Заиндевевший рассвет

Рукия привыкла к тому, что у её дочери самобытной упёртости и некой безрассудности переизбыток с самого рождения. Можно пересчитать по пальцам те мгновения тишины и спокойствия, когда Ичика отвлекалась на безмятежное занятие, которые иначе, как затишье перед бурей, не воспринимались: сказывалось природное шило в мягком месте и быстрое нарастание скуки. Въевшаяся часть выживания — руконгайское упрямство, помноженное на два — ярко пульсировала в характере стремительной девочки, не желающей постигать азы единственной наследницы благородного клана Кучики через слом собственного хребта. То, что она вообще-то Абарай, воспринималось всеми просто как чей-то каприз или шутка - ветвь элиты всё равно оплетала судьбу малышки также, как когда-то оплела тяжёлой сетью её мать. Ичика регулярно сбегала от учителей по каллиграфии и истории рода, одевалась прямо противоположно строгому этикету, носилась по всему Обществу Душ, пополняя список друзей путём драк и буквально захлебывалась мечтами об Академии шинигами. Её было так много и везде, что офицеры, привычные к дистанции и внутреннему одиночеству, с трудом принимали неугомонную егозу. Но если это происходило, не полюбить в ответ живое торнадо эмоций было той ещё невыполнимой задачей. И, казалось бы, за такое поведение вполне можно было схлопотать не только наказание, но и отлучение от клана, но дочь каким-то образом буквально вила веревки из Гинрея и, особенно, своего дяди. Бьякуя позволял племяннице то, что годами пытался вытравить из названной сестры, и первоначально это ставило Рукию в тупик. На эмоции представительницы благородного клана, пришедшей извне, из самых низин — "грязная оборванка", "инузурское отребье" читалось в глазах окружающих аристократов — и подвергшей наследника Кучики незримым, но ощутимым, гонениям, всеми силами накладывались многочисленные табу, что вмерзали в душу глыбами льда. Рукия так старалась соответствовать новому статусу и угодить холодному родственнику, что не замечала, как воздуха вокруг становилось всё меньше и меньше, как лёгкие сдавливают оковы обязательств. Как толика разочарования и презрения отбрасывает тень в глазах старого красноволосого друга, когда они проходили мимо, заставляя ощущать себя предательницей. Неудивительно, что оказавшись в первый раз в собственном внутреннем мире, он не вызвал у неё предполагаемого восхищения, как это происходило со многими, в том числе и с Кайеном. Только кривую усмешку. Мёрзлый ветер, сгустившееся мрачное небо и голое корявое дерево на выступе обледеневшей горы, что возвышалась над заиндевевшей пустыней, лишь подтверждали её муку и медленное, принудительное омертвение чувств. Ведь в реальности на этом возвышении были похоронены их с Ренджи друзья, не сумевшие противостоять проклятому отхожему месту Общества Душ. Позже рассказы брата о Хисане добавили стойкий запах сирени в воздух; он будто пытался пробиться через блоки памяти до сестры, что была забыта благодаря собственной малодушной жестокости (и даже раскаяние в лице благородного аристократа не уменьшало ядовитой горечи). А, затем, жестокий, ненавистный вихрь донёс эхо хрипов предсмертной агонии Шибы, напоминая снова и снова о том, как легко скользил меч между кожей и плотью, унося жизнь и целую вселенную внутри одного шинигами. Капитан Укитаке был великим человеком, заметившим выгорание её души. С его руки было принято решение отправить Рукию в мир живых. И за этот приказ, воспринятый ею, как и всегда, с скрупулёзной серьезностью, она будет вечно благодарна, несмотря на… грядущее. Раненная и ослабленная, сетующая на собственную никчёмность, отбрасывающая ужасающие прошлым воспоминания, она крепко держала свой меч — своё сердце — в окровавленных руках и смотрела в глаза молодой, но уже такой непреклонной и отчаянной души. Она смотрела и видела отражение себя, отражение собственного «я» внутри чужого, совершенно незнакомого человека. Она смотрела и чувствовала