Ева

Вилланель проснулась из-за стука в дверь. Со стоном перевернувшись на спину, она зажмурилась, будто это могло приглушить звук. – Доставка еды в номер! – послышался из коридора женский голос. Вилланель вжалась затылком в подушку, потирая висок, потому что голова просто раскалывалась от недостатка сна. Через тонкие дешевые занавески светлела дымка раннего утра. Стучать не переставали, так что она глубоко вздохнула, готовая прикончить человека, посмевшего ее разбудить. Это все Константин виноват: он настоял на выбранном «Двенадцатью» отеле – этом провонявшем пивом клоповнике. Константина она тоже прикончит. В ярости она резко распахнула дверь: – Я не заказывала… … Вилланель очень плохо помнила этот первый раз. Она даже не увидела Еву: все закончилось слишком быстро, потому что Ева не запланировала ничего особенного. Она не была романтиком, как Вилланель. Ни одна из них не насладилась процессом как подобает. … Она проснулась из-за стука в дверь. Моргнув, дотронулась до лба и почти удивилась, когда не нащупала входное отверстие от пули. – Доставка еды в номер! – послышался из коридора женский голос. Вилланель посмотрела на часы. 5:25. Стучать не переставали, и, покосившись в сторону входа, она прокричала: – Я ничего не заказывала! Уходите! Наступила тишина. Вилланель как раз собиралась перевернуться на другой бок, чтобы спать дальше, но тут послышался писк электронного замка, и дверь отворилась. Несмотря на отточенные рефлексы, выбраться из кровати не получилось: какая-то азиатка оказалась быстрее, выстрелив в живот. Вилланель рухнула на пол, хватая ртом воздух и извиваясь, будто охваченная пламенем. Кровь лилась через пальцы, словно в спешке покидая тело. Закашлявшись и почувствовав во рту металлический привкус, она подняла взгляд на дуло пистолета, позади которого виднелись размытые очертания женщины. Блеклый утренний свет очерчивал гриву ее волос. У Вилланель хватило времени на то, чтобы подумать, как же ей не хочется умирать. … По ощущениям это было как в первый раз. … Она проснулась из-за стука в дверь. Спрыгнула с кровати и, в три шага оказавшись у шкафа, дернула на себя дверцу. – Доставка еды в номер! – послышался из коридора женский голос. – Один момент, – прокричала Вилланель, копаясь в чемодане. Вывалив одежду на пол, она ухватилась за рукоятку кухонного ножа, спрятанного на самом дне. Надо было взять с собой пистолет, но такое намного сложнее провезти в багаже. Она услышала писк открывающегося электронного замка, повернулась с выставленным вперед ножом… «С ножом на перестрелку», – только и успела подумать она. Женщина снова оказалась быстрее, и Вилланель использовала свое последнее дыхание, чтобы поднять глаза на обрамляющие лицо непослушные пряди, осознанно запоминая их. Женщина изучающе смотрела на нее, скользя глазами по распростертому на полу телу, а затем их взгляды пересеклись. «Интересно, – промелькнуло в голове у Вилланель, – что она увидела». … Она проснулась из-за стука в дверь. Может, это Бог, подумала она. Может, Бог не хочет, чтобы она умерла здесь, в этой дыре, от руки труса, подстерегающего людей на рассвете. Ее родители были верующими, и, кто знает, вдруг это чего-то стоило, даже если их понимание религии не совпадало с общепринятым. Хотя, может, Вилланель просто недостаточно обращала внимание на духовный рост: намного больше ей нравилось бегать по лесам, изображая из себя богиню охоты и швыряя камни в мальчишек, пытавшихся к ней присоединиться. Она была такой озорной и свободной. Дикой, как говорила ее мать. Пугающей. Но, наверное, все-таки не воплощением зла, раз Он делал так, чтобы она не могла умереть. … Она проснулась из-за стука в дверь. … Она проснулась. … Опять. … Когда ей впервые удалось прикончить женщину, та уже победила. В дрянной комнатушке даже подрагивающий