэй Ин, когда остался истуканом топтаться рядом с Ванцзи. — Может, тогда погуляем вместе? Если ты не против…              — Мгм. Куда хочешь пойти? — господи боже мой, неужели Усянь так и не проснулся сегодня? Или он умер и попал в рай? Чтобы Лань Чжань так просто куда-то с ним пошел и осведомился при этом о его желаниях? Да быть не может!              — К сувенирным лавкам, — сдался на благословение судьбы Вэй Ин и побежал в толпу людей. Лань Чжань странно посмотрел на него и пошел следом.              Огни, сладости, артисты, яркие цвета, шум, фейверки, крики, песни, танцы — следующие два часа смешались в единую реку из счастья и настроения, когда ты готов от радости заплясать на месте. Вэй Ин протащил бедного Лань Чжаня по всем злачным местам, до которых они успели дойти. Он с восхищением рассказывал про истории создания, про использование различных сувениров, вещал о традициях празднования Нового года в разных странах, смеялся, вспоминая истории из школы и детства, связанные с этим праздником. И ни на секунду не переставал охать и ахать при виде красивых вещей на витринах, иногда покупая что-то. Через час его рюкзак был полон, поэтому какую-то часть вещей он тащил в пакете; Лань Чжань за все время ограничился несколькими вещами, которые хотел подарить близких людям, и угощениями, которые его буквально заставил купить Вэй Ин, и всего десятком «Мгм».              — Уф, я устал! — объявил Усянь спустя время, отведенное на прогулку. Он бережно сжал в руках чашку с еще дымящимся кофе и обернулся. Вернулось смущение. — Я тебя не слишком сильно достал? Если надоел, то извини, честно, ты же знаешь, как я порой невыносим…              — Все хорошо, — и от следующей фразы весь напиток едва не оказался на асфальте. — Мне понравилось гулять с тобой.              — Л-лань Чжань…              — А вот и мы! — раздались знакомые голоса, принадлежавшие брату и сестре, и все наваждение такого интимного момента спало. Остальные мало-помалу подтянулись, и вся компания двинулась к ресторану, где Сичень и Минцзюэ предусмотрительно забронировали столик. Сумма, на которую можно было заказывать блюда, не ограничивалась, каждый платил за себя сам. Веселой гурьбой подростки и молодые люди вломились в помещение, устроились на своих местах и стали наперебой выбирать себе угощения.              Вэй Ин, наевшийся еще на улице, ограничился каким-то десертом, название которого даже не запомнил. Все, о чем он мог думать — это сидящий напротив Ванцзи, равномерно и с холодным лицом размешивающий чай без сахара. И как он только живет с этими всеми правилами и запретами?..              — Ты… Только напиток? — когда принесли все заказы, а количество съестного у Лань Чжаня не увеличилось, удивился Вэй Ин. Ванцзи только пожал плечами. — Сегодня же праздник! Может, попросишь что-то еще?              — Мгм, — это «да» или «нет»? — Я не голоден.              — Я это так просто не оставлю! — засмеялся Вэй Ин и искренне порадовался, что заказанное им блюдо было желейным чизкейком с фруктами. Вроде не очень сладко, да? Хотя, наверное, в их семье и такое нельзя… Ой, ладно, живем один раз! — Давай, открывай ротик! Хаха!              — Вэй Ин! — с видимым осуждением произнес Ванцзи и нахмурился. Усянь в ответ сделал самую жалобную и милую мордочку, на которую был способен. — Я не… М!              — Умница! — Усянь улыбнулся и аккуратно вынул ложку из чужого рта. Ванцзи не выдержал и натурально закатил глаза. А Вэй Ин, довольный выходкой, еле унял дичайшее желание броситься на шею «друга» и рассмеяться в голос. Он отлично понимал, что такого права у него нет.              И он вовсе не ожидал того, что все за столом уставились на них с такими лицами, словно тут не Новый год отмечается, а свадьба. По мордам некоторых еще и гуляли хитрые и такие противные улыбки… Аж дрожь взяла.              — Кхм, — Лань Чжань тактично кашлянул и уставился на свой чай, словно тот был самой важной вещью в его жизни. А Вэй Ин начал краснеть бурыми, яркими пятнами, после чего истерично заверещал:              — Ч-чего вы с-смотрите?! — раздались смешки, но тут же все разговоры возобновились, продолжились скрежет по тарелкам и манящие звоны бокалов (по согласию некоторых из присутствующих решено было прикупить немного запрещенных напитков, но с узким кругом потребителей). Вэй Ин, смущенно вздохнув, сумел лишь пролепетать в ответ: — Дураки…              — Не ругайся, — мягко отдернул его Лань Чжань. Он же уставился в окно и словно дистанцировался от всего происходящего. Усянь залип. Словно губка, юноша впитывал в себя каждую деталь чужого портрета: узкие бледные губы, невероятно удивительные по цвету золотистые глаза, от взгляда которых у него подкашивались ноги, длинные, прямые и всегда послушные волосы — интересно, а они мягкие? И тембр голоса, и одежда, и поведение, и вообще все-все-все было идеально в его однокласснике. И Вэй Усянь снова почувствовал легкий укол в сердце из-за мысли о том, как сильно он не подходит Лань Ванцзи в качестве партнера. Вечное самобичевание не оставляло его ни на один день.              В целом, празднование Нового года прошло мимо этих двоих. Вэй Ин сам собой загрустил из-за собственных тяжелых, гнетущих мыслей, а его объект воздыхания просто не был любителем подобных сборищ. Поэтому спустя минут двадцать они оба примерно одновременно встали и объявили, что покинут компанию. Переглянулись и закашлялись. Нельзя сказать, что улыбки оставшихся были сильно сочувствующие, потому что все понимали и видели, как неуютно этим двоим сегодня. Портить вечер никому не хотелось, поэтому ребят отпустили с миром, напихав пару каких-то затейливых угощений на прощание.              