дрожь, колкими иглами проносящуюся по всему духовному телу: так резонировала её стылая боль с болью хмурого рыжеволосого юноши. Она смотрела и слышала, как гремело, громыхало небо во внутреннем мире, раскалывая тучи вспышками молний, как конфликт ответственности и человечности грозовой бурей разрушал землю, вскидывая комья грязи, и расщеплял одинокое дерево на осколки. И как, в конце концов, бездонная тишина поглотила все звуки, когда решение было принято, равно как и его последствия. Он был до кричащего безумия, до тошнотворной агонии похож на Кайена, и в то же время совершенно отличен. И как бы не повторялась история и конкретное событие, как бы ни было ей омерзительно от крови прошлого, следующей за ней по пятам, тогда она сумела разделить вопящие о новом надломе эмоции на "до" и "после". Но, даже пронзая лезвием сильную духовную оболочку, даже делясь сокровенным, сакральным и недопустимым — собственной душой, Рукия не могла предугадать, в какую игру втягивает обоих и какую круговерть событий запускает запретный удар в сердце. И уж точно не могла даже помыслить о том, что годы спустя поступит также, вновь жертвуя отважному реципиенту свои силы и саму себя. Теперь уже, удивительное дело, с согласия Готей-13. Вынужденный ворваться в чужой мир, Куросаки Ичиго, сам того не подозревая, собственной волей и принципами надломил внутреннюю систему не только Общества Душ, но и людей в нём, сумев пробудить задушенные эмоции даже в тех, кто, казалось, долгие годы плыл по течению, закопав глубоко в себе сомнения. Сумев невозможное — доказать многим, что догмы могут быть слепы и бесчеловечны, а чёрствость не должна преобладать над состраданием. Эти перемены, рябью на воде захлестнувшие всё и вся, не обошли стороной и брата, что после смерти Хисаны будто запечатал искрящие агонией чувства. Казалось, Бьякуя видел что-то родное в глазах открытой всему новому, отбрасывающей от себя путы правил и законов, Ичики. Может быть, то, что давно забыл для лёгкости бытия? Или что потерял, созерцая смерть и неся смерть вокруг, слыша её могильный шёпот за спиной. В этом Рукия и Бьякуя были схожи, искренне не желая маленькому урагану познать всю тяжесть войны и потерь близких, а также уничтожения собственной сущности во имя клана. Наверное, из-за этого, словив взгляд своей сестры, в серых глаза до сих пор мелькало топкое сожаление о годах надменности и холодности вкупе с упущенными возможностями стать ближе. Её дочь с раннего детства ловко вынуждала окружающих людей потакать безобидным прихотям, умудряясь выглядеть при этом абсолютным ангелом. С сорванцом внутри, конечно. Но, несмотря на явно одарённую натуру актрисы, чего Ичика точно не могла - это лгать. По крайней мере, лгать собственной матери. Поэтому Рукия так заволновалась, когда повзрослевшая дочь с вроде привычным нахальством сообщила о том, что сегодня у неё встреча с друзьями в мире живых. Голос Ичики не дрожал, "папа отпустил, дядя тоже, даже дедулю уломала, не беспокойся, я готова к возможной атаке пустых", взгляд тёмно-синих глаз отражал предвкушение веселья, руки не потряхивало, пока их владелица копалась в шкафу. Рукия уже собиралась уходить, привычно отпустив колкость о том, что падшие от одного её воинственного вида разбегутся, но так и застыла на месте, лишь годами практики сохранив на лице безмятежность и моментально скрыв своё присутствие. Ведь дочь никогда не корпела над выбором одежды, надевая первое, что попалось под руку. Ичика вывалила цветастую груду, что время от времени покупала мама и она сама, так как обе пребывали в восторге от разнообразия вещей в мире живых. Раскидав одежду ровным слоем по полу и футону, девушка, замерев, тщательно осматривала фронт работы, явно находясь в растерянности. Она задумчиво кусала губы и периодически прислоняла к себе ту или иную вещь, цепко оглядывая получившийся вид в зеркале. И, в зависимости от оценки, одежда летела или налево - "точно нет", или направо - "возможно". Потом