на курке палец оказался преимуществом: у Вилланель не было практически никаких шансов увернуться от пули. Схватившись за живот, она сделала вид, что плачет. Женщина в растерянности опустила пистолет, и Вилланель воспользовалась случаем: – Где моя мамочка? – простонала она. – Что? – Пожалуйста, – голос искусно дрожал, тем не менее женщина отступила на шаг, когда увидела протянутую с мольбой руку. – Пожалуйста, не дайте мне умереть в одиночестве. – Вилланель старалась выглядеть как можно слабее и печальнее. На этот раз женщина сжалилась и все-таки взяла ее кисть в свою, мягкую и прохладную. Вилланель позволила себе провести большим пальцем по тыльной стороне ладони и насладиться сочувствием. Этого почти хватило, чтобы не последовать плану. И все же она резко дернула за руку, притянув женщину ближе, зарылась свободной рукой в умопомрачительные волосы и с силой ударила голову об угол прикроватного столика. Женщина осела на пол, давясь воздухом. Ее глаза закатились. Вилланель почувствовала, как триумф накрыл тело, вытесняя боль. Улыбаясь, она лежала рядом, глядя на подергивание мышц, вызванное, вероятно, кровотечением в мозге, пока ее собственная кровь вытекала наружу. Поглаживая щеку женщины, Вилланель изучала черты ее лица, пока они вдвоем умирали. – В следующий раз, – прошептала она, – я доберусь до тебя первой. … Может, она в аду: погибла, ее закопали, а это бесполезное повторение предсмертных моментов жизни – наказание за какие-то грехи. Или же это рай (так близко к раю, как подпустят неверующую вроде нее), потому что прекрасная женщина сосредоточена именно на ней и в тихой близости проводит с Вилланель последние секунды. … Надо же было так промахнуться! Ну ладно: всегда есть следующий раз. Перед тем, как женщина выстрелила, Вилланель только и успела возмущенно глянуть на нее: до чего ж все это предсказуемо! А тут поняла, что не знает ее имени. Успела выучить мимику, движения, как меняется ее дыхание в зависимости от того, насколько близка Вилланель к смерти, а вот именем так и не поинтересовалась. Эта информация казалась не столь интимной, как все остальное, не столь существенной. – Как тебя зовут? – спросила Вилланель, зажимая пальцами место входа очередной пули. У этой женщины какая-то нездоровая одержимость тем, чтобы ранить ее в живот. – Ева, – нехотя ответила та, – Ева Поластри. … Ева. … Каждый раз все просто повторялось, словно эта женщина и слышать не хотела о веселье. Она убивала, будто не понимая, что человек может умереть огромным числом разных способов. Вилланель думала, что если бы она оказалась в раю, смерть была бы более развлекательной. Ева могла бы врываться в ее номер с мечом наперевес или с веревкой, да хотя бы с подсвечником! С чем угодно, кроме этого скучного пистолета. Любой финал, только не эта резкая боль от пули в животе. А в аду на месте женщины был бы мужчина, уродливый до безобразия. Он бы не смотрел ей в глаза, не встречался с ней взглядом, а она и не стремилась бы. Может, Вилланель была где-то посередине. В лимбе или чистилище. (Хотя это просто жизнь.) Она решила, что самым логичным объяснением происходящему являлось то, что она – единственная реальная вещь во вселенной, и поэтому не может прекратить существование. Такой вывод ей импонировал: люди вокруг всегда казались как бы ненастоящими из-за их реакций – либо слишком предсказуемых, либо крайне первобытных для того, чтобы служить результатом умственного процесса, схожего с ее. Так что неважно, насколько Ева прекрасна. Она не настоящая. А в начале была лишь Вилланель. … Она проснулась из-за стука в дверь. – Ева! – крикнула Вилланель, когда та вошла в номер. Ева замешкалась, на лице читалось недоумение. Вилланель потратила две секунды на то, чтобы насладиться своим превосходством, и провела две следующие минуты