На улице было холодновато. Усянь с его любовью к красивой, но непрактичной одежде начинал ежиться. К тому же в плохом настроении он всегда замерзал, если только на улице не была сильная жара. Лань Чжань медленно вышагивал рядом в своих извечном светло-бежевом пальто, шарфе, брюках и странно тихих сапожках. Его шаги хоть и были слышны из-за снега, но хруст все равно оказывался тихим-тихим.              — Ты расстроен? — неожиданно выдал Ванцзи, и Усянь вздрогнул, так как до этого момента они шли в задумчивой тишине. Он удивленно поднял взгляд, оторвав его от заснеженного тротуара, и неловко начал махать руками перед собой, улыбаясь:              — Нет, нет, все в порядке. А что, скучно без моих разговоров? — тут же хитро сверкнул он глазами и попытался тем самым скрыть свое настоящее состояние. Конечно расстроен. Еще бы тут не расстроиться…              — Молчишь. Непохоже не тебя, — без задней мысли констатировал Лань Чжань, и его одноклассник только закусил губу.              — Ну… Так, мучают мысли о жизни. Наверное, неприятная я все-таки компания, — твою мать, Вэй Ин, долго ты еще будешь умалять себя при каждой встрече с ним? Ванцзи же предположил возможную причину подавленного состояния собеседника:              — Не знаешь, куда потом поступать?              — Да я и не задумывался об этом… — честно пролепетал Вэй Ин. А потом стал серьезным и немного грустно вздохнул: — Я вообще не уверен, что буду хоть где-то учиться. За мое обучение некому платить, а профессия, о которой я мечтаю, недешевая. Н-но…              — Мгм. А приемные родители? — ни для кого не было секретом, что настоящая семья Вэй Ина погибла давным-давно, и что отношение с его нынешними родственниками были теплые, пусть и не со всеми.              — Тетушка уже кудахчет целыми днями о том, что ни юаня за меня не заплатит. Думаю, она невсерьез, но мой выбор точно не одобрит. — Усянь недовольно надул губы.              — Почему же?              — Кхм… — Вэй Ин покраснел. — Я еще никому не говорил… Даже сестре. Хе. Я м-мечтаю стать мультипликатором, — он тут же спрятал нос в воротник куртки и пробормотал. — Знаю, это очень глупый выбор. Но…              — Ничуть.              От такого короткого ответа внутри все потеплело.              — Могу я тоже кое-что спросить? — знакомое «Мгм» вместо согласия или отказа, и Вэй Ин хочет поинтересоваться чем-то действительно важным и интересным, спросить о семье, увлечениях, но вместо этого… — Ты так пренебрежительно относишься к теме соулмейтов, по…              Судя по разгневанному взгляду золотых глаз, этот вопрос был даже хуже атомной войны. Вэй Ину захотелось откусить свой язык, потому что он знал правду, а все равно…              — Мгм. Это неважно.              — Д-да, я понимаю.              Настроение вновь упало ниже ватерлинии. Ну конечно. Никто бы не стал делиться таким личным с раздражающим человеком. Все еще непонятно, зачем в свое время сделал это Сичень. Вэй Ин расстроенно притих, спрятав нос в воротник куртки, и молчали они до самого дома. До дома Ванцзи.              — Ладно, я пойду, — Лань Чжань вздрагивает и первые пару секунд не понимает, куда и почему. Потом согласно кивает, хотя Вэй Ину кажется, что он не в восторге. Бред. Тьфу-тьфу, бред бредовый, так не бывает. — Хорошего Нового года.              — Стой.              Уже развернувшийся Усянь с интересом занимается первоначальное положение и в замешательстве наблюдает, как Ванцзи достает из своей сумки… Шарф. Самый обычный шарф, но от восторга у Вэй Ина подкашиваются колени. А если он сам его связал? Или что?              — Обращай внимание на свое здоровье, пожалуйста. И не ходи в холода с открытым горлом, — это едва ли не самая длинная фраза от Ванцзи, которую брат Цзян Чэна слышал в свой адрес. От счастья (или от нервов) у него немного помутнело перед глазами, но он сумел не шлепнуться в обморок перед объектом воздыхания и принять подарок: позволил аккуратно перекинуть шарф через заднюю сторону шеи и симпатично завязать спереди.              — С-спасибо, — пробормотал в конец смущенный Усянь. И тут же, хвала богам, спохватился, и вытащил из рюкзака свой подарок. Правда, желание его дарить как-то отпало, но… — Э-это тебе.              И тут же, не попрощавшись, о чем Вэй Ин вспомнил только через два дня, он убежал к дому, краснея хуже любой свеклы, провожаемый удивленным и немного насмешливым взглядом. О-о-о-о господи…              Цзян Чэн, вернувшийся далеко за полночь домой веселым и довольным (и кто разрешил ему пить?), застал брата спящим. И завернутым отчасти в странный шарф в клеточку, который подросток сжимал в руках так сильно, словно в этой цветастой тряпке заключался весь смысл жизни Вэй Ина.              

***

             Однако новогодняя сказка закончилась, как только продолжилась учеба — реальность как всегда оказалась куда жестче и неприятнее, чем сладкие и такие ласковые мечты. Во-первых, одна за другой посыпались контрольные, проектные и прочие работы, от которых кипел мозг и окончательно сбивался всякий режим сна: большинство заданий юноша дописывал уже глубокой ночью, не в силах ни отказаться от развлечений и увлечений, ни оставить свои оценки в беспорядке.              Во-вторых, они с Цзян Чэном снова очень крупно поругались, и в их понимании «большая ссора» — это Вэй Ин не смог найти свой ноутбук, превратившийся в самую настоящую доску для нарезки в адском сраче комнаты брата и светил огромным фингалом под глазом, а его брат, матерясь, еле как восстановил учебные файлы на своем компьютере и постоянно хмурился из-за разбитой губы. Подрались несильно, но достаточно, чтобы мадам Юй едва не раскатала их в коврики. Еще бы одно крепкое словцо — и не спасли бы их ни шицзе, ни дядюшка, ни ретроградный Меркурий.              