горку отсеянных вещей небрежно закидывала в шкаф, а с оставшейся одеждой повторяла тот же процесс, постепенно сужая круг выбора. Любопытно, что даже в подобном хаосе был некий внутренний порядок. Пожалуй, в этом и состояла вся суть Ичики. Когда футболка с какой-то ядовито-яркой надписью на спине с категоричным "да как я вообще это купила!" повисла на женщине, будучи кинутой медленно, но верно закипающей дочерью, Рукия не выдержала и хихикнула в ладонь. Девушка моментально замерла с зелёными бриджами в руках и резко обернула голову к проёму, да так, что почти раздался тихий хруст. Понимая, что мама всё это время наблюдала за ней, Ичика побледнела, а потом - брови женщины незаметно поползли вверх - густо покраснела, что выглядело ещё забавнее в сумме с алыми волосами. Тем более, что из-за унаследованной тонкой, светлой кожи смущение затронуло и щёки, и уши, и даже часть шеи. Рукия расхохоталась. - Ма-ам! - не то прокричала, не то пропищала Ичика, со злым стыдом вперившись взглядом в нарушительницу спокойствия. Женщина, с трудом сдерживая смех, подняла руки в капитулирующем жесте и улыбнулась. Видеть свою девочку такой... обезоруживающе беззащитной, без слоя напускной наглости и бравады, было интересным опытом. Почти нереальным. - Ухожу-ухожу. Рукия прошла пару шагов, а затем быстро скользнула в шумпо, направляясь к Сентаро Коцубаки с просьбой, не заметив, как улыбка сползла с губ, обнажив тревогу на душе капитана Тринадцатого отряда. А вот слежке за собственной дочерью предстояло быть опытом крайне неприятным.

***

- Этого следовало ожидать. Голос Соде но Шираюки оседает прохладной взвесью, покрывая умиротворяющим туманом заснеженные земли. Во внутреннем мире Рукии пейзаж и детали уже очень давно поменялись. Морозный ветер исчез, как и свинцовые облака, и будто обугленная пустыня. Теперь внутри женщины царит вечная зима, с мягким, пушистым снегом, пуховой периной окутывающей местность. Лишь по-прежнему голое узловатое древо напоминает о том, что хозяйка этих мест так и не смогла достичь истинной гармонии с самой собой. От того Рукия не любит "спускаться" во внутренний мир - взгляд такого красивого и прекрасного духа постоянно исполнен укора и прогорклой печали. - Пожалуй, - сама себе отвечает женщина, жмурясь от ярких лучей полуденного солнца, окутывающего мир жгучим теплом. День обещает ещё большую жару, чем сейчас, однако пока ещё скромный северный ветер настойчиво намекает на приближение осени, лёгким ознобом проносясь по коже и выбивая непривычные мурашки. Хаори капитана то и дело норовит слететь с плеч, однако сцепленные между собой руки мешают подобному развитию событий. Рукия садится на парапет крыши и на тягучую долю секунды чувствует себя некомфортно. С ней такое уже бывало: когда вдруг приходило сомнение, достойна ли она носить накидку и звание в принципе после такого невероятного человека, как Укитаке Джууширо. Она не тешила себя иллюзиями - даже познав банкай, ей так и не удалось коснуться планки, заданной предыдущим капитаном, пускай брат утверждал обратное. "Он бы гордился тобой и твоими достижениями". Однако хаори давило сильнее, чем что бы то ни было, и порой, сталкиваясь в Обществе Душ с Исане Котецу, Рукия знала, что не она одна испытывает похожие чувства. Пусть Унохана Рецу, вернее, Ячиру, и оказалась совершенно не тем, кем её считали, это не отменяло того факта, что даже сейчас она была тем, на кого равнялись и кого уважали. Ещё больше опечалившись, женщина привычным ловким движением касается пояса, затем осторожно кладёт ножны вместе с мечом на колени и степенно выдыхает, любовно поглаживая пальцами твёрдую поверхность. Глупо, но спустя столько лет мира и благополучия многих шинигами по-прежнему успокаивала только рукоять и сталь собственного занпакто под руками. Они всё ещё вздрагивали от резких звуков и внезапных вспышек паранойи, заходясь в тревожном ожидании, отчего до сих пор в Готее порой нависала гнетущая атмосфера