умирая под встревоженным взглядом. Притворяясь, что Ева тревожится из-за нее. … Ева Поластри. … Она проснулась из-за стука в дверь. Но теперь Вилланель была быстрее. – Ева! – прокричала она, прежде чем та успела хоть что-то сказать. Ответом стало молчание. Хохотнув, Вилланель спрыгнула с постели и протопала к выходу. – Ты пришла меня застрелить? Она распахнула дверь с широкой улыбкой, от которой заныли щеки. Ева, наверное, растерялась, услышав свое имя, потому что не успела направить пистолет в цель. Вилланель воспользовалась ситуацией, перепрыгнув через тележку и повалив Еву на пол, вцепившись руками в горло и придавив коленом запястье так, чтобы обезоружить нападавшую. Глаза у Евы были очень красивыми – бездонными и такими же темными, как ее волосы. Вилланель пристально смотрела в них, пока Ева задыхалась, а ее лицо приобретало жутковатый фиолетовый оттенок. Вилланель пыталась уговорить себя, что все в порядке; конечно, она испытывала чувство потери, поскольку провела с Евой уже много времени. Желание разжать пальцы ничего не значило. – Прости, детка, – сказала она. – Ты оказалась слишком медлительной. Ева обмякла, а голова Вилланель раскололась от боли. … Она проснулась из-за стука в дверь. Он будто пронзил ее насквозь, встряхнув сердце и легкие. – Я не умерла! – закричала она в потолок. – Не умерла! Она чувствовала себя на пороге какого-то глобального открытия, грозящего разорвать ее на клочки. Может, боль была вовсе не ее? Может, голова раскололась из-за чего-то другого? Пуля Евы, как обычно, справилась с заданием. … Может, это Ева была настоящей? Кем тогда была Вилланель? … Она убила Еву еще раз, просто в целях подтверждения своей догадки. Ей потребовалось унизительно много времени для того, чтобы выучить все ходы (но никто об этом не знает, а она никому не расскажет). Еве уж слишком хотелось ее застрелить, и все же Вилланель запомнила каждый шаг, научилась двигаться так, чтоб не загреметь под пулю, и находить слова, которые заставляют Еву колебаться. Весь процесс походил на театральную постановку, разве что с чересчур увлеченной публикой. Она впечатала руку с пистолетом в стену, чтобы он выпал из разжавшихся пальцев, и швырнула Еву на кровать. Ева выглядела ошеломленной – способность предугадывать действия, вероятно, показалась ей сверхъестественной. – Через минуту ты будешь как новенькая, – сказала Вилланель, вонзив нож в податливый живот. – Наверное. Шок отразился на лице Евы, когда ее захлестнула агония: рот молча открывался и закрывался, глаза распахнулись. Вилланель хотела поцеловать эти губы, прикоснуться, наклонившись к ним, но момент был не совсем подходящим. Взамен она разделила с Евой ее последние секунды. Голова Вилланель раскололась от боли. … Вилланель поняла: Ева, справедливая и бесстрастная, – ее судья, жюри присяжных и палач. Все существовало только благодаря Еве. Она была особенной исключительно из-за Евы. С этим пока не получалось смириться. Нужно было как-то разрушить замкнутый круг, а для этого сначала поесть и поспать, впервые за… Ей снова удалось перепрыгнуть через тележку, и кудрявый затылок с глухим стуком врезался в стену. Вилланель устроила Еву на полу коридора, подложив под голову подушку и заправив прядь волос за ухо одним-единственным пальцем. Ей не хотелось прикасаться к ней так, как Еве бы не понравилось. На улице было слишком шумно: так много людей вокруг, и ни один из них почему-то не Ева. Все они выглядели странно, будто плохие рисунки: глаза не того цвета, с неправильным разрезом; отвратительно прилизанные желтоватые волосы. Все пялились на нее, одетую лишь в нижнее белье и белую футболку, и Вилланель захотелось вернуться к Еве, в их собственный мирок на двоих. Поколебавшись, она пошла дальше, ожидая, что улица вот-вот закончится, потому что воображение Евы