Когда перебьется хрусталь

// я ищу тебя, чтобы укрыть от жестокого ветра, отвоевать тебя у холода и темноты. гаснет пламя свечи, но я верю в твое бессмертие.

Хаиру намеренно разбивает зеркала в своей небольшой комнате, осколки впиваются в кожу, но кровавые следы тут же затягиваются. Она не чувствует ни боли, ничего. Хаиру недовольно сжимает руки, вгоняя под кожу разбитое стекло. Лучше бы ей было больно. Лучше бы она плакала от этой безнадежности. Лучше бы кровь стекала по анемично-бледным рукам, запачкала белоснежные одежды. Лучше бы раны заживали разве что под толстым слоем бинтов и какой-нибудь обеззараживающей мази. Всё должно быть по-другому. Так, как сейчас происходит, не должно быть. Хаиру не может смотреть на своё отражение — она умерла полгода назад, мертвые не вернутся; никогда не возвращались. Она не должна была стать исключением, ей с детства вбивали в голову, что либо ты выживешь, либо умрешь, иного выбора нет. В Саду говорили, что ты либо умрешь, как (не) человек, либо… А что ещё? Другого выхода попросту не было, они были созданы, чтобы бороться с природой гуля, которая в каждом так или иначе была заложена, пусть человеческая сущность и подавляла её. Хаиру свято в это верила, верила в то, что ей говорили, но, когда всё перевернулась с ног на голову, а то, что она считала истиной, оказалось фальшивкой, люди, которым она доверяла и с которыми вместе смеялась, делила обеды, коротала время, оказались по другую сторону баррикад, пришлось пересмотреть прошлые принципы. Она не знает ровно ничего: ни того, что случилось в мире после своей смерти, ни того, что ей делать дальше, ни того, на чью сторону она встанет, если возникнет такой вопрос. Хотя Хаиру сомневается, что ей позволят решить — то, что она не мертва, уже доказательство того, что её мнение никого больше не волнует. — Зачем ты вернул меня к жизни? — шипит она, первым делом видя перед собой Фуруту с его привычно-наглой улыбкой. У Хаиру похожие жесты, похожая мимика. Была. Сейчас в розовых глазах — гнев и разочарование, — кому это нужно? — Ты такая неблагодарная, сестренка, могла бы и спасибо сказать, — парирует Фурута, не меняя выражение лица и как-то снисходительно глядя на нее, — я думаю, тебе понравится мой подарок. Подарок — один кроваво-красный глаз и слабое кагуне такого же оттенка. Хаиру иной раз думает о том, что обязана себя убить и убила бы, если бы могла. Неужели ей придется жить с таким телом? Осколки размельчаются на более крошечные части, крошатся, пока она с безэмоциональным видом наблюдает за ними. Что происходит, живы ли её товарищи и для каких целей её вернули к жизни? Воспоминания обрываются на операции, название которой, как и детали, Ихей вспомнить не может. Она видела себя маленькую, Ариму, первый и последний раз улыбающегося ей, в предсмертной агонии бредила тем, что видела Жнеца. (Он был прекрасен) Но она знает, что точно была мертва, почему никто не знал о способах воскрешения, никто не применял их раньше. Хотя, существует вероятность, что кто-то и знал. Какой ценой её получилось вернуть? Хаиру должна была убивать гулей — но в итоге сама стала такой. Если бы она не была так ослаблена, как сейчас, то непремненно врезала бы Фуруте по его наглому лицу и сотню раз пожалела о том, что когда-то знала его и считала своим старшим братом. Когда он впервые что-то передаёт ей, это что-то пахнет человеческой кровью, и Хаиру даже в какой-то степени чувствует себя оскорбленной за то, что он мог допустить мысль о том, что она может быть такой глупой и не догадаться. — Я не собираюсь есть людскую плоть, — с отвращением заявляет она, категорично протягивая обратно небольшой контейнер, который почти что выпадает из дрожащих рук. — Глупо было с моей стороны предполагать, что ты согласишься это есть, — драматично закатывает глаза Фурута, — единственный способ выжить — адаптиповаться к окружающей среде. У меня на это ушла пара дней. От Нимуры, кстати говоря, тоже пахнет, как от гуля — теперь Хаиру в несколько раз чувствительнее воспринимает запахи и немного страдает от этого. В принципе, она и не удивляется, и её даже немного греет мысль, что она не одна предала то, что свято вкладывали им всем в головы. — Арима-сан не простил бы меня, — шепчет она, и хрустальные слезы медленно стекают по щекам. Фурута, к удивлению, на эту реплику ничего не возражает. Арима давно мёртв, но сказать это — уже не его забота. Хаиру думает лишь о том, что теперь собственный бог ей никогда не улыбнется, не похвалит, а картинки, которые она старательно вырисовывала в голове, так ими и останутся, не осуществившись в реальность. Хаиру не хочет, чтобы Арима её такой видел, поэтому, когда дверь снова открывается, она слабо вздрагивает, заслышав непривычные шаги. Фуруту она за эти несколько недель научилась распознавать. Ещё один человек, которому надо было давно забыть об её жалком существовании. — Коори-сэмпай, что Вы… — она не договаривает, потому что голос предательски срывается, встречаясь с отчаянным взглядом фиалковых глаз. Коори не решается подойти к ней, а встать с кровати Хаиру не может, не выдавая свою слабость: теория о невыносимом голоде для гулей оказалась на редкость правдивой, — н-не подходите ко мне, Коори-сэмпай, уйдите, прошу, уйдите, — в полубреду шепчет она, закрывая лицо руками. Он не должен видеть её такой раздавленной и сломленной, воспоминания, которые должны были остаться о ней — это постоянная улыбка, энергия и нескончаемая любовь ко всему живому. Не то, что он видит сейчас. — Хаиру… Следователь нерешительно подходит ближе к ней, в движениях отчетливо прослеживается скованность; он берёт её мертвенно-холодные руки в свои, пытаясь хоть каплю согреть, пока она бормочет что-то о том, что к ней нельзя приближаться. Это опасно, как Вы этого не понимаете? — Ты не в порядке… Странно говорить такое человеку, который… Ладно. Что с тобой случилось? Ты больна? — непривычно-мягкий голос для такого холодного и обычно спокойного человека. Хаиру непривычно слышать его таким. Как ему это сказать? Скрыть тоже вряд ли получится — она всё ещё едва может контролировать кагуне, да и то оно висит за спиной как обуза, оно просто не способно на другие действия, и никакой опасности окружающим не несёт, проще говоря. Но кто точно может сказать, что это навсегда? — Коори-сэмпай, Вы… Уйдите от меня, это опасно, я не хочу причинить Вам ещё большую боль, — девушка отворачивается, нервно вздрагивая, — Вы отвернетесь от меня, если я скажу, что больше не…человек? Она снова всматривается в глаза собеседника. Раньше Хаиру не замечала, как совершала это действие с лукавым прищуром, взгляд выдавал все её эмоции, а сейчас это было уже не то. Она не могла описать своё состояние. Сердце билось, словно после быстрого бега, хотя участилось лишь дыхание, а кровь предательски прилипла к щекам, когда Коори сильнее сжал её руку, второй рукой дотрагиваясь до щеки девушки, поправляя выбившуюся прядь волос. — Всё в порядке, я понимал, что могут быть последствия, — после неловкой паузы произносит он, пытаясь изобразить на лице некое подобие улыбки, — без разницы, в каком теле… Главное, что ты жива, Хаиру. — Нет, — она отстраняется, резко одергивая руку — по ней бьёт неприятным холодом, но сейчас это так незначительно, — я монстр, я обречена быть монстром, Вы знаете, как я ненавижу гулей, зачем… Зачем Вы вернули меня к жизни, Коори-сэмпай? Вопрос застаёт его врасплох. Коори сжимает теперь уже свои руки, думая, как мягче сказать ей. Он правда поступил как редкостный эгоист, не думая о последствиях в первую очередь для неё. Из-за своей слепой веры. И отравляющей существование любви. — Ты права, я поступил ужасно необдуманно и эгоистично, согласившись на эту сделку, я обрек нас обоих. Прости меня. Хаиру думает, что скрывать слёзы в такой ситуации — глупо, поэтому первая неловко прижимается к нему, тихо всхлипывая и чувствуя, как её гладят по голове. Прямо как Арима. Прямо как в детстве. — Это было очень невыносимо, знать, что тебя рядом нет и больше не будет, я осознал, как сильно люблю тебя, только когда ты уже умерла. Прости за такой поступок, возможность хоть раз увидеть тебя, признаться в своих чувствах, ослепила меня, ради неё я готов был хоть продать душу самому Дьяволу, в принципе, так и получилось, — продолжает Коори, осторожно, боясь сделать ещё больнее, поглаживая по спине Хаиру, — ты больше никогда не будешь одна, обещаю тебе. От таких слов тянет плакать ещё сильнее, но Хаиру думает, что теперь всю оставшуюся жизнь не сможет выдавить из себя ни слезинки.