безликой отгремевшей войны. И, казалось, призраки минувших дней цеплялись за спины шинигами, прося о невозможном. Не исключением была и Рукия, чьей головной болью стали кошмары. Жаркие, лихорадочные, будто объятые пламенем болезни и сумасшествия, мрачные образы проникали внутрь безобидных снов, развращая тьмой и чувством вины, наполняя страданиями и душной, вязкой потерей. Она бежала к ним, к своим родным, к своим любимым, и не могла дотянуться, задыхаясь от непролитых слёз. Рано погибшие друзья, Хисана, Кайен, Хомура с Шизукой, теперь капитан Укитаке - они лишь слабо улыбались ей в ответ, будто не хотели, чтобы она догнала их. Или последовала за ними. Лишь сжимая в ладонях занпакто, она могла вернуть себе толику равновесия, заимствуя его из самых глубин своей же души. Рукия стискивала ножны до боли, чтобы позже чувствовать где-то внутри успокаивающе-морозные объятия Соде но Шираюки вокруг себя, что необходимым холодом отрезвляла пылающий рассудок и понижала температуру горения. Так произошло и в этот раз. Едва поднявшаяся волна дезориентации и паники стремительно отступила, пугливо прячась от ледяной властной фигуры духа. Но волна не исчезла насовсем, уж это женщина знала точно. Лишь затаилась, выжидая момент слабости. До слуха Рукии, наконец, доносятся звуки веселья, работающих аттракционов и детского смеха, ранее будто отключённые на уровне восприятия. И тогда она вспоминает, зачем, собственно, пришла сюда. Внимание вновь возвращается к большой толпе живых, что ловят последние тёплые деньки, курсируя по тротуарам и тропинкам, словно живой дышащий организм. Центральный парк пестрит красками, пахнет сладкой ватой вперемешку с солёным попкорном и растекается атмосферой общего радостного единения. Среди бетона, стекла и металла зелёный уголок выглядит оазисом, спасающим людей от собственноручно выстроенных стен. Здесь волей-неволей подчиняешься ритму и скорости кратковременного, но безобидного цикла, не испытывая при этом дискомфорта или отторжения. Внеплановый праздник заставляет людей чувствовать опьянёнными жизнью и, главное, не одинокими в своих эмоциях. Рукия хмыкает. Неудивительно, что шинигами на фоне людей выглядели такими чопорными и помешанными на дисциплине. Такими призрачными. Готей-13 держал своих солдат мёртвой хваткой в буквальном смысле, заполняя головы лишь одними миссиями уничтожения пустых и служению Обществу Душ. Главнокомандующего и Совет можно было понять - прибывая в первый раз на грунт, офицеры отрядов становятся насколько вдохновлены и потрясены новым миром, настолько и оторваны от реальности и течения времени. И бездна, ещё больше развернувшаяся между параллельными действительностями, не предоставляла шинигами лишнего повода погрузиться с головой в близкий, но такой далёкий и яркий мир. Однако в любом правиле есть исключения, и в выработанной системе произошёл сбой. Сначала Шиба Ишшин, затем Рукия, а теперь... - Перешёл по наследству Ичике? - тонко улыбается Соде но Шираюки, и капитан Тринадцатого отряда тут же закатывает глаза на вечную прослушку изнутри. Найти в такой толпе людей свою дочь оказывается чуть сложнее, чем она предполагала. Моду Рукия никогда не понимала и не поймёт - та диктовала порой столь дикие тенденции, что оставалось лишь гадать, как можно следовать за подобным с совершенно фанатичной преданностью и не свихнуться. И вот, новый поворот: лохматая алая пальма дочери просто-напросто терялась посреди адской мешанины ядрёных оттенков волос. Будто целой гаммой красок облили головы молодёжи, подражающей неизвестно кому. У женщины начинает подёргиваться глаз от разнообразия спектра, когда взгляд зацепляется за две ничем не примечательные фигуры подростков, замерших в длинной очереди к мороженщику, что точно благословлял сию чудную погоду. Они казались такими же, как и все, смеялись и делились впечатлениями. Вот только эти фигуры, явно не подозревая, испускали небольшое духовное давление, пребывая в чрезвычайно