Всё, что захочешь

Морти ведёт себя очень плохо. Если бы его мама узнала, какой он плохой, то тут же потащила бы его к семейному терапевту, выдув предварительно всё вино в доме, без записи — послав нахуй очередь в приёмной. Если кто-то из его одноклассников узнает, какой он маленький гнусный извращенец, никто и никогда больше не сядет с ним рядом в классе или на лавке в спортивном зале. Если его дедушка Рик узнает… Если Рик узнает, он просто убьёт его. Иногда Морти кажется, что он действительно готов сделать это — например, когда Морти косячит, тупит или не слушается. У Рика делается такое лицо, будто он готов собственными руками придушить его. Или вышвырнуть в открытый космос. Или вынести мозги из бластера — Морти и пикнуть не успеет. А если и успеет, никто его не послушает. Даже если он будет умолять о прощении и обещать никогда так больше не делать. Рик пришьёт его и даже не вспомнит. Просто сходит в Цитадель обменять свой купон на нового Морти... И правильно сделает. Любой Морти будет лучше него. Морти уверен — во всей мультивселенной он единственный, кто надрачивает на фантазии о собственном дедушке. Как безмозглое, похотливое животное, закатив глаза и открыв рот, представляет, как Рик приходует его — грубо, оставляя синяки от пальцев на бёдрах и засосы на шее и плечах, оттянув голову за волосы и называя его маленькой грязной шлюхой. Оргазм вышибает все мысли из тупой кудрявой башки, расходится звёздами под веками. Несколько раз глубоко вздохнув, Морти выравнивает дыхание, вытирает перепачканные руки, стирает слюну с подбородка. Как же он отвратителен, Боже. Подростковая гиперсексуальность и зашкаливающие гормоны могли бы оправдать его. Могли бы. Если бы Рик не был его дедушкой. Морти скулит, разворачиваясь носом в подушку. Как же он ненавидит себя. Но прекратить не может. Где то чудесное время, когда ему так весело и бодро дрочилось на сиськи? А теперь дрочи час, дрочи два — кончишь несколько раз, останешься с измученным членом, звоном в яйцах и, сдаваясь, всё равно представишь его. Как так получилось, что его грубые, четырёхэтажные матюги возбуждают в тысячу раз сильнее, чем нежное и задорное «Даа, детка» длинноногой мулатки, его бывшей любимицы с порнхаба?.. Теперь, когда в яйцах пусто, его охватывает ужас. Ледяной волной проходит вдоль позвоночника, комом льда ложится в животе. Он снова сделал это. Маленький грязный извращенец. Мерзость какая. Фу, Морти, это просто отвратительно. Хриплый, насмешливый голос деда в его голове произносит грубости, и у него снова встаёт. Он не может ничего сделать. Он такой слабый, и не может ничего с этим поделать. Почти ничего. Весь красный и потный, дрожа от напряжения, Морти вылезает из-под одеяла, натянув трусы. Копается в ящике стола. Под ворохом тетрадок и карандашей находит то единственное, что ему помогает. Скальпель. Он спиздил его у Рика, а тот, старый алкаш, даже не заметил. Морти сжимает скальпель в руке, наслаждаясь мыслью о том, что причинит себе боль его вещью. Как будто бы он сам сделает с ним это. Как будто бы Рик накажет его. Морти мучительно стонет, почти падает на пол, в остервенении закатывает рукав пижамы, едва не порвав. Почему он не может справиться с этим? Почему он не может перестать думать о нём так? Морти подносит лезвие к коже над сгибом. Он знает, почему. Он ебучий извращенец, вот почему. Из всех извращений он выбрал самое гнусное и ничего не сделал, чтобы побороть его. Он аморальный больной уёбок, и ему это нравится. Его заводит собственная испорченность. Как же он ненавидит себя за это. Он должен наказать себя. Лезвие вонзается в кожу, рассекает её вдоль локтя. Не слишком близко к вене, Морти не хочет устраивать некрасивую историю в своём доме. Кровь тоненькой струйкой течёт из пореза, Морти заворожённо смотрит. Скальпель слишком острый, и ему почти не больно. Недостаточно больно для такого подонка, как он. Морти знает, как сделать больнее. Морти слегка меняет угол наклона и проводит лезвием ещё раз. — Ненавижу, — шепчет Морти, неотрывно глядя на вытекающую из-под лезвия кровь. Рука отзывается сладкой болью — наконец-то. Кровь тягуче капает на пол, надо будет не забыть тут же вытереть. Не забыть найти футболку с рукавами подлиннее. — Ненавижу, — говорит Морти и наконец-то плачет. Наконец-то он получил сполна. Скальпель выпадает из задрожавшей руки, и Морти с силой обхватывает порез. Ему так больно, он всхлипывает, стараясь быть тихим. Ему так больно, что хочется кричать. Это единственное, что помогает ему не думать о Рике. Не думать о Рике получается хуёво, учитывая, что приключения сами в себя не сходят. «Шевелись, пёс», понукает Рик Морти, нагруженного его барахлом, которое они битый час собирали в какой-то постапокалиптической жопе мультивселенной. Морти шевелится, как может, но недостаточно быстро, увернуться от саблезубого пса-мутанта довольно тяжело, если ты тащишь парочку десятикилограммовых мешков с ураном. Морти огребает ругань Рика, его тяжёлый взгляд — награду за проёбанный в погоне мешок. Но самое страшное не это. Самое страшное — это перевязки. Морти цапнули за спину, и это провал. Он давно уже, лет с пятнадцати, сам обрабатывает свои раны — бинтует разбитые коленки, зашивает вспоротый живот, обклеивает пластырями ссадины на голове. Рик научил. Но заклеить себе спину он не может, он просто не дотянется. Поворачиваться к врагу спиной — непозволительная роскошь для тех, у кого нет напарника. Или тех, у кого встаёт от любого телесного контакта с напарником. Кто тащится от прикосновений, а потом мастурбирует по углам, не в силах даже дойти до более-менее запираемого помещения. — Похуй, Рик, я сам справлюсь, — притворно-отважно говорит Морти, чувствуя, как противно прилипла к спине пропитанная кровью ткань. — Сам ты кровью истечёшь, придурок, — говорит Рик, хватает за плечо, разворачивает спиной. Задирает майку. Его взгляд жжёт Морти лопатки, он чувствует, как краска заливает щёки. Поехали, блядь. Чужие пальцы скользят по его спине, стаскивают влажную тряпку. Рик ругается сквозь зубы, Морти жарко, Морти надеется, что Рик так и останется у него за спиной. Рик стирает кровь с раны смоченной спиртом ватой, прикосновений слишком много для такого ебучего извращенца, как Морти. Морти пытается поправить штаны, но от эрекции науке известно лишь одно средство. — Хорош дёргаться, смирно сиди, — ворчит Рик. — Хуле там вошкаешься? Терпи, блядь. Просрал мой мешок с реагентами, поделом тебе. Говно неуклюжее. Морти ведёт. Презрительное, ехидное ворчание Рика, его грубый голос, смешивающий Морти с дерьмом — его любимый фетиш. Не спалиться бы. Рик наклеивает широкую полосу заживляющего пластыря, перематывает сверху бинтом, крепко удерживая за плечо — властными, уверенными движениями, и это грёбаная последняя капля. Морти стонет. Тихонько, сжав зубы, но Рик слышит. Рик обходит его, останавливается напротив. У Морти дрожат руки, которыми