//я взорву эти стены, я взломаю все двери, одолев все барьеры, победив все преграды. я сильнее, чем холод, ты вернешься, я верю, оттуда, откуда никому нет возврата.

Хаиру впервые чувствует себя капельку живой, выходя во внешний мир, и это не может не радовать. Пейзажи вечернего Токио до одури знакомые и красивые, что хочется запечатлеть этот момент, чтобы любоваться на них вечно. Она впервые попробовала на вкус человечину, не без долгих уговоров Коори, конечно, не без падения в обморок от слабости, следовавшей за этой голодовкой. Хаиру чувствует, что теряет себя, ведь прошлая она скорее умерла, чем начала противоречить себе. Успокаивает только то, что процесс поедания пищи ей не нравится, и делать это надо хотя бы для того, чтобы жить дальше, раз уж ей так повезло. — Полгода назад Вы бы ни за что не стали помогать гулю освоиться в этом мире, — усмехается она с прежними нотками в голосе. Коори улыбается. Пусть Хаиру будет вечно смеяться над ним по этому поводу, пусть она что угодно делает, лишь бы больше не умирала и не истощала себя из-за того, что ей вдолбили в голову когда-то. Он сам лишил её права быть счастливым человеком и теперь готов расплачиваться за это любыми муками. *** — Мы даже не думали о таком мире, когда работали в CCG, верно? Хаиру больше нет причины скрываться от людей. То, ради чего они всё это время сражались, наконец-то сбылось. Теперь ей не надо было есть людей, чтобы выжить. Не было нужды прятаться и скрываться, продолжая имитировать свою смерть. — Ты счастлива? — Коори спрашивает это, заранее зная ответ — они оба знают, могут прочесть его по глазам друг друга. Хаиру улыбается своей привычно-яркой улыбкой, словно того, что с ней случилось, не было. Они живы. Они счастливы. — Конечно. Единственное желание — теперь никогда не разлучаться. Когда перебьется хрусталь. Когда догорят все краски заката. Они будут рядом.

//заблудившийся в мрачных глубинах зеркальных поверхностей, ты зовешь меня сквозь океаны полной луны. рвется тонкая нить, но я верю в твое бессмертие и отыщу тебя даже на том краю тишины.