возбуждённом состоянии. А ведь Рукия учила тому, что контролировать свою силу нужно всегда и везде, несмотря на эмоции! Женщина чуть крепче сжимает меч и едва давит в себе едкий хохот. Что за издевательства судьбы: Абарай Ичика и Куросаки Казуи на первом свидании. И Рукия в качестве... кого? Наблюдателя? Палача? Вот почему Ичика так быстро выросла. Духовное тело становилось взрослее странными этапами, и у каждого они были индивидуальны. Но Двенадцатый отряд сходился во мнении, что первичными точками отсчёта были вместимость духовной силы и глубокое, подсознательное желание выглядеть по возрасту так, как чувствовал себя шинигами. И если первое было объяснимо - внутренними резервами дочь двух офицеров, достигших банкай, не была обделена, то второе вызывало сомнения. Никто не заставлял и не давил на Ичику, что, по большей части, всегда выглядела именно девчонкой. Однако последние годы тело дочери неизменно менялось, становилось старше и симпатичнее, и теперь никто не мог отрицать, что Ичика выглядела, как молодая милая девушка, скрывающая в себе дикий темперамент и стальной стержень. Стоило признать: Рукия сознательно давила в себе строптивые мысли о столь скорой трансформации, отбрасывая даже во внутреннем мире возможные идеи, пока её дух невозмутимо гладила что-то под снегом у корявого дерева. Теперь отрицать очевидное невозможно: Ичика хотела быть подстать Казуи. Его возрасту и мышлению, уму и душе, объятиям и... - Ты удивлена или расстроена? Знакомый до трещания древесины во внутреннем мире голос достигает её ушей слишком близко и недопустимо для капитана Тринадцатого отряда, заставив её ощутимо вздрогнуть. Пожурив собственную беспечность и молчание Соде но Шираюки, поднявшей светлую голову навстречу стремительно образовавшейся пурге, женщина обнимает пальцами меч и заставляет себя сидеть смирно на месте. Глаза вновь цепляются за дочь и рыжеволосую макушку рядом, словно якорь, не позволяющий отстраниться. - Как ты меня нашёл? - она хочет, чтобы её голос звучал ровно и спокойно, но фантомная тень накрывает каждое слово крохотной порцией праха. Ни одна душа бы не заметила этот оттенок, но Ичиго никогда и не был, как все. Уж точно не для неё. Рукия слышит позади себя тихое хмыканье и едва уловимые, медленные шаги, неотвратимо приближающиеся к ней. Она ловит себя на том, что слишком ясно и открыто понимает причину возникших звуков, хотя Куросаки мог двигаться совершенно бесшумно - не только Готей-13 ещё страдал поствоенным синдромом, чей отголосок наверняка будет кусать за пятки всю оставшуюся жизнь. - Мы с тобой обменялись частью души, не забыла? Так что, едва ты ступила в мир живых, я сразу почувствовал. Конечно, Ичиго имел в виду собственную грудную клетку, нанизанную на её меч, но капитана Тринадцатого отряда накрыли обратные по откликам эпизоды. Естественно, такое не забыть и не выжечь из памяти, как ни старайся. Хотя, даже если бы ей дали выбор, то женщина просто не смогла отдать драгоценные, терзающие душу воспоминания. Она помнила свою роль в случившемся и разрывающую напополам боль, отделившую собственное сознание от Хомуры и Шизуки. И накрывшую после мучительную агонию, когда девушка и юноша тянулись к ней, к своей "матери", из последних сил, а Рукия ничего не могла сделать, только сжимать холодные руки и давиться слезами. Только лишь выпустить адский крик после их смерти. Рукия горько улыбается и топчет в себе желание коснуться своей груди. Историю с Кайеном Ичиго знал досконально, поскольку она считала, что обязана рассказать об этом человеку, что с больши́м трудом для замкнутой души открылся ей. Время вновь наслоилось на собственные петли, и тогда уже исполняющий обязанности шинигами исполнил безмолвную волю офицера и зеркально скопировал её собственный удар. В тот момент в его взгляде поселилось столько невыразимого сожаления и печали. Нет, не из-за возможной смерти подруги - Куросаки был уверен в своих действиях. Он лучше многих понимал, что