он хочет прикрыть стояк, но не делает этого, чтобы не привлекать внимания. Морти боится поднять глаза на деда и, наверно, первый раз в жизни молится: только бы не заметил, Господи, пожалуйста, только бы не заметил. — Морти, блядь, это что, стояк? Заметил. Морти чувствует, как кровь отливает от щёк, не грохнуться бы в обморок от ужаса прямо здесь. Заметил и хуй промолчит, педрила ехидный, не упустит возможность лишний раз подъебнуть. — Можно, можно, я пойду в свою комнату, — бормочет Морти, всё ещё надеясь, что пронесёт. Хуй там. — А вот хуй тебе, Морти. Мне, блядь, интересно... Рик подходит близко, непозволительно близко, для кого угодно непозволительно — кроме него, ведь это, блядь, Рик, он себе позволяет всё. Рик сопит над ним, Морти изображает дурака, смотрит куда угодно, только не в его глаза. — Снимай штаны, Морти. — Н-нет, Рик, ты чего, зачем, — шепчет Морти. — Блядь. Рик с силой втягивает воздух, выдыхает. Морти близок к тому, чтобы хлопнуться на пол, но ограничивается тем, что зажмуривается. — Я, блядь, кому сказал. Раздевайся. Догола. Живо. Медленно, будто под пытками, Морти расстёгивает ремень, стаскивает штаны, прихватив трусы. Поднимает глаза на Рика. Тот смотрит прямо на его член, стоящий во всей красе. Морти стыдно так, как никогда в жизни не было. Рик переводит взгляд на его лицо, и Морти окатывает волной жара. — Попался. Рик ухмыляется, и Морти будто срывает тормоза — он дёргается, чтобы убежать, но реакция Рика мгновенна: — Стоять! Ни разу, ни единого разу Рик не притронулся к нему, но Морти стоит, пригвождённый к полу его грубым окриком, его взглядом. Морти дрожит от страха под этим взглядом, но он не может ничего сделать, не может убежать — воля Рика сильнее, она сильнее всего на свете. — Я не понял, Морти, я что, похож на ту рыжую соску, твою одноклассницу? Морти молчит, чувствуя, как в углах глаз собираются слёзы, стоит моргнуть, и покатятся. — Отвечай. — Нет, — Морти вскидывает глаза, качает головой, всхлипывает. — Рик, всё в порядке, отпусти меня, пожалуйста!.. — А по-моему, Морти, всё нихуя не в порядке. По-твоему, стояк в компании родного деда — это нормально?.. Морти давит очередной всхлип, и Рик усмехается. — Мне, мне просто интересно, что так действует на тебя? Тебя так заводят наши приключения? — Рик так близко, он так, сука, близко, его глаза сияют огнём прямо напротив, его сухие губы двигаются в нескольких сантиметрах от лица Морти, Морти видит, как на его виске бьётся кровь в синей жилке, он видит его тощие плечи и грудь, обтянутые грязной тканью халата. Его дед — самое, сука, горячее существо во вселенной, как ему это пережить? — Может, тебя возбуждают убийства, Морти, тебе нравится убивать инопланетян?.. А может, — голубые глаза хищно сощуриваются, язык облизывает губы. Морти смотрит, не отрываясь, это лучшее порно на свете. — Может, тебе нравится, как я трогаю тебя? Тебе, тебе хочется, чтобы твой дедушка ещё где-нибудь тебя потрогал, Морти?.. Ты этого хочешь? Мечтаешь, как я заберусь в твою задницу, Морти? Пальцами... или своим хуем, Морти? Надеру тебе твой маленький развратный зад так, чтобы ты неделю не смог сидеть, как последняя потаскушка?.. Член Морти упирается ему в живот, он еле держится, чтобы не прикоснуться к себе. Ему так плохо, ему охуенно. Его дед унижает его, издевается над ним, и это лучшее, что было с ним в его жизни. — Маленькая извращённая сучка. Морти тоненько стонет сквозь зубы, прячет руки за спину. Спалился, спалился, идиот, наконец-то спалился. Теперь он может кричать, убегать, может продолжать молча стоять, может не делать вообще ничего, потому что он проиграл. Морти поднимает глаза и видит его стояк. Рик стоит над ним, преспокойно сунув руки в карманы, и ухмыляется, в его штанах стояк, а ему до пизды. От мысли, что Рик его хочет, Морти покрывается ледяными мурашками. Господи, неужели Рик его хочет, это ж пиздец. Морти мечтает сдохнуть прямо сейчас. И он точно умрёт, если не подрочит в ближайшие две минуты. Морти очень нужно унять свой стояк, кончить и забыть обо всём этом. Ладно, забыть не получится, но хотя бы кончить. Его руки снова тянутся к члену, он сжимает пальцы в кулаки. Рик смеётся. Он победил, и он счастлив. Неужели ему недостаточно? Ведь он не может... не может же? Его дед не трахнет его прямо сейчас, разложив на верстаке или прямо на грязном, замусоренном полу?.. — П-пожалуйста, отпусти меня, — выдавливает Морти, заставляя себя не смотреть Рику между ног. — Хорошо, Морти, я отпущу тебя, — говорит Рик ласково, Морти неверяще открывает рот — неужели всё так просто, неужели вот сейчас всё закончится, и Рик действительно отпустит его?.. — Но сначала сделай то, что тебе так хочется. — Ч-что?.. Ну конечно. Как он мог подумать, что всё будет так просто. — Возьми его, Морти. — Ч-что?.. Он правда не понимает. Он лупится на Рика, и тот закатывает глаза. — Боже, блядь, я должен объяснить тебе, как дрочить, Морти? Возьми его. Сожми в руке. Подрочи на меня, Морти. Давление Морти поднимается, наверно, в пятый раз за этот вечер. Он теряет дар речи, тупо пялится на деда, не догоняя, что у него просят. Как вообще Рик может о таком просить? — Умничка, Морти. Каким образом его рука оказалась на его члене? Чёрт его знает, наверное, как обычно, Морти послушался на автомате, бессознательно выполнил просьбу того, кто уже третий год вертит им, как хочет. — Сожми покрепче и двинь наконец рукой, Морти. Тебе ведь хочется, чтобы это была моя рука, верно, Морти? Как же тебе не стыдно, Морти. Представлять, как твой дед тебе дрочит. Как же ты докатился до такого, Морти. Морти больше не может. Он зажимает рот ладонью, вцепляется в пальцы зубами, другой рукой орудуя так бешено, как, наверное, никогда до этого. — Иисусе, как это мерзко. Просто отвратительно. Дрочить на родного дедушку, Морти, ты никогда от этого не отмоешься. Просто ужасно, я даже не представлял, насколько ты испорченный, Морти. Рик по-прежнему очень близко, и неудивительно, что, кончая, Морти пачкает его халат. Пока у Морти закатываются глаза и подкашиваются ноги от оргазма, он молчит, спокойно наблюдая за ним. Морти делает шаг назад, опираясь на край верстака, чтобы не упасть. Закрывает лицо руками. И только тогда Рик говорит ему, холодно и презрительно: — Мерзкий маленький поросёнок. Погляди, что ты сделал с моим халатом. Постирай сейчас же. Рик стаскивает с себя халат, швыряет его Морти под ноги. Морти отнимает руки от лица только когда слышит треск портала. Он весь дрожит, его руки трясутся, пока он с трудом натягивает футболку, застёгивает джинсы. Подбирает с пола халат. Он весь покрыт пятнами, Рик, наверное, вообще никогда не стирал его. А вдруг вся эта история — просто развод, чтобы заставить кого-то постирать себе халат? Морти глупо хихикает, сквозь слёзы это больше похоже на рыдание. Халат Рика как карта их приключений. Похоже, и впрямь не стирал. Вот след от зубов банано-тигра, напавшего