В-третьих, у шицзе опять были проблемы с павлином, и Усянь, обещавший не вмешиваться больше, буквально крошил зубы, пока наблюдал за их спорами и пустыми разговорами, после который Цзян Яньли, умело скрывая печаль, часами могла проводить в слезах в комнате. Помочь Вэй Ин, к сожалению, не мог ни по желанию, ни по возможности. Собственное бессилие доводило до истерики.              В-четвертых, совсем скоро после Нового года ему все-таки пришлось идти и объясняться, куда он будет поступать. Разговор был долгий и тяжелый, с криками, сарказмом, унижениями и ни к чему в итоге не привел. Противное чувство собственной бесполезности душило, как веревка висельника, и хотелось зарыться в холодный снег и сдохнуть там, чтобы больше ничего и никого не видеть. Мадам Юй отказалась даже слушать его доводы в пользу такой профессии, да и дядюшка выглядел разочарованным, поэтому… Ну за что он такой.              Пятой причиной, конечно же, был Лань Чжань. Прогресса с того зимнего волшебного вечера больше не было. Ни малейшего шажка с их стороны: Ванцзи явно было все равно, а Вэй Ин слишком корил себя за испорченный разговор вопросом о родственных душах, плюс какой-то пессимистичный реализм — у них ничего не получится — наполнял душу горечь и лишними поводами страдать. А чувства никуда не девались, становились все сильнее.              Вот и сейчас, во время совместной работы над каким-то проектом чудом оказавшийся в команде Лань Чжаня Вэй Ин нещадно краснел, потому что его рука немного касалась бедер или колен Ванцзи. А тот словно ничего не замечал — просто продолжал слушать их капитана, который в красках расписывал свои идеи для осуществления проекта. Весь урок прошел, как в тумане, и ничего сделать с собой Усянь не мог. Никакие силы не помогали ему сосредоточиться на чем-то, кроме того, что вот, ОН совсем рядом, только протяни руку и заслужи полный ненависти взгляд…       Цзян Чэн, несмотря на страшную холодную войну между собой и братом, только цыкал и осуждающе качал головой, видя, что медленно, но верно его брат сходит с ума. Он никогда не видел его таким напряженным и рассеянным одновременно, и это пугало. Истеричные смешки, постоянная нервозность и дерганность, а еще — не прекращающиеся томные взгляды побитой собаки в сторону противного Ланя. Цзян Чэн знал всю их историю от и до. И каждый день видел, как изводит себя Вэй Ин. И поэтому ему иногда хотелось подойти к этому ослепительному индюку и дать ему по роже, чтобы тот наконец-то открыл свои глаза и увидел, что творится у него под носом.              Но больше всех в этой жизни огребал Вэй Ин. От самого себя.              Он просто устал.              Он устал накручивать себя по поводу и без, устал беспокоиться из-за «мелочей», устал натягивать на лицо радостную улыбку, причин для которой не было. Устал лезть (именно лезть) к Лань Чжаню, который вовсе не жаждет такого внимания.              — Все хорошо? — учтиво вопрошает Сичень, дожидающийся дядю, замечает пригревшегося у стены подростка, и Усянь крупно вздрагивает. Моргает. Поднимает какой-то растерянный, опустошенный взгляд, который невозможно скрыть даже яркой улыбкой. Сичень внимателен. Он замечает и подрагивающие от усталости руки, и мешки под глазами, и общую неопрятность человека, который находится не в лучшей форме.              — Да, я в порядке! Спасибо за помощь! — школьник вприпрыжку убегает прочь, а Сичень опускает взгляд, задумываясь снова. Вэй Ину сейчас он не помогал. И тогда, в кабинете медсестры, и тогда, на Новый год он все сделал, как надо. Но чувство собственной мерзости не покидает ни на мгновение. С тех пор.              Вэй Ин молча шел по коридорам, даже не понимая, куда держит путь. Ему казалось, что слово на запястье высечено раскаленным ножом, что он сам один виноват во всем, в чем угодно, что его ненавидят, не ждут, что он позор для своей семьи, что лучше будет просто —              Слезы против воли полились из глаз. Руки задрожали, когда Вэй Ин понял, что ноги сами принесли его к злополучному окну на парадной лестнице. Дождь. Зонт. Его разговоры, бессмысленные и тупые, как и он сам.              Учебники выпали из рук, стоило неаккуратно и резко повернуться, и это словно стало последней каплей.              Вэй Ин грузно осел на пол и зарыдал. Его трясло, лихорадило, глаза начали болеть от слез почти сразу же. Мерзкие сопли скапливались на кончике носа, но не было никакого желания и возможности их вытереть. Пальцы до хруста сжимали в руке телефон, размазывая слезы по экрану.              Кислорода не хватало. Дышать было сложно.              Вэй Ин попытался закричать, но в горло словно насыпали песка: из-за накрывшей его истерики не получалось даже говорить вполголоса.              Вэй Усянь бессильно замычал и в припадке принялся бить свою сумку и пол руками, и почувствовал укол, стоило удариться предплечьям об пенал. Отвратительная и такая спасительная мысль мелькнула, вспыхнула в сознании, и Вэй Ин даже не стал задумываться, что он делает.              Встать получилось только с третьей попытки. Только бы дойти до туалета, чтобы не заляпать кровью полы…. Только бы дойти, уйти, убежать, чтобы никто не нашел… Только бы….              Он порезал палец о лезвие канцелярского ножа, но даже не заметил этого. Тряхнул рукой и попытался вытереть слезы, прежде чем полететь вниз кубарем из-за оступившейся дрожащей ноги.              Только бы хватило мужества вырезать эту мерзкую метку нахрен, вырезать эти уебищные чувства, вырезать из жизни себя, вырезать себя себя себя себя              Крик.              До туалета Вэй Ин не дошел.              