эти события пробудят в ней новый всплеск отчаяния и самобичевания. Ведь Ичиго удалось её спасти, собственной растущей силой и духом, а Рукия, слабая, шокированная и безнадёжно сломленная, не сумела помочь Кайену. Оттого и носила до сих пор сердце Шибы, ставшее для неё и даром, и проклятием. Рыжеволосый мужчина подходит ближе и дублирует позу окаменевшей Рукии, положив свой меч на колени, только в обратную сторону. Вершины рукоятей неизбежно сталкиваются; металлический, насмешливо-скрежещущий и спокойный, монотонно-низкий голоса словно из-под толщи воды приветствуют её каждый в своей манере, и тихий, мелодичный шёпот Соде но Шираюки отзывается тем же. Пожалуй, женщина должна бы ужаснуться или удивиться тому, насколько легко происходит соприкосновение их внутренних миров, раз уже сейчас сквозь снежный буран можно было заметить пару отдалённых небоскрёбов. Должна отпрянуть от Ичиго и разбить хрупкую грань слияния разумов, отодвинув в сторону занпакто и разделить реальности на живую и мёртвую. Однако Рукия только неосознанно принимает это, будто само собой разумеющееся (сколько ещё можно изумляться тому, как рыжий подстраивает мир под себя?), и, осознав безысходность положения, переводит взгляд на внимательно наблюдающего за ней юношу. Да, именно, юношу. Духовное тело Куросаки, в стандартной форме шинигами, ни капли не постарело, комфортно чувствуя себя в возрасте восемнадцати-двадцати лет. Хотя Рукия видела редкие отчёты непрекращающейся слежки, где фотографии указывали на рыжего сорокалетнего мужчину, идущего рука об руку с потрясающе красивой женщиной с чуть более тёмным оттенком волос, чем у её мужа. Хорошо, что Тринадцатому отряду не так часто поручали шпионить за почти не использующим духовную силу Куросаки. Орихиме и Ичиго смотрелись рядом друг с другом так красиво и гармонично, что капитана ослепляла, выжигала аура сложившейся семьи. И появившийся вскоре Казуи лишь укрепил сложившееся впечатление. Мёртвое дерево на выступе горы скрипело сухими сучьями каждый раз при мысли об рыжем друге, и сейчас оно трещит, словно стая саранчи, заставляя безупречно умиротворённую Соде но Шираюки морщиться от резких звуков. - Привет, Ичиго. Тем не менее, как вдохновение накатывало на женщину в процессе рисования Чаппи, так и ухмылка неизбежно расползается на губах при виде родного лица со сдвинутыми к переносице бровями и ответной доброй улыбкой. Вероятно, Ичиго никак не мог избавиться от привычки постоянно хмуриться, что, вкупе с честным взглядом, выглядело немного курьёзно. - Привет, Рукия, - иронично выдаёт Куросаки, с нескрываемым любопытством впитывая новые детали в образе подруги. Ностальгия по прожитым временам требует, чтобы Ичиго взлохматил черноволосую макушку, а потом её владелица обеспечила его воспитательным подзатыльником. Губы, их обоих, дрожат от попытки удержать эту лёгкость: они необратимо выросли и потеряли ту часть отношений, разделив свои пути с другими людьми. Она вновь отводит взгляд к своей дочери и сыну Куросаки. На сей раз, те развлекались на жутком аттракционе, который катал людей вверх и вниз с весьма неожиданными остановками по всему маршруту. Вернее, развлекалась там Ичика, хохоча во весь голос, а Казуи просто закрыл глаза и явно молился всем известным богам, чтобы этот кошмар закончился. Женщина фыркает на безмерную радость дочери, что приготовилась позже вдоволь поиздеваться над побледневшим юношей рядом, и скрещивает ноги. Усаживается поудобнее и замечает, как мысленно напрягается Куросаки, подумав, что подруга хочет отстраниться от его незримого присутствия. Рукия на это обессиленно качает головой, вдруг до ломоты в костях желая взять большие горячие руки в свои собственные. - Ты знал? - вместо этого она крепче стискивает меч, пока тяжёлые вздохи духа не стихают в рёве разбушевавшейся стихии. Ичиго слегка заторможено взлохмачивает рыжие пряди и вновь хмыкает, ощущая клочки тумана вкупе со снежинками, оседающими на бесконечных высотках