на них на планете зверей-деревьев и прокусившего Рику бок — рваная дыра со следами крови по краям. Вот дырка от кислоты, которую Морти подсунул ему нечаянно, перепутав с дистиллированной водой — он хорошо запомнил, потому что Рик орал так, что сбежалась вся семья, что и спасло Морти от заслуженных пиздюлей. Вот пятна от клюквенного мороженого, которое Рик уронил на себя, пока Морти пытался справиться со штурвалом. У Морти щиплет глаза и болит в груди. Он комкает халат деда и обнимает его. Почему, почему он стал таким мерзким, почему он всё испортил. Почему у них не могло быть простых, понятных отношений, как между Риком и Саммер?.. Сколько времени пройдёт, прежде чем Рик наиграется с ним и свалит от внука-извращенца, пока тот не потерял голову и не прыгнул к нему в постель?.. Почему он ведёт себя так, будто не против, если его внук прыгнет к нему в постель? Морти втягивает носом запах, идущий от халата — вонь от реактивов, море пролитой на себя водки, едва уловимые нотки гари и пороха — и сквозь всё это запах его тела, которое он моет, слава богу, чаще, чем стирает свою одежду. Рик похуист и алкаш, но его шампунь пахнет дёгтем, понимает Морти, а его мыло — мёдом и древесной стружкой, Боже. Прижаться бы к нему самому и нюхать, ткнуться носом в его шею и дышать его запахом... Искушение слишком велико, Морти не может с ним бороться — такой шанс выпадает раз в сто лет, у Рика полно новых чистых халатов, но все они лежат в его шкафу и пахнут стиральным порошком, а этот... Воровато оглянувшись, Морти снова расстёгивает джинсы, поспешно, пока не передумал, достаёт член и дрочит, торопливо, закрыв глаза, вжав лицо в грязную белую ткань. Скорее, пока он не вернулся. Рик, чёрт бы тебя подрал. Сука, скотина, грязный бесстыжий подонок. Морти кончает с жалобным стоном — второй раз за пятнадцать минут это практически больно — обернув член краем халата, теперь ещё сильнее уделанного его спермой — откосить и просто швырнуть в корзину для белья не выйдет, если, конечно, не считаешь себя конченным анархистом и не собираешься в ближайшее время ночевать на улице. Морти тащится в ванную, растерянно смотрит на стиральную машинку, только что запущенную кем-то из семьи. Что же делать? Морти оглядывается, видит таз в углу. Что ж, придётся вручную, иначе Рик рассердится. Морти насыпает в таз порошок, наливает воду, швыряет халат. Судьба сегодня явно издевается над ним — сучке Саммер приспичивает зайти пописать. — Морти, это что, халат Рика? Какого чёрта ты стираешь его вещи? Он тебя заставил? С возмущённым видом Саммер разглядывает мокрый халат в тазу. — Н-нет, нет... Это я испачкал, — говорит Морти, проклиная любовь сестры совать нос не в своё дело. — Знаешь что, Морти? Я пойду и прямо сейчас скажу ему, пускай стирает свои вещи сам. Саммер разворачивается, забыв о том, что собиралась справить нужду. Морти еле успевает схватить её за край топа. — Не надо, пожалуйста! — Он что, тебя запугал? — Саммер подозрительно оглядывает Морти с головы до ног. — Вот подонок. Тогда... тогда пойду пожалуюсь мамам. Они разберутся. — Не надо, Саммер, — почти умоляет Морти, нервно лохматит волосы. Господи, вот привязалась. — Он не может просто так заставлять тебя батрачить на себя, — начинает втолковывать Саммер, решившая вдруг включить режим старшей сестры. — И вообще, он уже потерял контроль, он должен понимать, что его время ушло, и ты больше не его игрушка. Морти вздыхает. — Оставь его в покое, — тихо говорит Морти, и лицо Саммер делается дико удивлённым. — Он... он занят каким-то очень важным экспериментом, и я, я... я сам предложил помочь ему. Не трогай его, пожалуйста. Вскинув бровь, Саммер хмыкает. — Ну, как знаешь. Охота стараться ради самовлюблённого эгоиста, в грош не ставящего свою семью? Вперёд, Морти. Саммер сваливает, Морти возвращается к своему занятию. — Вот это да, Морти, — доносится насмешливый голос от дверей. — Я-то думал, ты бросишь мой халат на полу и позорно сбежишь. А ты такой послушный, да ещё и защищаешь меня. Просто охуеть, Морти. Морти цепенеет, вжимает голову в плечи, боится вздохнуть, боится подумать слишком громко... Рик исчезает, и он переводит дух. Развесив выстиранный халат на сушке, Морти идёт в свою комнату, запирается. Наконец-то он один. Наконец-то можно подумать — какого хуя вообще это было? Рик и пальцем не тронул его, так какого хуя у него ощущение, будто из него вытрахали душу? А главное, какого хуя он продолжает думать об этом, наслаждаясь волнами тёплых мурашек, разбегающихся по телу от воспоминаний — так стыдно, и так волшебно? Морти трясёт, какой же пиздец, Господи, как он вообще жив остался, не схватил сердечный приступ? Как он осмелился дрочить при нём, на него — во всех смыслах этого слова?.. Морти не хочет быть таким. Он мог уйти, он мог послать Рика нахуй с его насмешками, но не сделал ничего. Выполнил всё, что ему приказали — абсолютно добровольно. И ему, сука, нравилось. Он опять поступил плохо. Хуже, чем все разы до этого. Он должен себя наказать. Верный скальпель, как обычно, приходит на помощь. Боль — его лучший друг — делает его раскаяние ещё более искренним. Морти следит, как кровь медленно капает на белоснежную салфетку. Вот если бы Рик был рядом. Мысль обжигает. Как он может думать об этом? Нет, чёрт подери, нет. Он не будет думать о нём сейчас. Он не будет думать о нём так больше никогда. — Может быть, лучше я? Рик. Рик пришёл к нему и стоит за спиной. Морти теряет дар речи. Рик садится на пол рядом с ним, протягивает раскрытую ладонь, и Морти послушно кладёт на неё скальпель. Рик берёт его за руку. Ведёт лезвием вдоль уже готовой раны — совсем как это делает Морти. Совсем как Морти представлял себе минуту назад. Морти плачет и кусает губы, кусает пальцы свободной руки. Рик так нежен и аккуратен с ним, боль, которую он причиняет, так чиста и так восхитительна. Полчаса назад сбылось то, о чём Морти мечтал, теперь сбывается то, о чём он и мечтать не смел. Рик, делающий ему больно, дарящий ему чистую боль, не ради наказания, боль как вещь в себе, боль ради боли, просто потому, что Морти хочет её. Рик убирает окровавленный скальпель в карман. Вглядывается в лицо Морти, таращащего на него глаза, из которых вовсю текут слёзы. Слегка прищурившись, Рик склоняется над раной. И проводит по ней языком. От начала и до конца, по всей длине, слизывая кровь. Морти задыхается, зажимает рот здоровой рукой. — Маленький извращенец. Что бы ты делал без меня, Морти? — Рик слизывает с губ остатки его крови, а затем протягивает руку к его лицу, осторожно гладит щёку. Морти вскакивает. — Не трогай меня! Я... Я не хочу! Рик смотрит на него с пола, сердито нахмурившись, как бывает, когда сложный эксперимент выходит из-под контроля. — Уходи! — шепчет Морти, пытаясь вытереть слёзы и одновременно — зажать свою рану, с которой кровь начинает капать на пол. — Я не хочу! Не хочу быть таким!.. — Каким — таким? — Рик поднимается с пола, встаёт рядом, Морти дёргается, но Рик не пытается больше потрогать его, просто внимательно смотрит. — Каким, Морти? Прекрасным, покорным, восхитительным? Морти кажется, что ещё немного — и он сойдёт с ума. — Что... что ты говоришь? Таким... извращённым! Таким, как ты! — выпаливает Морти Рику в лицо, и тот зло усмехается. — Ты не такой, как я, Морти. — Это из-за тебя!.. — Нет, — прерывает Рик. — Нет, Морти. Ты уже был таким, я просто открыл тебя, Морти. Показал тебе тебя самого. Морти давит рыдание. — Ты охуенный, Морти. Ты одновременно боишься и хочешь меня, с таким ужасом смотришь на меня, но делаешь всё, что я скажу, и это, это, блядь, пиздец как заводит. Рик смотрит на него с восхищением. Искренним, блядь, восхищением. — Ты принадлежишь мне, Морти. Я могу делать с тобой всё, что захочу, и тебе нравится это. — Нет. — Морти мотает головой. — Нет, ты слышишь? Нет! Пошёл... пошёл на хуй, Рик! Иди к чёрту, ясно? Морти сбегает в ванную и запирается, успев услышать брошенное вслед: — Ёбаный, блядь, дурак. *** По дому расползается какой-то жуткий инопланетный кисель, который Рик притащил из планового межпространственного запоя. Кисель гнездится в толчке и раковинах, норовит заползти в кровати, пугает до усрачки, бросившись в лицо из-за угла тёмной ночью. Все на взводе, всё, как обычно. Кроме того, что теперь в доме целых две Бет, и они обе заодно с Джерри. Поэтому, когда Джерри предлагает устроить голосование за то, чтобы прогнать Рика из дома к чертям собачьим, вся семья поддерживает его идею. Все рассаживаются за столом в столовой, готовятся тянуть руки. Морти молчит и не смотрит ни на кого, он решил плыть по течению. — Блядь, ну вы придурки, — комментирует Рик, глядя на этот пиздец с лестницы. — Бетти, детки, ваши голоса идут за один, учитывая то, что вас обеих я создал, хм, практически с нуля... — Завали, пап! Мы обе личности! — хором кричат обе миссис Смит, и он затыкается, пренебрежительно фыркнув. Он уверен, что обе будут против него, думает Морти, ковыряя носком ботинка щербатую паркетную доску. Однако всё идёт не так — «домашняя» Бет, выпив полбутылки вина и смахнув с глаз слезинки, голосует против изгнания. Джерри воздевает очи к небу в стиле «Я так и думал», его жена виновато переглядывается со своим двойником. — Прости, детка, — говорит «домашняя» Бет, и «космическая» Бет утешающе хлопает её по плечу. — Да ничего, милая, я знаю, ты всегда была влюблена в него, это нормально. Это так трудно — стать независимым от кого-то, уж мне ли не знать. Космо-Бет гладит обычную Бет по голове, они целуются. Морти поспешно отворачивается, его тошнит. Охуенные представления о нормальности у его альтернативной матери. Похоже, что это у них наследственное. Морти ловит растерянный взгляд Саммер. Морти хочет, чтобы она проголосовала против Рика, и ему не пришлось бы участвовать в этом. Он тщательно шлёт ей телепатический сигнал: «Нахуй Рика, выгони Рика в шею»... Но она, наверное, вспоминает их разговор в ванной, когда Морти просил оставить Рика в покое, и голосует против изгнания. Теперь всё зависит от голоса Морти. Все ждут его решения, все смотрят на него. — Не могла, блин, единственный раз в жизни согласиться со мной! — не выдерживает Джерри, уже решивший, что проиграл, и все девочки дружно на него шикают. Морти смотрит на свои руки, сложенные на столе. Взгляд Рика жжёт ему спину, Морти знает, что должен сказать, но ему так страшно, что слова застревают в горле. Наконец он откашливается и говорит еле слышно, посреди полнейшей тишины: — Хочу, чтобы ты ушёл. Мамы и Саммер изумлённо ахают, Джерри сияет, как начищенный пятак, радуясь, что сын его поддержал. Морти готов провалиться под землю. Он когда-то думал, что знает, что такое ненависть к себе? Как же он ошибался. — Прекрасно, — говорит Рик с верхотуры. Морти не решается повернуться и посмотреть на него, он боится, что, встретив его взгляд, разревётся и скажет, что пошутил. — Просто прекрасно. Вы так мне надоели, я, блядь, с радостью свалю. Я, блядь, соскучился по нормальным приключениям без ебанутых членов семьи Смит. Рик уходит бесшумно, незаметно, в тот же день. Сперва Морти не может привыкнуть и ходит, озираясь, вздрагивая на каждый шорох — ему всё кажется, что вот-вот вспыхнет зелёным, и его дед утащит его в портал за шкирку, потому что хуй тебе, Морти, а не свобода. Но через несколько дней он понимает — его действительно оставили в покое. Наконец-то он свободен. Можно уйти в школу, не переживая, что не дадут досидеть до конца уроков, и часами напролет пялиться в спину Джессике. Можно прийти домой из школы и посмотреть шоу с семьёй. Можно запереться у себя и подрочить на Инстаграм Джессики, поискать свежие нюдсы виртуальных моделей, подрочить на лесбийское порно... Можно вообще не дрочить, а, например, начать изучать историю искусства североамериканских индейцев, или прочитать собрание сочинений Фолкнера, или записаться в школу японского языка! Чёрт, да у него теперь прорва свободного времени, он может делать абсолютно всё, что захочет. Осторожно прокравшись в гараж, Морти оглядывается. Барахло на столе и в ящиках на стеллажах покрыто едва заметным слоем пыли. На полу, вымытом Бет, нет следов от тарелки или грязных ног. Неужели он и вправду свалил навсегда? Морти сказал ему уйти, и он ушёл. Всё закончилось. Больше никто не заставит его чувствовать себя таким... мерзким. Таким плохим. Всё закончилось, всё хорошо. Фолкнер оказывается ебаной скукотищей, Морти качает Шекспира. Дойдя до середины второго сонета, ловит себя на том, что стеклянным взглядом смотрит в стену. Он думал, когда Рика не будет рядом, он сможет забыть и отвлечься, сможет снова стать тем славным стариной Морти с тремя сотнями подписок на порнхабе и единственной детской мечтой присунуть Джессике хоть на старости лет. Хуй там. Морти привык к приключениям, привык к безумию, окружающему его каждую секунду его блядской жизни. Как можно всерьёз заинтересоваться Шекспиром, когда перед глазами галерея упоротых, ебанутых воспоминаний? Фолкнер — мировой мужик, но после Рика всё, нахуй, кажется скучным. Нахрена он прогнал его?.. Рик бы трахнул его. Рано или поздно, но он бы сделал это, это было видно по его глазам, по его кривой усмешке. Раздел бы его, поставил на колени и заставил бы отсосать себе, а потом разложил на кровати, на столе или прямо на полу, возможно, связал бы и трахнул. Именно так, как Морти заслуживает: жёстко и без прелюдий, так, чтобы он скулил от боли и пускал сопли в кулак. Он сделал бы это, несмотря на всё Мортино нытье о том, что он «не такой». Они оба прекрасно знали, какой он и чего ему хочется. Рик выебал бы его, если бы Морти не сказал ему уходить. Морти хуёво без приключений, но гораздо сильнее, чем о приключениях, он жалеет о том, что не успел поебстись со своим дедом. И Рик тут ни при чём — он абсолютно прав. Морти такой изначально. Если