***

             Все эти долгие недели Лань Чжаню оставалось только удивляться. Его шумный, надоедливый и неловкий одноклассник словно растворился в толпе. Нигде не видно, не слышно, лишь изредка мелькает в коридорах копна черных неубранных волос и исчезает где-то за углом. Ванцзи поймал себя на мысли, что выискивает среди знакомых лиц одно-единственное, и это не всегда удается сделать. Неожиданное и долгожданное спокойствие обрушилось ледяным цунами, оглушило и заставило задуматься: почему? Ответа не было.       Вот и сегодня Лань Чжань весь день чувствовал какую-то странную тревогу. Он выверенным, легким и нежным движением прикрывает струны гуциня рукой после очередной сыгранной мелодии и прислушивается. Обычно он еще пару минут сидит в долгожданной, расслабляющей тишине и наслаждается спокойствием. Но сейчас…              Крик.              Стоп, крик? Совсем недалеко отсюда. Что-то случилось в школе? Неясно. Ох. Ох…              Юноша сам себе удивился. Он встал, аккуратно убрал гуцинь в чехол, вешая его за ремень через плечо, забрал школьную сумку и вышел из кабинета. Волнение усиливалось с каждым шагом, чтобы достигнуть апогея. Сердце сделало сальто, когда у того самого подоконника обнаружились школьная сумка, учебники и телефон Вэй Ина. Но не он сам.              Раздалась оглушительная мелодия какой-то известной рок-группы. Лань Чжань, вздрогнув и забывая о правилах приличия и о том, что чужие вещи трогать нехорошо, подошел и взглянул на экран. Нелепая фотография Цзян Чэна, еще более нелепая подпись контакта «Зоофил» (что, простите?) и… Семь пропущенных. Ванцзи протянул руку и взял гаджет, в шоке замечая, что никакого пароля не стоит совсем: после привычного движения большим пальцем вверх экран блокировки исчез, а на его месте появился диалог с Цзян Чэном.              «Ты где?».              «Эй!».              «Вэй Ин, возьми трубку».              «Не смей меня игнорить!».              «Эй?».       «Все в порядке?».              «Чувак, ты весь день ходил как трупак, а сейчас остался один в школе и не берешь трубку, какого черта?».              «ВЭЙ ИН».              — Вэй Ин! — Ванцзи все понял. Он судорожно пихнул чужую вещь в карман брюк и взлетел вверх по лестнице, хаотично припоминая все места, в которых можно было спрятаться одному в тишине — ему ли такие не знать? В кабинетах, пустых сейчас, его не оказалось. На верхнем этаже, в закуточке между тремя стенами — никого. В подвал идти было глупо, дверь туда закрыта, выхода на крышу нет, и паника медленно охватила все существо Лань Чжаня, когда он услышал спасительную подсказку, не иначе, боги помогли: откуда-то снизу, совсем близко от той самой парадной школьной лестницы — о таком месте наследник клана Лань думал в последнюю очередь — раздался жалобный всхлип, смешанный со стоном. Наконец-то!              Ванцзи метнулся было вниз, затем к однокласснику, но замер на полпути, увидев то, что преследовало его самого долгое время в воспоминаниях, редких кошмарах и частых рассуждениях о его собственной жизни.              На полу валялось окровавленное лезвие канцелярского, а с руки Вэй Ина рекой текла яркая, бурая жидкость, сочившаяся из открытой раны на левой руке — там, где у всех находится метка соулмейта.              Сердце, кажется, просто перестало биться.              

***

             Да, Ванцзи знал. С самого начала знал все — он понял всю преступность, иррациональность и какую-то мучительную сторону их связи раньше потенциальной партнерши или партнера, если так уместно выражаться в данной ситуации. Эти чертовы «Приветики-пистолетики!», появившиеся лет в пять, раздражали всё его существо, потому что Лань Чжань, росший лишь в кругу семьи, даже не представлял, как можно так выражаться. Первая фраза? Первые слова? Идиотизм. Дядя фырчал, мать смеялась, отец — тогда он еще появлялся дома — закатывал глаза, а Сичень, понимавший чуть больше, с тревогой смотрел на пухленькую еще ладошку брата, на запястье и думал, что же из этого выйдет. Ничего хорошего.              Когда ему было шесть, матери не стало. Все. Просто ее нет. Сердце отозвалось такой болью, что ребенком он даже не заплакал. От шока все эмоции сгладились, как асфальт после катка, и осталось только глупое, странное недоумение вперемешку с неверием. Но Лань Сичень никогда ему не врал, дядя никогда не плакал, тщетно пряча красные глаза и грустно содрогаясь, теряя хватку, и никогда не было так тихо и глухо в небольшом уютном домике, куда их отводили раз в месяц ради нескольких часов безграничного уюта и счастья.              Он знал историю семьи с самого начала. Знал, что мать ненавидела весь клан Лань, всю его чопорность, верность традициям, белые одежды и бесконечные правила, добавляющиеся год от года. Он знал, что отец любил эту женщину до безумия, цепляясь за их связь соулмейтов так, как за спасательный круг хватается утопающий. И что папа не справился, не вынес ни позора, который учинила его мать из мести и ненависти, ни одиночества, на которое обрекла бы его потеря любимой.              Связь соулмейтов несет счастье? Человек предписан тебе судьбой? Большего бреда Лань Ванцзи в своей жизни ну никак не слышал.              С момента смерти матери прошла всего неделя. Он уже не знал, за что взяться. Перечитал все-все книги, сделал зарядку, закаливание, и у него уже просто кончились силы, чтобы повторять привычные действия, насаждаемые с детства, снова. Лань Чжань отчетливо помнил, как решил лечь спать в шесть часов, а не в девять, чтобы убить время, подошел к зеркалу, начал расчесывать свои длинные волосы… И на глаза попалась эта дурацкая метка, от которой воротило, как от огня.              И он расплакался. Сам не зная почему, он вбил себе в голову — да, и клан, и дядя с их наставлениями приложили к этому жесткую руку — что связь двух людей, завязанная на чувствах, а уж тем более на «воле судьбы», глупа, бессмысленна и преступна. Он ненавидел отца, ненавидел недавно умершую мать, потому что они оба поддались ей и погубили друг друга, погубили и его жизнь, и жизнь его брата.              Но вот как в руке оказался нож, которым он срезал огромный кусок кожи без каких-либо эмоций — хоть убейте, этого Лань Ванцзи вспомнить просто не мог.              Руку обработали. Зашили рану. Она болела, как сумасшедшая, заставляя лить горькие слезы перед сном, но спустя несколько месяцев в память о маме и ошибке природы разом остался лишь тонкий буроватый шрамик. А вот фраза, которая значилась когда-то на его руке как самая роковая в жизни, из головы так и не выветрилась.              — Приветики-пистолетики! — ему одиннадцать, и он силится вспомнить после тяжелой, утомительной учебной недели, где он мог ее слышать. Но прежде чем он глубоко задумался над этим вопросом, отвлеченный от чтения, его размышления снова прервали. — Что читаешь? Ты не хочешь со мной говорить? Ты немой? Ты меня слышишь? А интересная книга?              Что? Кто? Почему этот мерзкий мальчик так бурно к нему пристает? Что ему нужно? Словесная перепалка получилась быстрой, примирение — еще быстрее, а уже дома, в комнате, его бурей эмоций и чувства накрыло очевидное осознание: боги, да это же его соулмейт! Черт возьми! Он?!              А потом резко стало все равно. Перед глазами возникло бледное, нежное лицо его матери, и он зарекся хоть когда-нибудь иметь с этим несносным, дурацким и глупым мальчишкой хоть что-то общее.              