внутреннего мира. - Догадывался. Казуи в последнее время стал слишком... нервным, что ли. Вечно летает в облаках, - отеческая любовь окрашивает карие глаза в медовые оттенки. - Он совершенно не умеет врать. Весь в Орихиме. Рукия слышит надрывный хруст и натягивает на лицо поспешную ухмылку: - Как будто ты умеешь, Куросаки. В воцарившихся секундах молчания слышны детские визги и смех взрослых, словно белый шум, оттеняющий иной мир. - Я разбираюсь во лжи больше, чем ты думаешь, - просто говорит Ичиго, вспахивая глыбами льда холодную пустошь. Женщина открывает рот и задыхается колючим вихрем до тех пор, пока на плечо не ложится заиндевевшая тонкая рука, освобождая от крупицы боли. Кажется, что он имеет в виду её, но Рукия, соединённая с ним душой и сердцем, чувствует второе дно фразы. Будто айсберг, слова скрывают под собой гораздо больше, что-то более болезненное и отчаянное. Мороз окутывает женщину зыбкой волной, и она тянется к небоскрёбам внутри, желая понять то, что был не способен сказать вслух Ичиго. Песчано-железный голос вдруг рявкает где-то далеко, раздражённый не то её присутствием, не то ситуацией в целом, и она почти падает в пропасть между мирами. Горло перехватывает тугой спазм, сердце пропускает удар, и она безошибочно ловит взглядом рыжую макушку Казуи, что безуспешно пытается отказаться от американских горок. Однако Ичику это только раззадоривает. - Он знает? Кто-нибудь? - ей до одури страшно, но Рукия позволяет себе только лёгкую рябь в отзвучавшей речи. Ичиго как-то чересчур облегчённо выдыхает и сжимает-разжимает кулак, наблюдая, как натягивается огрубевшая от тренировок кожа. Он уже давно не сражался с пустыми, но зарубки-воспоминания о тех временах вспыхивали то тут, то там, когда мужчина шёл по городу или просто смотрел в небо. Он и вышел-то из тела впервые за почти пятнадцать лет только из-за знакомого всплеска духовной силы, отразившейся не в реальности, как обычно, а внутри него потоком холодного ветра. Он думал, что позабыл, как натягивать духовные нити, но, стоило ему подумать о Рукии, настроиться на биение её силы, как одна из лент почти впрыгнула в ладонь. Как бы далеко они ни были, их связь, пусть истончившаяся, пусть рваная, всё ещё являлась нерушимой. И Ичиго не хотел позволить забыть о ней насовсем. - Он - нет. Думаю, Орихиме подозревает. - И сколько?.. - Пара лет, может, десять. Всё-таки не зря нельзя быть шинигами, квинси, пустым и живым человеком одновременно, - горько ухмыляется Ичиго, отчего Рукия нервно заправляет выбившиеся пряди за уши и вздрагивает от обоюдной боли. - Оказывается, вот почему я так быстро набирал и увеличивал силу - просто поглощал её из собственного тела, восполняя духовные резервы жизненной энергией. В итоге, я - вновь какой-то уникум, только уже для медицины. Ведь с таким разрушенным организмом я должен был умереть намного раньше. Женщина тонет в усилившихся густых хрипах Кайена, эхом вздымающих горный выступ и пустыню, тонет также, как в океане черноты, заползающей в рот, нос и уши, когда она просыпается в новом кошмаре. Её накрывает с головой призраками прошлого, чьи крики оседают во внутреннем мире алыми ранами. Кто-то явно издевается над её мотивами, когда она пытается сделать всё правильно. - Хотела как лучше - получилось как всегда. - Прости, - ещё чуть-чуть, и она выплюнет собственное жалкое сердце ему под ноги, чтобы не чувствовать, ничего не чувствовать. Отказаться от эмоций, иссушающих одинокое дерево. Ичиго мрачнеет и ловит взгляд Рукии своим, не позволяя прервать контакт их душ. Небоскрёбы дребезжат стёклами, гниют ржавчиной, откалываются бетонной крошкой, отчего разъярённый крик пустого глубокой яростью разносится вокруг и достигает слуха Соде но Шираюки, что скорбно ведёт плечом. - Я не ради твоей вины рассказал об этом. О, она знает. Слишком хорошо знает. До сумасшествия. На самом деле, она знает и не хочет, отказывается понимать, почему именно ей и почему сейчас. Ведь лучше