бы его мама узнала, какой он плохой, она пожалела бы, что не сделала аборт. У Морти трясутся руки, когда он перерывает свои ящики в поисках скальпеля — а потом вспоминает, что Рик забрал его в тот самый вечер. Морти злится, двигает было в гараж, но передумывает — он не будет брать ничего у Рика, он не хочет, чтобы что-то напоминало ему о Рике. Бритвенное лезвие вполне подойдёт. Оказывается, чтобы вспомнить о Рике, вовсе не нужно вскрывать себе плоть его скальпелем. Это происходит само собой: стоит Морти прикоснуться к коже холодным лезвием, как он вспоминает всё: его точные, почти ласковые движения, его пронзительный, в душу проникающий взгляд, его горячий язык, слизывающий кровь с раны. И то, как у него встал. Рик делал ему больно, Рик прикасался к нему... совсем не так, как это обычно делают родственники — и у него на это встал. И это пиздец. Похоже, с ним всё ещё хуже, чем он предполагал. Он по-настоящему любил боль, она была его лекарством, его спасением от самого себя, помогала ему отвлечься. Пока не появился Рик и не вытащил из него то, о чём он даже думать не решался. А теперь Рика нет, а он один на один со своей новой сутью и понятия не имеет, как ему быть. Он блядский конченный мазохист, за грёбаных два года взаимоотношений с болью не догнавший то, что Рик просёк за один вечер. Морти плачет, чувствуя бессилие. Он честно пытался — забыть, отвлечься. Усердно не думал о порезах, старательно дрочил на рыжух с порнхаба. Помог мудиле Джерри и его космической сучке выпереть Рика из дома, надеясь, что без него снова станет нормальным. Хуй там: первая же попытка проверить — и у него снова стоит. В отчаянии Морти швыряет лезвие на пол: его лекарство больше не помогает ему. Боль больше не может отвлечь его от мыслей о дедушке, она теперь связана с ним. И теперь Морти хочет, чтобы Рик вернулся и снова сделал ему больно — потому что та боль была лучшей в его жизни, и он хочет её больше всего на свете. Морти бы найти себе партнёра и заниматься с ним жёстким сексом в своё удовольствие. Но он не собирается — и не только потому, что ему всего шестнадцать, и на такое никто не подпишется. Он не хочет никого. Он не хочет, чтобы его трогал кто-то другой. Никто никогда не позаботится о нём так, как это сделал бы Рик, никто не сможет дать ему достаточную дозу жестокости и бессердечия. Никто, кроме Рика, не знает столько о боли и способах её причинения. Никто, кроме Рика, не сможет заставить его страдать так, как он заслуживает. Он в ловушке. В ёбаной, блядь, ловушке. Единственное, что он может — сделать себе больно во время мастурбации. Морти трогает себя, стараясь быть грубее, царапает ногтем головку, нажимает на отверстие уретры. Морти хочется что-нибудь засунуть внутрь, он вспоминает, как, с ужасом и восхищением, читал про стимуляторы уретры. Подойдут ли для этого дела мамины вязальные спицы?.. он понятия не имеет, а пробовать наугад пиздец страшно, всё же он не настолько отбитый. Вот был бы Рик дома, он бы его научил... Просить Саммер сводить его в магазин для взрослых — да он лучше, нахуй, сдохнет. Морти вынимает пирсинг из брови и гладит дырочку уретры металлическим шариком, давит, пытается проникнуть внутрь — неглубоко, но с его уровнем ему достаточно. Оргазм в соединении с болью — его лучший экспириенс, он будто бы снова первый раз в жизни подрочил. Морти смеётся, раскинувшись на полу, в эйфорическом кайфе, ему похуй, если кто-то зайдёт и увидит его полуголого, с писькой наружу. Он пытается дрочить, одновременно царапая кожу лезвием — он сдался, капитулировал, так почему бы не пуститься во все тяжкие?.. — но это дико неудобно, у него не получается контролировать глубину пореза и угол наклона лезвия. На помощь приходят верёвки. В магазине для хобби Морти находит моток жёсткого корабельного шпагата. Залезает на тематический сайт, ищет вариант для самостоятельного связывания. Верёвка, которой он перетянул свои руки и грудь, больно врезается в кожу, когда он тянет зубами за кончик. Боль прекрасна. Плакать от боли, кончая, так сладко. Плакать, кончая и думая о Рике, о том, что это он мог быть тем, кто его связывает, в тысячу раз слаще. Рик назвал его восхитительным, вспоминает Морти, прекрасным, покорным и восхитительным. У Морти отказывает мозг, он приходит в себя, сидя на коленях на полу, с лужицей спермы, растёкшейся по голым коленкам. Как ему жить теперь, после того, как Рик назвал его восхитительным и свалил? Морти плачет и дрочит по несколько раз за присест, чтобы снять напряжение. Плевать, что с утра он похож на зомби. Он не может отказаться от этого. Рик, чёрт бы его подрал, свалил, подарив ему новый фетиш — ещё почище старого. Рик вываливается из портала, открытого им посреди комнаты Морти, глухой ночью, пугая внука до усрачки. Морти зажигает ночник, щурится на деда — тот весь в крови, с трудом поднимается с пола. — Что, по привычке? — спрашивает Морти, натянув одеяло до подбородка. Рик бухой в говно, Рик олицетворение говна. — Ааага. Не волнуйся, не трону, счас только переоденусь и снова пойду нахуй, — ворчит Рик, двигаясь к дверям и с трудом держа равновесие. Самое время попрощаться и снова заснуть, но вместо этого Морти открывает рот и говорит: — Хочешь... давай помогу. — Что? — Рик останавливается, недоумённо обернувшись. — Помогу тебе... с твоими ранами. Свихнувшееся нахуй от радости сердце дрожит, стучась об рёбра. Он пришёл, он здесь. — Отъебись, Морти. Рик открывает дверь, тащит своё перепившее тело наружу, злобно шипит, саданувшись плечом об косяк. Морти подрывается с кровати, в момент оказывается рядом. Рик застывает, когда Морти берёт его под руку. — Пожалуйста, Рик. Позволь мне помочь тебе. — Похуй, — говорит Рик через пиздец какую долгую секунду. — Валяй, помогай. Морти идёт с ним в ванную, снимает с него халат — тот самый, уже снова убитый пятнами крови — и водолазку. Смывает кровь с его тела, ловя в зеркале его надменный взгляд. Восхищается: даже в состоянии пьяного говна Рик умудряется сохранять чувство собственного превосходства. Морти ведёт Рика в его комнату, сажает на кровать, обрабатывает его раны — к счастью, не особо серьёзные. Обклеивает пластырями, стараясь прикасаться как можно легче, чтобы не сделать больно. Изо всех сил держится, чтобы не погладить седые растрёпанные космы — хер знает, почему Рик не пришил своего внука-предателя, хер знает, не передумает ли он, несмотря на заботу. Рик сутулится на кровати, у него совершенно нет сил, он выглядит пиздец каким заёбанным, и Морти всё-таки не удерживается — приклеив последний пластырь на костлявое плечо, мимолётно прикасается губами. — Вали отсюда, Морти. — Рик... прости меня, пожалуйста. — Пошёл вон, кому сказано. Морти уходит к себе и полночи лежит в кровати, прислушиваясь к храпу за стенкой. Под самое утро, когда его глаза начинают слипаться, в комнате Рика что-то грохает. Морти выскакивает из постели, шлёпает босиком через