Обещания своего он не сдержал, как ни пытался. Яркий, солнечный, смешливый Вэй Ин, так сильно непохожий на него, как солнце на луну. Ванцзи чувствовал, как внутри все сжималось, противилось его мыслям, как горело и дрожало что-то неясное и неоформившееся. Для всех Лань Чжань был бесчувственной глыбой льда и сотен правил, а для себя он давно уже научился замечать, как и брат, что-то важное и мелкое в людях.              Он видел и понимал все: усталость, надежду, ненависть, разочарование Вэй Ина. Слышал неприятные, давящие мысли, которые то и дело проскальзывали в их диалогах, слушал разговоры одноклассников и друзей Усяня, где то и дело проскальзывало его имя. Смотрел, как отчаянно юноша хочет подойти ближе.              Он знал об их связи с самого начала, он понял все намного раньше Вэй Ина. И вина за такое знание с каждым прожитым днем ощущалась все более непосильным грузом.              Но гораздо больше ощущалась ненависть к этой чудовищной связи родственных душ, которая забрала у него и отца, и мать, и ласку обозленного на весь мир дяди, и спокойствие в светлых глазах Сиченя.              Нет.              Никогда.              Этому не бывать.              И все-таки Лань Чжань терялся. Терялся каждый раз, когда лично или косвенно пересекался с Вэй Ином, терялся при каждом их взаимодействии. Все, что ему оставалось — растерянно наблюдать, как этот негодяй снова срывает уроки, шумит, хохочет в голос, заводит друзей с полуслова. И как он сам нервничает, опускает глаза, прячет руки, стоит ему заговорить с ним, с Лань Чжанем.              Чувствовал ли Ванцзи что-то кроме удушающей гнетущей вины за его молчание и нежелание рассказать Усяню правду? Нет. Наверное, осталось глухое, упрямое презрение к связи соулмейтов, легкая добрая усмешка из-за неловкости подростка и жалость. Да, ему было совсем немного жаль Вэй Ина. Хотя… Ему было очень жаль.              Поэтому он предложил ему свой зонт. Поэтому согласился выслушать его несносную бесконечную болтовню оба раза. Поэтому поддался на уговоры брата слишком легко, позволил протащить себя через весь ворох шумной яркой ярмарки под Новый год, дал отвратительно-постыдный шанс покормить себя с ложки, заранее приготовил подарок в виде теплого шарфа, не рассчитывая на милую кружку с кроликами в ответ…              А теперь…              — Вэй Ин! — Лань Чжань пулей бросается к подростку, который, словно бы ничего не замечая, машет взлохмаченной головой. Истерика идет на новый виток: Усянь поднимает зареванное со следами размазанной крови лицо и не то кричит, не то рычит, не то просто срывает голос. Кровь. Кровь везде, и Ванцзи ничего не остается, кроме как сорвать с себя пиджак, прижать его аккуратно к ране (да чтоб эти бактерии задохнулись) и дрожащими пальцами набрать номер скорой. — Вэй Ин… Вэй Ин, держись, помощь скоро будет. Нет, не трогай лицо. Пожалуйста, Вэй Ин, успокойся…              Одноклассник не ответил. Он задрожал и начал рыдать снова, еще больше размазывая кровь с руки по лицу и пачкаю не только себя, но и Лань Чжаня, который, прикрыв глаза, позволил себя обнять.              

***

             Скорая приехала довольно быстро. Но молва о случившемся в школе распространилась еще быстрее.              Ванцзи позвонил дяде, который, как он знал, еще был в своем кабинете и проверял какие-то контрольные. Неодобрительно повышая тон, Лань Цижень позвал Сиченя, который уведомил обо всем опекунов Вэй Ина, и теперь обе семьи наблюдали, как ослабевший, перепачканный в крови Усянь идет, спотыкаясь, к машине скорой помощи, поддерживаемый бледным и взволнованным Лань Чжанем. Цзян Яньли дрожала от ужаса, Цзян Чэн был готов задохнуться от ненависти и страха, потому что кровавое пятно на пиджаке было огромным, а мадам Юй прижала руки ко рту, не зная, куда деть свою бурю эмоций.              — Дорогая, не сейчас. — еле слышно протянул Цзян Феньмянь, стискивая плечо готовящейся зарыдать жены и наблюдая встревоженно, как врачи помогают подростку забраться в авто.              Толпа почти ахнула, когда Вэй Ин, дернувшись из последних сил, схватил Лань Чжаня за рукав рубашки здоровой рукой и потянул на себя. Тот обернулся.              — Л-лань Чж-жань, т-ты меня ненавид-дишь? — говорить было сложно. Вместо нормального голоса изо рта вырывались отвратительные булькающие хрипы.              — Нет. — чуть помедлив, ответил Ванцзи, разворачиваясь полностью и пристально смотря в чужие серые глаза. Они горели не только от слез, но и от какой-то смеси чувств: зависть, тоска, гнев, надежда.              — А ты… Я-я… М-мы соулм-мейты… — признание вышло легко, Вэй Ин даже не задумался о том, что озвучил самый главный страх последних лет. — Я т-тебе х-хоть немного… Н… Нрав…              — Я… — Лань Чжань замолчал. Нет. Нет, он просто не может найти в себе силы сказать сейчас, что ему было все известно. — Прости.              Вэй Ин вскинул голову и заторможенно посмотрел на Ванцзи. Тот молча встретил этот взгляд, чувствуя, как от вины и сожаления подкашиваются ноги. Долгое мгновение, расширившиеся от ужаса и осознания глаза — и рука медленно отпускает ткань, падает на каталку совершенно обессиленная. Лань Чжань разворачивается, проходит буквально пару шагов и слышит позади себя грохот.              — Упал! — женский вскрик.              — У него обморок…              — Это от перенапряжения. — жесткий и властный голос врача звучит как приговор на суде. — Грузите его, живо! Кровотечение…              Ванцзи хочет обернуться, посмотреть, что случилось, как упал Вэй Ин, отчего был такой грохот, но не успевает. Перед ним вырастает Цзян Чэн, и племянник Циженя непроизвольно вздрагивает от того, какая давящая аура гнева и презрения обращается на него. Но этого словно мало: наследник Цзянов резко хватает Лань Чжаня за воротник рубашки и встряхивает.              — Не смей к нему подходить больше. — сквозь зубы выдавливает Ваньинь и сжимает кулаки. — Даже не появляйся с ним рядом, отродье!              — Что?              — Господи Цзян, вы переходите черту! — Сичень пытается остановить ребят, но уже поздно. Ванцзи отпихивает Цзян Чэна, пытаясь вырваться из тисков, тот мгновенно впадает в еще большую ярость, и случается непоправимое: тяжелый кулак прилетает прямо по челюсти Ланю.              — Чэн! — Яньли бросается вперед. Мадам Юй вскрикивает.              — Убейся, убейся нахрен! Ты даже не знаешь, сколько слез он пролил, сколько он ждал подходящего случая признаться! — Цзян Чэн кричит, срывая голос, не переставая размахивать руками. Сичень хватает его за талию и с трудом оттаскивает от Ванцзи, упавшего от удара на четвереньки. — Он спал с этим сраным шарфом в обнимку, сам расписывал твою кружку, он столько сделал для тебя, а ты… Ты, уебок!              — Господин Цзян, замолчите!              — Чэн, успокойся!              — А теперь мой брат едва не умер из-за тебя! — ревет Цзян Чэн, и Ванцзи парализует. Вэй Ин правда мог умереть. Да. Мог. Осознание заставляет желудок скрутиться в тугой комок и попытаться исторгнуть содержимое. Вэй Ин резал по внутренней стороне запястья, потому что его метка была там, где вены. — Сдохни наконец и уйди из его жизни! Сдохните все!!!              Вэй Ин, пришедший в себя только через два дня, не узнает, что Цзян Чэн подрался с Ванцзи, защищая его, что «напыщенный павлин» лично пойдет ругаться с врачами о переводе подростка в другую, более адекватную палату, что госпожа Юй обе ночи будет дежурить без сна у его кровати, что Цижень лично замнет всю эту историю, которая так и не уйдет дальше школьного двора, и что красивый букет из акаций*, которые принесет Сичень — подарок от Ванцзи, не находящего себе места.              