бы не она и никогда. Так было бы проще, легче, отрешённее. Но Ичиго смотрит в неё, пока миры бьются друг о друга, ждёт реакции со свойственным ему многолетним принятием, и этот взгляд ("ты остаёшься в Обществе Душ?" - "да"; "это прощание, Ичиго" - "похоже на то")... Рукия почти умирает от воцарившейся тишины внутри и с ломкой безнадёгой ощущает опасную власть, что он передаёт ей в руки. Это... проверка? Его несбывшихся надежд? Её принятого решения? Она не даёт себе и толики права, поднимаясь на ноги и разрушая мост между ними, что стремительно осыпается осколками в голодную бездну. Карие глаза темнеют до почти чёрного, в то время как сине-фиолетовые, наоборот, светлеют от сдерживаемых чувств. Ичиго не может знать. Не мог и не может знать, что она отказалась от любви к нему, ноюще-искромсанной, выворачивающей нутро, в пользу Орихиме, юной, наивной, чистой и живой; как же смешно, что каждое из её качеств относилось к Рукии с приставкой "не". Молчаливо благословила девушку, будто назло шинигами столь похожей на жену Ишшина, и благословила на утихомиривание мятежной, рвущейся в бесконечный бой души, собственной болью. Она упросила увеличить количество офицеров, курирующих Каракуру, и разделила существование Ичиго на две части, вторая из которых началась после битвы с Яхве - тихая, спокойная жизнь без бесконечной вереницы пустых. И у Иноуэ, ставшей Куросаки, получилось остановить его борьбу, как внутри, так и снаружи. Она попыталась оборвать их нить, что просачивалась в сны видениями былых лет, и уговорила Ренджи жениться на ней, эгоистично и жестоко прося о браке без настоящей любви. Старинный, родной друг не смог отказать её слезам и агонии разодранной души, взамен лишь попросив о ребёнке и одной на двоих фамилии. Это было меньшее, что Рукия могла сделать для близкого человека, вынужденного вместе с ней наблюдать за тем, как стекленеет и тускнеет взгляд Ичиго, узнавшего про беременность подруги. Её отдушиной, грехом и спасением стала дочь, воплотившая в себе всё, что не могла себе позволить наследница клана Кучики. Назвать кроху Ичикой было невероятно подозрительно и мучительно, но у женщины получилось убедить всех и почти себя в том, что это всего лишь дань уважения человеку, изменившему судьбу многих. Ренджи, её любимый друг, принял и это, хотя Рукия с тоскливой обречённостью не могла не ощутить нанесённую ему рваную рану. Она сделала всё, чтобы отказаться и забыть, испепелив и уничтожив любую возможность и мысль о ней. Но нить цепкой змеёй и сейчас по-прежнему тянется к её душе, будто наплевав на тяжёлый выбор и разумные доводы, тонкой лентой скрываясь внутри юноши, пережившего слишком много для одного человека. Ичиго же не мог знать?.. Не мог знать, что своими словами поселил внутри невероятно тяжёлую, раздутую надежду на нечто эфемерное и невозможное? Объект всех размышлений и эмоций прикрывает веки и смотрит на сына, удаляющегося в сторону своего дома под руку с Ичикой. Их счастливый вид приносит печаль обоим, но лишь у Куросаки есть смелость показать обуревающие чувства. - Ты так и не ответила на мой первый вопрос. Ты удивлена или расстроена? Рукия бросает последний взгляд на две безумно яркие шевелюры в толпе безликих сейчас людей и вдруг сцепляет зубы от нахлынувшей грусти. - Я завидую, - одними губами произносит она, понимая, что ледяной звон души всё равно услышат. Развернувшись, Кучики открывает врата в Общество Душ и срывается в шумпо прежде, чем Ичиго попытается её остановить. Но мужчина остаётся на месте, с ядовитой горечью взирая на скрывшуюся фигуру такой мудрой и потрясающе глупой идиотки. А пока Рукия бежит от атакующих сердце чувств, Соде но Шираюки уже в который раз за долгие годы опускается на землю и, смахнув шапки чуть колючего снега, бережно оглаживает скромные белые лепестки цветущей клубники, что пустила корни в горный выступ вопреки всем условиям и отрицаниям. - От себя не убежишь, Рукия, - тихо шепчет дух и закрывает глаза.