коридор. В комнате горит свет, Рик стоит возле кровати, почти одетый — халат болтается на одном плече, в руке портальная пушка. — Рик, пожалуйста, не уходи, — просит Морти прежде, чем успевает подумать. — Схуяли? Морти молчит, кусая губы. Рик поднимает пушку. — Рик, я люблю тебя. — Что? И что я, блядь, должен сделать? — Всё... всё, что захочешь. Рик молчит, потом всё-таки кладёт пушку в карман. Подходит к Морти, подцепляет пальцем его подбородок, щурится недобро. Морти отважно встречает его взгляд, стараясь не разреветься. — А ты, Морти, чего хочешь ты? У Морти трясутся поджилки, он боится деда сильнее марокканских тараканов, сильнее Галактической федеральной полиции, сильнее космического СПИДа. — Я хочу, хочу принадлежать тебе, — шепчет Морти. Рик фыркает: — Охуеть, блядь. Надолго? Или до следующих месячных, когда малыша Морти снова переклинит, и он побежит к мамочкам жаловаться на плохого дедушку? Слезинка выбегает из уголка глаза и стекает по щеке. — Прости меня. Я, я... я испугался. Рик отпускает его подбородок, продевает руку в болтающийся рукав халата. — В жопу себе засунь свою любовь, Морти, — говорит Рик, и Морти ревёт. — Я что, похож на кого-то, кто готов терпеть всякие «уйди нахуй» и «останься» ради сомнительного качества секса, как твой мудак отец? Морти закрывает лицо руками, он не может перестать реветь, ненавидя себя за эти слёзы, и за трусость, и за своё предательство. Вот и всё, сейчас он свалит, и Морти больше никогда не увидит его. Рик никогда не простит его. — Знаешь, чего я хочу, Морти? — Че-чего?.. — Мне нужно, чтобы ты, как послушная псина, молча сидел возле моей ноги — час, два, сутки. Чтобы ты по первому же слову сваливал нахуй и не показывался на глаза, пока не позовут. Чтобы ты сам без напоминаний приносил мне ремень, когда провинишься, чтобы я мог отлупить тебя. А самое главное — ты должен быть всегда готов к моему херу, Морти, без всяких «пошёл нахуй» и «я не буду этого делать», усёк? Открыл рот — молча, подставил жопу — тоже молча, и терпишь, нравится тебе или нет, ясно? Как тебе такой вариант, Морти? Готов быть сучкой своего дедушки, Морти? Рик говорит тихо, но каждое слово будто оглушает Морти, покорно стоящего перед ним. Морти бьёт дрожь, но он отвечает: шёпотом, еле слышно, подняв на Рика зарёванное лицо: — Я, я готов. — Готов, значит. — Рик усмехается. — Тогда раздевайся, и на колени. И рот открой. Медленно, очень медленно, под насмешливым взглядом деда Морти стаскивает с себя пижаму. Встаёт на коленки, открывает рот, слегка задирая голову, всё ещё всхлипывая. Рик запускает пятерню в его волосы, больно тянет. — Шире открой, мудила. Ещё шире. Как ты, блядь, думаешь, туда поместится мой хуй? Полегче с зубами, а то уебу нахуй в ребро, усёк? Морти зажмуривается, изо всех сил стараясь открыть рот пошире. Вжикает молния, и он набирает воздуха в лёгкие. Рик, похоже, плевать хотел на зубы — его член затыкает Морти горло без всякой подготовки. Морти больно, он давится и хрипит, вцепившись Рику в коленку, но тот не даёт освободиться, удерживая за волосы. Рик двигается, и это ужасно — Морти считает фрикции про себя, одна, две, три, Боже, да он просто умрёт с этой елдой в горле. А Рик и не думает останавливаться, ебёт его в горло, ругаясь вполголоса. — Какой же ты идиот, Морти. Маленькая тупая блядь. Сосать бы научился сперва, прежде чем рот открывать. Если твой зад такой же бестолковый, как и твой рот, нахуй пойдёшь, сука. Рот шире открой, мудак, и руки свои нахуй убери от меня. Морти смотрит наверх и видит его глаза — жестокие, полыхающие огнём из-под нахмуренной брови. Морти больно, он инстинктивно пытается вырваться, и Рик вдруг стаскивает его с члена, размахнувшись, даёт пощёчину. Секунду-другую Морти ловит ртом воздух — и член возвращается в его горло, сильная рука прижимает его затылок, вжимает носом в седые волоски в паху, другая держит под горло, слегка надавливая. Рик вколачивается безжалостно, по самые яйца, как в самой грязной порнухе, наращивая темп, это сложно назвать отсосом, скорее, Рик дрочит себе его башкой. Всё, что Морти может — расслаблять горло и стараться не сблевать — вряд ли Рику такое понравится, вряд ли он обойдётся ещё одной оплеухой. — С-сука, да возьми ты его уже нормально. Блядина маленькая. Рик кончает ему в горло, и Морти захлёбывается его спермой. — Да, сука, вот так, — бормочет Рик, не торопясь вытаскивать, пока Морти давится рвотными спазмами. Наконец его отпускают — просто стаскивают с члена, мокрого, полубессознательного, и отталкивают на пол. Морти приходит в себя, ловя ртом воздух. — Отвратительно, — говорит Рик, склонив над ним голову. — Такая грязная шлюха, и так отвратительно сосёт. Сто раз подумаю, прежде чем снова пустить тебя на свой член, уёбок. Рик застёгивается, а Морти плачет от обиды и унижения. — Завязывай реветь, Морти, — говорит Рик. — Ты сам напросился. Должен сказать дедушке «спасибо», что разрешил отсосать у себя. Морти молчит, глотая слёзы, и Рик заставляет его подняться, схватив за волосы, поворачивает его лицо к себе. — Как думаешь, М-морти, нужна мне твоя любовь? — ехидно спрашивает Рик. Морти всхлипывает, закрывая лицо руками, и Рик отпускает его. — Вали к себе, — говорит Рик, доставая из кармана пушку. — И не смей дрочить — с утра проверю. — Что? — растерянно спрашивает Морти. — Письку спрячь, придурок, пока сестре на глаза не попался, — насмешливо говорит Рик и исчезает. Морти оглядывает себя — и действительно, у него стояк. Кажется, он и вправду то, чем его назвал Рик — маленькая испорченная блядь. Подобрав с пола пижаму, Морти плетётся к себе, пошатываясь, падает на кровать. Его щека до сих пор горит от пощёчины, а горло — от грубых движений толстого хуя его дедушки, от его горькой спермы. Но ещё хуже саднит в груди, под рёбрами, от его жестоких слов, обжигающих, как удары плети. «Грязная шлюха». «Засунь свою любовь себе в задницу». Ядовитым голосом, смешивая его с дерьмом, будто бы он сам не более, чем кусок дерьма, не стоящий ничего. Это так больно, так обидно. Так по-настоящему, и гораздо хуже, чем в фантазиях. Его дед смешал его с дерьмом, грубо выебал в горло, ударил по лицу. Он так его ненавидит. Он никогда ещё не был унижен так сильно. И никогда ещё ему так сильно не хотелось отдрочить. Его член стоит так, что аж в жопу отдаёт. Рик был так жесток — и так прекрасен. Морти всегда восхищался им таким — грубым, злобным, безжалостным. Морти мечется, ёрзает по простыне. Почему, почему Рик велел ему не дрочить? Он же видел его стояк, видел, как он завёлся. Это так жестоко, неужели он не заслужил за то, что позволил с собой сделать? Морти хнычет, он не привык терпеть возбуждение, ему кажется, он не выдержит. Что будет, если он подрочит? Неужели Рик будет проверять, дрочил он или нет? Как он собирается это проверять?.. У Морти течёт с члена, под ним уже мокрое пятно, как у течной сучки. У него внизу так горячо, и