***

             — Ты как всегда опаздываешь, Сянь-Сянь! — лукаво, но капризно восклицает Яньли и смеется, когда ее младший брат снова едва не падает. Он нелепо расставляет ноги, машет руками и еле-еле ползет к родственникам через площадь, проклиная гололед и свою любовь к красивой одежде и утепленным кроссовкам. В этом году зима в Пекине жуткая. Непонятно, каких небесных духов прогневали десятки заводов и выхлопные газы, но после недавнего ледяного дождя выпал снег, и теперь из дома можно не выходить, а выезжать. Сразу на коньках.              — Приве-е-е-ет! — Вэй Ин, преодолев финальные метры, налетает на шицзе с крепкими объятиями, и та заливисто смеется. Рядом неодобрительно фыркает Цзян Чэн, явно обиженный тем, что его обделили вниманием, и горестно стонет Цзысюань. Им обоим всем довольный Вэй Ин нагло показывает язык, а когда парни гневно вскидываются со сжатыми кулаками — прячется в объятияъ шицзе и начинает канючить не хуже ребенка. — Сянь-Сяня обижают! Защити меня, шицзе!              На улице все сверкает и переливается тысячами огней. Снова Новый год, снова ярмарка, снова их огромная шумная компания, которая медленно, но верно собирается в назначенном месте. Не Хуайсан налетает на всех, как какой-то паникующий хорек, сразу же начиная жаловаться на жизнь и причитать, добавляя холодку веером. Пара человек, которые явно просто напросились вместе с Цзысюанем, в первые же секунды умудряются поссориться со всеми сразу, и это только веселит. Походят и Вэнь Нин с сестрой, и ее уже муж Не Минцзюе, оглашающий своим громким басом площадь: они вырядились в одной цветовой гамме, и этому умиляются все вокруг. Смех, общие фотографии, нетерпение.              Последними в точно назначенное время появляются братья Лань.              — Сестра, поче… — Цзян Чэн, первым их заметивший, зло и растерянно краснеет, резко оборачиваясь. Он столько сил и нервов потратил, упрашивая брата пойти вместе с ними на празднование, клятвенно божился, что Ланей там не будет, что бояться нечего, а теперь!.. — Вы же говорили, что их не позовете!              — Успокойся. — Цзысюань морщится и недовольно поводит плечом. — Лань Ванцзи сам настоял на всем этом, поэтому пусть сам со всем и разбирается.              — Кто? — Ваньинь тупо хлопает глазами, не веря своим ушам. — Кто на этом настоял?              — Я все объясню после праздника, Чэн, но теперь, пожалуйста, сделай вид, что все в порядке и пойдем уже с нами! — умоляюще прошептала Яньли, и Цзян Чэн не нашел в себе сил, чтобы отказать ей. Но ситуация была прямо-таки…              Напряженной.              Вэй Ин молча смотрит, как ослепительная фигура в белом приближается, встает неподалеку и поворачивается в его сторону. Перед глазами пронеслись последние месяцы: больница, где он, совсем сойдя с ума, взялся за припрятанное с прошлого раза лезвие и закончил начатое, вырезав метку под ноль и едва не умерев второй раз; полностью разочарованное лицо госпожи Юй, ее слова: «Не хочу его больше видеть в нашем доме. Никогда!». Зареванное лицо шицзе, ненависть в глазах брата — не к нему, к Лань Чжаню. Перевод в другую школу. Походы к психологу, с которых он сбежал уже на второй раз. Долгие беспросветные самокопания по вечерам в его квартире — Цзян Феньмянь снял небольшую однушку недалеко от новой школы. Три (!) недели разговоров о предстоящем походе на ярмарку, которые состояли из просьб его родственников и друзей развеяться и пойти с ними туда.              И, конечно же, из заверений, что Ланей никто не позовет, а если и позовет, то только Сиченя. И теперь…              — Ну мы пошли!              — Сперва предлагаю отправиться…              — Бывайте! — сестра Вэнь Нина своим громовым голосом — ничуть не тише, чем у ее мужа — отпугивает парочку людей вокруг. — И не забывайте, в девять на этом же месте! Никого ждать не будем!              Вся эта ситуация отдает оттенком ненатуральности и вселенского заговора. Потому что внезапно в центре площади Вэй Ин остается один на один с Лань Чжанем, который, проводит взглядом брата, поворачивается к нему. Хотя в прошлом году было то же самое, и оно принесло невероятную радость Вэй Усяню, сейчас…              — Не против прогуляться? — голос все такой же низкий, глубокий. Вэй Ин, молчавший почти минуту и впавший в задумчивость, отмирает. Живо кивает, думая, что где-то кто-то сдох, потому что он сам не нашел в себе сил заговорить первым. И понимает, что руку чуть-чуть начало припекать, щипать, но он даже не пытается выяснить причины этому. Спихивает все на ноющий шрам и, натянув кривоватую улыбку на лицо, собирается пойти следом.              Едва только Вэй Усянь получил назад телефон, он первым делом убрал все, что могло напомнить ему о Ванцзи. Стер номер телефона, с таким трудом добытый несколько лет назад, фотографии (ладно, некоторые сохранил отдельно — слишком красивые они были), выбросил, заливаясь слезами, шарф. И постарался забыть, убрать, отодвинуть хоть куда-нибудь все их прошлое, которого, по сути, и не было вовсе. Он ни разу больше не смотрел на свою руку, где под бинтами мирно покоился уродливый косой шрам от раны. Повязки менял в темноте, чтобы не видеть ни остатков надписи от метки соулмейта, ни бугры загрубевшей кожи, чтобы не видеть себя прошлого. Собственные надежды разбились, и их осколки в кашу изрезали Вэй Ину душу. И вроде бы вау, они снова гуляют вместе, все замечательно, радуйся! Но разве… Разве для этого Усянь столько времени поправлялся, страдал и пытался привести себя в порядок? Разве для этого?..              