не подпитывало ее существование. Однако этого не случилось. Солнце продолжало светить, а планета – вращаться вокруг своей оси. Ева была все еще жива, где бы она ни находилась. Вилланель с удовольствием размышляла о том, что Ева осталась в мотеле и теперь осматривает ее номер, перебирает вещи в попытке понять, что произошло. Надеялась, что Ева помнит хоть немного – хотя бы то, что они друг другу не чужие. У Вилланель то и дело перехватывало дыхание, стоило подумать о Еве. Странно, как сильно она хотела ее увидеть. Мир снаружи был скучным в том смысле, что не являлся осточертевшим номером внутри. Когда час подошел к концу, она свернула на какую-то улочку, спряталась за мусорным контейнером и сунула руку в трусы. Она была ничуть не возбужденной, но оказалось, что если сконцентрироваться на лице Евы в тот момент, когда нож впивается в живот Вилланель, то можно было дойти до финала в несколько жадных, грубых, отчаянных касаний. Осев на колени, она прислонилась лбом к кирпичной стене и выдохнула. Ее голова раскололась от боли. … Интересно, она для Евы муж или змей-искуситель? Вилланель надеялась оказаться змеем или демоном, как и боялась ее мама: змей подарил Еве свободу, положил к ее ногам целый мир, в то время как Адам был способен лишь на то, чтобы брать, брать и брать. … Она проснулась из-за стука в дверь и дождалась, когда Ева войдет. Притянула ее к себе, хотя пуля уже продырявила живот и рассекла позвоночник, вырвав кусок плоти и парализовав нижнюю часть тела. Они упали на кровать, Ева – поверх ее бедер. Вилланель жалела, что не могла это почувствовать. Вцепившись в безвкусную водолазку и не обращая внимания на свободно текущую из раны кровь, она спросила: – Ева, ты счастлива? – Не знаю, – ответила та шепотом, глядя на нее сверху вниз. – Я могла бы сделать тебя счастливой. … Если Вилланель уходила, Ева каким-то образом умирала. Но стоило остаться, как умирала Вилланель. Очевидно, Ева не хотела, чтоб они существовали врозь. … Вилланель извивалась под пристальным вниманием Евы, пытаясь найти слова и объясниться, но требовалась абсолютная безупречность, которой все никак не удавалось достичь. Вилланель хотела показать, что смирилась с судьбой и что попробует еще раз, однако не могла заставить себя лежать достаточно спокойно. А Ева все смотрела и смотрела, каждый раз прямо в глаза. Как это пьянило – находиться по другую сторону, видеть зрачки своей убийцы, чувствовать кромку отступающей перед болью жизни. И Ева не подводила Вилланель: эмоции явно читались на ее лице, и весь процесс каждый раз казался новым, захватывающим. И было во всем этом что-то интимное. Как во время секса, Ева снова и снова помогала ей достичь вершины, и выражение ее лица менялось в зависимости от того, что говорила Вилланель: выкрикивала ли она имя Евы, умоляла о помощи или каялась в грехах. Если она тянулась к Еве, та брала ее руку в свою, потому что, к счастью, не помнила, как чудовищно неблагодарная Вилланель однажды убила ее за это сочувствие. Если Вилланель притягивала Еву еще ближе, та ложилась на нее всем весом, и они дышали вдвоем одним воздухом. Еве было не все равно. … Вилланель коснулась ее щеки, и по пальцу скатилась слеза. – Не плачь. – Это не из-за тебя, – ответила Ева. Но Вилланель знала: из-за нее. Вилланель была создана для Евы – чтобы ее защищать, поэтому разве могла Ева не грустить, глядя, как жизнь покидает ее? … Она проснулась из-за стука в дверь. … Она проснулась. … – О чем задумалась? – Ты умираешь. – И почему тебя это беспокоит? – Серьезно? – Я хочу знать. – Я никак не пойму, кто я на самом деле после всего этого. – Ты Ева. … Выманить Еву из номера не получалось: для этого у Вилланель не было ни правильных слов, ни яблок. Несправедливость ситуации удручала: смерть за смертью по бесконечному кругу, а в