ему кажется, что он кончит, если просто прижмётся членом к кровати. Он поворачивается на спину, снова ёрзает. Так хочется потрогать, просто потрогать… Что будет, если он не послушается? Рик бросит его? Или… накажет его? При мысли о наказании Морти скулит, комкает простыню в ладонях, кажется, у него подскакивает температура. Фантазия разыгрывается, подсовывая ему картинки, одну другой горячее: Рик перекидывает его через колено и шлёпает по заду ладонью; Рик связывает его и подвешивает на верёвках к потолку; Рик сковывает его руки за спиной, заставляет встать на колени и избивает хлыстом... Боже. Морти стонет, он такой тупой, он не может понять, чего от него ждут. Как ему быть? Чего хочет Рик? Чтобы он нарушил приказ, был плохим мальчиком — и был наказан, или... Послушался и получил награду? Ну конечно. Как же он не понял сразу. Морти истерично смеётся, зажимает рот рукой. Конечно, он хочет, чтобы он послушался. Чтобы сделал всё, как велит ему его дедушка. А за это... Может быть, за это он наконец-то получит что-то от Рика. Может быть, Рик поцелует его. А может быть, даже трахнет. Морти жмурится и извивается на кровати, прячет кулаки под спину — ему совсем невмоготу держать руки подальше от члена, представляя, как Рик его выебет — грубо, безжалостно, даже без смазки, по одной слюне, как Морти всегда мечтал. Трахнет его своей огромной елдой, едва поместившейся у него во рту. Надерёт его зад хорошенько, и если Морти удастся кончить с его членом в жопе, это будет так охуительно. Наверняка очень больно, охуительно больно. Как всё, что связано с Риком. Морти стонет, ему так плохо, его голова сейчас лопнет. Но сперва, конечно, взорвётся его член. Одеяло трётся о плоть, и это невыносимо. Хочется большего. Хочется кончить, но ещё сильнее хочется награды. Он хочет принадлежать Рику, хочет заслужить его ласку, хочет доказать, что он достоин, поэтому он должен терпеть. Морти первый раз в жизни отказывается от дрочки, когда возбуждён, и это невыносимо. Всё его тело будто наэлектризовано, и тёплые, щекочущие волны мурашек пробегают вдоль позвоночника от каждой следующей мысли. Член болит от возбуждения, его трение об ткань сводит Морти с ума. Ещё немножко, и он просто рехнётся. Он ни за что так не уснёт. Морти скидывает одеяло, но ткань пижамных штанов так же бесит его. Пижамные штаны идут нахуй. Остаются трусы, но не спать же голышом? А вдруг мама с утра зайдёт?.. Морти думает, напрягает мозги, как ни на одной контрольной. Гениальное решение оценил бы даже Рик: Морти стаскивает трусы, но накрывается одеялом, выстроив из него домик над членом. Так намного легче. Трение исчезает, можно хоть как-то отвлечься. Морти гордится собой — кажется, он справился. Предвкушение того, что будет утром, охватывает его. Он представляет, как к нему зайдёт Рик, как посмотрит на него — тем самым взглядом, от которого у Морти спирает дух. Как подойдёт к нему и скажет что-нибудь ласковое, например, назовет хорошим мальчиком, своей послушной сучкой, а может, даже погладит по голове. Морти становится тепло и спокойно, он так умиротворён, он почти счастлив. Морти проваливается в сон, и на самой границе осознанности его настигает волна блаженства, затопляя его по самый край — одного-единственного крохотного движения одеяла, задевшего его член, хватает, чтобы кончить. Утром Морти просыпается с дебильной улыбкой на лице и сразу чувствует всё. Весь его живот и простыня под ним в полузасохшей сперме. Эпик. Морти съёживается в клубочек, обнимает себя руками. Это провал, и теперь Рик уйдёт. Он не справился — и Рик свалит, не сказав ему больше ни слова. Соври, спрячь одеяло, умойся и соври, тут же подсказывает услужливый мозг, явно работающий с либидо посменно. Морти истерично смеётся, шлёт сам себя нахуй. Даже если у Рика нет датчиков, записывающих его пульс и уровень тестостерона в крови. Морти не сможет ему соврать. Стоит только ему увидеть его, он выложит всё как на духу, сам себя сдаст с потрохами. Рику врать себе дороже. Только идиот может решить, что способен обмануть Рика. Треск портала для Морти — как символ конца всего. Морти не оборачивается, не открывает глаза. Ему не надо смотреть, чтобы почувствовать буквально кожей, как Рик подходит к нему, как его взгляд ощупывает его тело. Мокрое пятно на одеяле говорит само за себя, Рику даже не нужно ничего спрашивать. Но он всё равно подходит, сдёргивает с Морти одеяло, разглядывает его голую задницу. — Маленькая непослушная блядь. Морти сжимается ещё сильнее. Рик уйдёт, а он ничего не сможет сделать. — Я же велел тебе не трогать себя, какого хуя, Морти? — Я… это не я… оно само… — лепечет Морти, понимая, как это смешно звучит. Смешно и по-идиотски, как и всё, что он делает. Он идиот и только и может, что лажать по жизни. Уйди, просто уйди, думает Морти с тоской. Морти не вынесет, если Рик посмеётся над ним, пускай просто свалит молча, раз уж Морти облажался. Пускай всё это просто закончится. Пускай он останется один… чтобы наказать себя за тупость так, как он заслуживает. Рик смеётся. — Не слишком ли ты взрослый для ночных поллюций, малыш? Ещё и врёшь дедушке. Как это… гнусно, Морти. Маленький обманщик, не умеющий держать свои блудливые ручонки вдалеке от своей грязной письки. Морти начинает плакать. Почему нельзя вернуть время назад. Теперь Рик бросит его, и он останется совсем один. Как ему теперь жить, зная, что он сам пустил всё по пизде своей тупостью?.. Звякает металлическая пряжка, ремень вжикает в брючных шлёвках. — Ты ведь знаешь, как наказывают плохих мальчиков, которые не слушались старших?.. Морти молчит и безбожно тупит. — Забыл? Ну так я напомню. Их бьют ремешком, пока они не почувствуют, не осознают в полной мере, насколько они плохие. Как плохо они себя вели. И чем хуже… они себя вели… тем хуже придётся их жопе, Морти. Морти зажмуривается и суёт кулак в рот — крайне вовремя, потому что удар, которым Рик награждает его задницу, беспощаден. Боль так ярка, и это именно так, как он мечтал. Рик бьёт его снова, и он мычит, пуская слюни. Рик так безжалостен, Морти так счастлив. — Шлюха. Блядь мелкая, не способная мыслить мозгами. Блядь, у которой член вместо мозга. Рик бьёт его снова и снова, и это так круто. Это круче оргазма. Рик наказывает его. Рик его хозяин, Рик причиняет ему боль, которую он так любит. Боль, которую причиняет Рик — лучшее, что было с Морти в его жизни, и он тут же отдаёт свою душу дьяволу, отдаёт дьяволу души своих родителей и сестры — лишь бы Рик не остановился. Лишь бы продолжал давать ему эту боль. — Ещё, ещё, пожалуйста, — кричит Морти, не слыша своих слов. Рик останавливается на секунду, затем тянет его голову за волосы, разворачивая к себе лицом. Бьёт изо всех сил по лицу — Морти даже не чувствует удар, он просто смотрит в ледяные, безумные, страшные глаза. — Заткнись, шлюха, — говорит Рик сквозь зубы. — Заткнись нахуй, пока сюда не прибежал твой мудак