Они медленно пошли мимо лавок и магазинчиков. Вэй Ин понимал, что выглядит очень и очень тупо и как-то ожидаемо, но он смотрел куда угодно, на самые бесполезные и стремные вещицы вокруг, лишь бы не думать о том, что прислушивается к неслышным шагам рядом, что голова сама поворачивается, куда не надо.              — Аккуратно. — задумавшись и снова впав в бездну гнетущих мыслей и отчаяния, Вэй Ин не заметил, как едва не снес мамочку с ребенком. Сильная рука хватает его за рукав куртки и тянет куда-то вбок, спасая от столкновения. Сердце пропускает несколько ударов.              Усяня окутывает до боли знакомый и ничем не выводимый из души и воспоминаний запах сандала, и ему хочется лечь на землю и завыть.              — Кстати, вон тот киоск, который ты в прошлом году нахваливал.              — Ты сегодня сам на себя не похож. — нервно хихикает Вэй Ин, с трудом вытягивая свою руку назад. Раньше бы он все оставил, как есть, и даже больше, сам бы его за руку взял. А сейчас неловко, неуютно, неприятно. По лицу Ванцзи, кстати, проходит странная волна, молодой человек почти на автомате трет руку — ту, где метка, отмечает Вэй Ин — и вопросительно мычит:              — Мгм?              — Говоришь больше, чем за всю свою жизнь.              — Ты молчишь ничуть не меньше меня. — это что… Улыбка? Вэй Ин застывает, как громом пораженный, и его сердце — да сдохни уже, комок мышцы! — делает такое сальто, что сбивается дыхание. — Хочешь куда-то пойти?              — Да меня сюда почти насильно затащили, я так-то ничего не хотел. — неприятно хмыкает Вэй Усянь, чувствуя себя донельзя жалким. Ощущение, будто он и Ванцзи поменялись местами: не он ведет, а его ведут. Буквально. Мягко взяв чужую ладонь в свою (оооОООО БОЖЕ ДЫШИ УСЯНЬ ДЫШИ), Лань Чжань целенаправленно идет куда-то вперед, таща за собой офигевшего от жизни депрессивного дохляка. Жесть. Увидь кто это из знакомых — не поверил бы глазам. Матрица дала сбой, теория квантового бессмертия рассыпалась и прекратила свое существование, а руки у Ванцзи все такие же сухие, теплые и нежные.              Они почти полтора часа проходили по ярмарке. Вэй Ин с удивлением заметил, что медленно оживает: под конец он уже хихикал, шутил, просил купить какие-то безделушки и тут же начинал отказываться, если Лань Чжань с серьезным и недоумевающим видом пытался это сделать. Таким спокойным и всем довольным Усянь не был несколько долгих месяцев, и привычное состояние весельчака и шутника ощущалось до жути странно.              — Идем? — а еще и донельзя разговорчивый Лань Чжань. Почти пугает. Вэй Ин сначала кивает, а потом словно кто-то выкручивает тумблер на ноль. Тут же возвращаются навязчивые мысли, сомнения, страхи. Поняв, что никто за ним не идет, Ванцзи удивленно оборачивается и подходит ближе. — Все в порядке?              — Зачем… Зачем все это? — жалобно спрашивает Вэй Ин. Понимает, что его могли неправильно трактовать. — То есть не подумай, что я был против вещичек или печенья, это все замечательное! Честно говорю! Но… — Ванцзи теряется. Весь его облик так и светится праведным непониманием. Вэй Ину становится еще более неловко. — Я про…              — Встречу?              — Да… То есть, ну… Мы не виделись с того раза, и… — Усянь опускает голову, затыкаясь. Боже…              — Вэй Ин. — опа. Опаньки. Лань Чжань никогда не звал его… Так. Разве что во время их последней встречи в школе. Обычно все «Убожество», «Уйди», «Господин Вэй»… Какая муха его укусила?              — М? Что ты… — Усянь пораженно наблюдает, как его снова берут за руку.              — Могу я посмотреть? — Усянь отшатывается, прижимая руку к себе. Дурацкая тетрадочка с любимым аниме-персонажем выпадает из рук, и они оба — какое клише! — тянутся за ней. Хватают с обеих сторон, с ней же встают, и только после этого канцелярия возвращается к владельцу.              — Н-нет.              — Могу узнать… Почему?              — Н-нет… Метки нет. — Вэй Ин окончательно сдается. Он потерянно хмыкает и трет кое-как свое запястье, потому что с набитыми руками сделать это очень сложно. — Я ее тогда под ноль вырезал, и… Блять…              — Я знаю.              — Что? Откуда? — Вэй Ин распахивает глаза. И вздрагивает, когда его все-таки берут за руку.              — Господин Цзысюань рассказал. — и только Вэй Ин хочет спросить, какого черта в этом фигурирует жених его сестры, как Ванцзи продолжил: — Я сам просил о том, чтобы тебе не рассказывали, что я буду сегодня тут. Мне хотелось с тобой встретиться, но ты не отвечал.              — Где?              — Везде.              — А… — ну да, он же заблокировал Ванцзи всюду, где смог. Даже в соцсетях, когда его недавно созданная страничка случайно попалась в списке потенциальных друзей. Упс. Какой конфуз.              Неожиданно Ванцзи, посмотрев пристально на Вэй Ина, отворачивает рукав своей водолазки и хватается за краешек бинта, начиная его разматывать. Руки его дрожат, и довольно сильно.              — П-подожди, з-зачем ты… — молчание. Лань Чжань молча протягивает руку, где на внешней стороне руки покоятся бледно-серые иероглифы.              «Ты сегодня сам на себя не похож».              — Что?! — Ванцзи закусывает губу. Молчание.              — Я очень много думал обо всем этом. Я знал.              — Знал?              — Мгм.              — То есть… С самого начала знал? — неверяще шепчет Вэй Ин, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.              — Мгм.              — И… Ничего не делал?              — Мгм.              — Но почему сейчас…              — У меня остался кусочек иероглифа после того раза. В одно утро я заметил, что он сменил цвет.              — На… Серый? — слышится фирменное «Мгм». Вей Ин трясущимися руками задирает часть куртки и начинает разматывать бинты. — И потом ты…              — Мгм.              «Не против прогуляться?». Серые иероглифы. Прямо у шрама.              — О господи. — Вэй Ин прижимает руку во рту и чувствует, как к горлу подкатывает ком. — Господи, но почему… Я-я ведь в-вырезал ее… Э-это…              — Вэй Ин. — Лань Чжань осторожно берет его пальцы в свои теплые ладони, Вэй Усянь поднимает взгляд и забывает, как дышать. В золотых глазах плещется целый океан эмоций, и он настолько большой, настолько бурный, что в нем тонешь с головой. — Я знаю, ты меня не простишь за… Молчание.              — Не прощу. — почти на автомате соглашается Вэй Ин.              — Но мы можем… Провести этот праздник… Вместе?              Вместе… Праздник… Он его сейчас позвал… Вместе…              — Ребята-а-а-а! — Вэнь Нин кричит им издалека, и ребята отмирают. Почти все в сборе, не хватает только их двоих. Вэй Ин опускает взгляд ниже, хочет что-то сказать, но тут какой-то толстый мужик толкает его плечом, Усянь охает, наступает ногой на лед и…              Сраный.              Лед.              Кто вообще придумал погоду сегодня?!              — Не ушибся? — с тревогой спрашивает Ванцзи, наблюдая за Вэй Ином, который распластался у его ног. Юноша сдувает непослушную челку со лба, не отвечая. И это говорит лучше всяких слов.              — Лучше помоги мне встать.              Ванцзи протягивает руку, Усянь, охая и жалуясь на отбитый зад, кое-как встает. Лань Чжань помогает ему собрать рассыпавшиеся покупки.              Все это — ярмарка, признание Ванцзи, его последние слова перед падением, его помощь, нежность во взгляде и руках, их встреча — все это кажется таким… Правильным. Словно так и должно быть. И то, что Лань Чжань аккуратно тянет его за руку к ребятам, и что Усянь стискивает, переплетает их пальцы плотнее — это тоже правильно.              — Никогда этому не бывать, пока я жив. — шипит не хуже змеюки подколодной Цзян Чэн, когда видит их, идущих близко-близко. Яньли расцветает на глазах, Сичень выдыхает, и прямо-таки видно, насколько белое у него лицо от волнения. Усяню раньше, еще до прогулки, было неуютно и неловко, сейчас же он хочет просто провалиться под землю от стыда. Он скашивает глаза в сторону Лань Чжаня и давится воздухом: лицо почти не изменилось, а вот его уши по цвету напоминают спелую вишню. Это… Это так… Мило…              Они подходят к самому ресторану и Вэй Ин просит спутника остановится и говорит остальным, что они скоро придут. Ванцзи чуть удивленно вздергивает бровь, терпеливо ожидая того момента, когда Усянь соберется с мыслями и начнет.              — Лань Чжань. — чужое, но знакомое имя как-то непривычно перекатывается на языке, но Вэй Ин старается не думать о том, что они не виделись почти год. Пытается не вспоминать свои собственные проблемы, невзгоды, лишения и неудачи, сосредотачивается на настоящем, где Ванцзи прямо перед ним, на расстоянии меньше вытянутой руки. — Я не знаю… Я… О, черт…              — Мгм. — «Я слушаю, не торопись».              — Я… Я все еще слишком нервничаю из-за того, что было, и я не думаю, что смогу так быстро все отпустить, но… — Вэй Ин запинается, когда тонкие длинные пальцы аккуратно поправляют его челку. Поднимает глаза и снова тонет в этом океане из чувств, эмоций и… Кажется, это любовь? Реально? Точно-точно?              — Все в порядке. Я подожду.              Где-то на заднем фоне взрываются первые салюты.              

***

             Этакий бонус!              — Ты же ничего не ел, почему не заказал чего-нибудь? — Вэй Ин хмурится, двигая свою тарелку вбок, чтобы освободить место для еще одного блюда. Ванцзи сидит напротив (история циклична) с чашечкой чая и с самым невинным лицом.              — Мгм.              — Лань Чжань, ну нельзя же так… Может, я позову официантку и закажу тебе что-нибудь?              — Не нужно.              — Эй!              — Я не против попробовать твое пирожное. — легкий кивок в сторону небольшого, но вкусно пахнущего «Тирамису». Вэй Ин кивает, набирает кусочек десерта в ложечку и замирает. Ванцзи ждет, ложечку не собирается брать. Это… Это намек в духе «покорми меня сам?». Щеки Усяня наливаются красным цветом, сидящий рядом Сичень, наблюдающий за ними, давится смехом. В глазах Ванцзи плещется какая-то невиданная раньше игривость.              — Ну… Эм… — Вэй Ин нерешительно приподнимает ложечку и теряется. За столом медленно все замолкают, полностью переключаясь на развертывающееся представление. Пауза затягивается.              Лань Чжань как ни в чем не бывало привстает, перегибается через стол, придерживая длинные волосы рукой, и съедает пирожное с ложечки Вэй Ина, садясь назад.              За их столиком начинают раздаваться визги, крики и просьбы вызвать скорую помощь: Усянь покраснел до отметки «ТОП-10 самых спелых помидоров» и лег на стол лицом, задыхаясь от стыда и счастья. Ванцзи с горящими ушами отворачивается к окну, совершенно довольный своей выходкой.              — Твой брат сегодня прямо в ударе… — Не Хуайсан фыркает. — Его прямо не узнать.              — Алкоголь творит чудеса. — загадочно протягивает Сичень, еле сдерживая сильнейший смех. Все, кто слышат его, себя ни в чем не ограничивают. Цзысюань сквозь истеричные слезы выдавливает:              — Он вообще… Вспомнит завтра, что случилось? — Сичень ухмыляется.              — Вот завтра и посмотрим.