ответ ни единой капли доверия. Вилланель знала Еву в общем – видела ее стремление делать правое дело, ее пыл и милосердие, но не имела понятия о мелких штрихах. Она старалась не принимать это на свой счет. У нее был бесконечный запас времени, ведь умереть по-настоящему не получалось. Ева постоянно будет возвращаться к ней, и тот самый момент однажды настанет. Но Вилланель начинало казаться, что уже давно пора. … Она существовала затем, чтобы вызволить Еву из Сада. … Полоснув ножом по бедру, Вилланель зажала Еве рот, не давая вылететь крику. Та не понимала, что все это происходит сейчас ради них, ради их будущего. Чтобы защитить ее, нужно было найти что-то полезное и правильное – то, что позволит им покинуть этот номер. Возможно, Ева и была целой вселенной, но кровь из нее текла, как из человека. – Расскажи мне все, – попросила Вилланель. – Пожалуйста. – Что ты хочешь знать? – выдохнула Ева испуганно, через слезы. Вилланель попыталась ее успокоить, ненавидя себя за необходимость прибегать к принуждению. Вилланель всегда ломала любимые вещи из-за своей страстной натуры. – Просто все. Почему ты здесь? Какую музыку слушаешь? Кого любишь? Где ходила в школу? Какой твой любимый цвет? Расскажи мне все-все-все. И Ева рассказала: что никто не поверил ей, когда она выследила опасную психопатку («Как невежливо», – поморщилась Вилланель), поэтому она решила взять дело в свои руки; о группе «Fleetwood Mac», о своем муже, о школе в Америке, о синем цвете. Ее голос успокаивал такие места и струны Вилланель, о которых было и не подумать, что они нуждаются во внимании. Позже, посреди ночи, Вилланель развязала ее и вернула пистолет, однако Ева им не воспользовалась. Хромая, она вышла из номера, оставляя за собой на ковре красную дорожку. Вилланель спала, и ей снились глаза Евы, ее волосы, ее лицо. Проснувшись ближе к полудню в пустоте, она смотрела невидящим взглядом на нож, размышляя, как ей теперь вернуться. Ее голова раскололась от боли. … Вилланель попросила прощения кровью, сознавая, что одних слов будет недостаточно. Выбить пистолет было легко благодаря несправедливому преимуществу, ведь она предвидела каждое движение Евы, знала, как заманить ее в номер. Ева сжала кулаки, но отпрянула назад, когда Вилланель предложила ей нож – протянув рукояткой вперед. Нерешительно взяв его, Ева подняла на Вилланель изучающий взгляд. – Ну же, давай, – сказала та. – Это какая-то ловушка? – Ты что, боишься? Большего не потребовалось. Ева всадила нож, тем самым принося избавление. Ее было так просто взять на слабо. … – Тебя зовут Ева Поластри! Твой любимый цвет синий, и ты вполне в состоянии меня убить, так что не надо ничего доказывать! Ева опустила руку с пистолетом, глядя на Вилланель. – Синий нравится многим людям, – ответила она, и Вилланель рассмеялась навстречу неожиданному возражению. – В колледже твоим любимым предметом была теория государства и права. – Откуда ты знаешь? – нахмурилась Ева. Вилланель вспомнила ее окровавленное лицо, бурые хлопья вокруг рта. И другой раз, когда Ева нависала над ней, так близко, что можно было поцеловать. – Мы любовницы, – сказала она. – В будущем. – Что? – Пальцы вновь сжали пистолет, рука поднялась. – Ты расскажешь мне все это в кровати, через три недели. – Вилланель пыталась говорить неторопливо и уверенно, однако предсказать действия Евы в новой ситуации ей никогда не удавалось. На этот раз конец показался приятным, хоть и не менее болезненным. … Вот как выглядела правильная комбинация слов: «Я не хочу сделать тебе больно. Твой любимый цвет синий. Ты слушаешь Fleetwood Mac. Терпеть не можешь цитрусовые. За тобой охотятся “Двенадцать”, но я в состоянии тебе помочь. Ты можешь оставить себе пистолет и застрелить меня позже. Но, пожалуйста, прислушайся ко мне сейчас». Ева вышла из мотеля