отец. Или ты хочешь, чтобы он посмотрел? Посмотрел, как отец его любимой жёнушки избивает их тупого паршивца-сыночка? А может, как он вытрахивает из него всё дерьмо своим хуем? Ты хочешь этого, Морти? Позвать его, Морти? Морти плачет и мотает головой. Тогда Рик, усмехнувшись, утыкает его лицом в простыни, вздёргивая зад наверх. Снова замахивается ремнём. Морти чуть не падает от удара, еле держится, слюняво мыча в простыню. Рик бьёт его ремнём, и каждый удар приближает его эйфорию. Ничего в мире нет слаще этой боли, он готов послать нахуй весь мир ради неё. — Рик, мне так хорошо, — говорит Морти, за что получает усмешку, хриплое «заткнись» и несколько ударов посильнее. Счастье пульсирует в нём, унося в нирвану, и он уже не кричит — просто тихо стонет. Рик отшвыривает ремень, упирается сзади коленом промеж его ног, Морти инстинктивно трётся об него задом. — Что, паршивец, ты достаточно наказан? Морти всхлипывает вместо ответа, его размазало по кровати, и даже под страхом продолжения наказания он не может выдавить ни слова, просто потому, что мозг в отключке. Морти слышит странный хриплый звук и тут же чувствует влагу на своей заднице. Рик сплюнул ему между ног, Боже. Будто он грязная проститутка в дешёвом мотеле, Господи Боже, это круче любой самой грязной мечты Морти. Задница горит от ремня, член болезненно трётся о живот, Рик размазывает свою слюну вокруг его дырки — это лучшее блядское утро в его жизни. Острые зубы впиваются в его плечо, и одновременно с этим чужие пальцы проникают в его жопу, двигаются там, бесконечно гладят. Морти воет от смеси боли и наслаждения, двигает бёдрами назад, бессознательно ловя темп. Рик зализывает его плечо и шепчет на ухо: — Какой же ты отвратительный, Морти. Стонешь от того, что твой дедушка делает с твоей задницей. Как не стыдно тебе, маленькая похотливая мразь. Рик двигает пальцами всё быстрее и быстрее, и Морти исступлённо бьётся под ним, насаживаясь задницей. Стыдно будет завтра, а сейчас он кончит под ним, от его пальцев, охуевая от счастья. — Ты мой, тебе ясно? — хрипло шепчет Рик, и Морти согласно трясёт головой. — Как ты, блядь, вообще посмел подумать, что можешь просто взять и выставить меня из дома? Паршивец. — Прости меня, Рик, — всхлипывает Морти. — Я, я больше так не буууду!.. — Ещё бы, блядь, — усмехается Рик. — Да ты теперь шагу не ступишь без разрешения, тварёныш. Будешь делать всё, что я тебе скажу, ясно? Морти снова трясёт головой. Конечно, он будет. Да он в пропасть прыгнет, в пасть тигрокрысу, если Рик прикажет. — Кончай, сучка, — велит Рик, снова впиваясь зубами в только что зализанное им плечо, его пальцы настойчиво гладят и нажимают именно там, где нужно, весь мир Морти теперь на кончиках пальцев Рика. Он кончает, воя имя деда, дёргается в его руках, заливая спермой свои истерзанные простыни. Его дрожащие коленки обессиленно подламываются, и он валится животом в мокрое. — Хорошая сучка, — говорит Рик довольно, проводит ладонью по ягодице, украшенной уже налившимся синевой следом от ремня. Это его первая ласка, которую он дарит Морти. Это первая ласка, которую Морти получает от своего хозяина, и его срывает, он ревёт, уткнувшись в простыню. Рик отходит от него, возится с ремнём. Будто что-то ударяет вдруг Морти. Он слезает с постели и встаёт на колени перед ним. Поднимает лицо. — Пожалуйста, — просит Морти. — Пожалуйста. Рик хмыкает и снова расстёгивает ширинку. Его член блестит от смазки, теперь Морти может рассмотреть его лучше, чем вчера. Он открывает рот и высовывает язык, приглашая в себя, но Рик просто сдрачивает ему на лицо, размазав сперму по его губам. — Спасибо, — говорит ему Морти шёпотом, смаргивая слёзы, и Рик снова усмехается. Заправляет член в штаны, а затем, поколебавшись, всё же слегка наклоняется. Проводит пальцем по мокрой щеке. — Скажи, не бойся, — говорит он ласково, и Морти поднимает на него глаза, не веря. — Я... я люблю тебя, — шепчет Морти, снова начиная реветь, хватает Рика за руку, сильно сжимает пальцы, и Рик даже несколько секунд не спешит отнимать у него свою руку. — Хорошая сучка, — повторяет Рик и уходит, оставив голого Морти сидящим на полу на коленках, глотающим слёзы, пытающимся прийти в себя. Наутро Морти спускается на завтрак, шагая по лестнице, будто Русалочка, с трудом отваживаясь на каждый шаг. Садится за стол, весь внутренне сжавшись в ожидании. Появление деда чует буквально кожей — волоски встают дыбом. А когда Рик хрипло откашливается, дрожь проходит волной по телу. — Ээ… Рик? Мы ж тебя… типа… выгнали? — говорит изумлённый Джерри. Саммер поднимает голову, но смотрит не на деда, она смотрит на Морти, внимательно и обеспокоенно, и мальчик заставляет себя улыбнуться ей. — Папа? Что ты здесь делаешь? — «домашняя» Бет от неожиданности едва не роняет на пол миску, полную оладьев. «Космическая» Бет маячит за её спиной, с угрожающим видом нашаривая бластер. Она и спит с ним, что ли, безучастно думает Морти. Поворачивает голову и встречает его взгляд. Миллионы холодных иголок вонзаются в его тело, дышать становится трудно, но он заставляет себя открыть рот. — Привет, Рик. — Чё как, Морти. Рик подпирает косяк, преспокойно стоя в дверном проёме, как будто не его прогнали из дома, проголосовав почти единогласно, месяц назад. — Паап. Мы решили, что тебе нельзя здесь находиться, — говорит Бет, явно нервничая. Её потрёпанная копия кладет ей руку на плечо, поддакивает. — Да, пап. Уходи, или… я буду вынуждена пристрелить тебя. Проходит одна тяжкая, бесконечно долгая секунда. Никто не ожидает, что первым, кто заговорит, будет Морти. — Он останется, — говорит Морти домашней Бет. Она растерянно переглядывается со своим клоном, бросает взгляд на Джерри, ища поддержки. — Но… но мы проголосовали, и ты, ты сам… — Я передумал, — говорит Морти, разглядывая золотой ободок на своей тарелке. — Я передумал, и он останется. — Но, милый… — Он останется, либо я сваливаю вместе с ним, — говорит Морти и с трудом удерживается, чтобы не выскочить из-за стола — слишком пугающая тишина, слишком широко распахнуты глаза всех членов семьи, устремлённые на него. — Заебись, пёс, спасибо, — говорит Рик, едва заметно ухмыльнувшись, и отлепляется от косяка. — Я рад, что ты наконец оценил преимущества настоящей науки перед той байдой, что изучают в школе. Принесёшь мне оладьев? Я буду в гараже. Слишком много работы, чтобы тратить время на… скучные посиделки с любимой семьёй. — Конечно, Рик, — говорит Морти и подмигивает Саммер, ошарашенно пялящейся на него поверх экрана смартфона. Рик уходит, и столовую тут же наполняет привычный гвалт — ведь Смитам неважен повод для спора… лишь бы он был. — Я… я тоже поем в гараже, — говорит Морти, ловко перекладывая с миски на тарелку чуть ли не половину оладьев. Саммер провожает его подозрительным взглядом, крутит пальцем у виска. Улыбнувшись, Морти показывает ей средний палец, и дверь гаража захлопывается за ним.