вместе с ней, что из-за новизны ситуации казалось нереальным. На улице Вилланель расцарапала костяшки пальцев о грубые стены, чтобы почувствовать: это происходит на самом деле. Их подстрелили по дороге к поезду, поэтому далеко уйти не вышло. И все же было чудесно на практике убедиться в том, что это возможно. … Ева связала ей за спиной руки. После пяти неудачных попыток они были в другом отеле, который Вилланель выбрала как находящийся в том же городе, но самый отдаленный от предыдущего, где их подстерегал снайпер. На ресепшене Ева стояла чуть позади нее, когда служащий задал вопрос: – Две кровати? – Нет, одну, – улыбнулась Вилланель, коснувшись пальцев Евы. Тогда возражений не возникло, но было ясно, что это одна из причин, почему Ева теперь сердится. – Тебе не стоит меня бояться, – пообещала Вилланель, когда шнурки на запястьях были затянуты потуже. Она знала, что Ева и так дала ей поблажку. Ответа не последовало. Ева была не готова и пока не понимала себя, ведь ее заставлял сомневаться во всем несравнимо более богатый опыт Вилланель. Рука Евы постоянно тянулась к пистолету, будто Вилланель не была в курсе всех возможных способов ее обезоружить, как словами, так и физически. И все же она бы не сопротивлялась: если Еве понадобится сейчас ее убить – что ж, в следующий раз она просто станет лучше. Лежа на полу с закрытыми глазами, она почти не помнила, как это – уснуть. Но тело не подвело, погрузившись в будто бы первый за столетие сон. Она проснулась от того, что Ева включила душ. Запястья ломило, но голова работала просто отлично. … «Двенадцати» удалось их нагнать, и Вилланель, пробудившись, вдруг поняла: эта Ева не согласилась уйти вместе с ней, не похрапывала в кровати над ее головой, не попросила снять ботинки, прежде чем вынуть из них шнурки, словно была какая-то вероятность, что Вилланель покончит жизнь самоубийством. Ей было хуже, чем по идее должно было быть. … – Ты думаешь, я тебя убила? – Да, убила. – В будущем? – Кажется, в прошлом. – Сколько раз? – Всего пару-тройку. Я быстро сообразила, что и как. Ева никогда ей не верила, но этого и не требовалось: единственной заповедью Вилланель было стремление к совершенству. … Вилланель потребовалось пятьдесят три раза, чтобы, с «Двенадцатью» на хвосте, они продержались дольше четырех недель. Девять из этих раз Ева ее убила. Ева не знала, чем навлекла на себя гнев «Двенадцати». Она приехала, чтобы застрелить Вилланель («Кстати, прошу прощения…»), а в результате ударилась вместе с ней в бега. – Ты подобралась слишком близко к чему-то, – рассуждала Вилланель. – Может, ко мне. Я очень важная персона. На это самая важная женщина в мире улыбнулась: – Разумеется. Они затаились в Шотландии. Было холодно, зато достаточно далеко от любопытных глаз и столичной системы видеонаблюдения, так что, вероятно, на этот раз они будут в безопасности. Вилланель снова привыкла спать и просыпаться, есть и гулять. Она привыкла просыпаться из-за того, что Ева мягкой поступью передвигалась по их коттеджу. Она всегда спала с открытой дверью, чтобы Еве не надо было стучать. … Чем дальше они оказывались от того гостиничного номера, тем больше Вилланель могла потерять. Этого она не ожидала. … – Я люблю тебя, – призналась она после недели в коттедже. – Ты не знаешь, что это такое. Что ж. Вилланель заслуживала всяческих наказаний, но не этого, не этих слов, определяющих ее будущее. Ее голова раскололась от боли. … Возможно, было нечестно возвращать их отношения к отправной точке. Наверное, виновата была понадеявшаяся на милосердие Вилланель, а не Ева, отказавшая в нем. Но даже если в центре вселенной стояла Ева, центром их общей истории была Вилланель. А она не могла оставить ситуацию как есть. … Но эта Ева еще ничего не знала. Она еще ни разу не рассмеялась из-за шутки Вилланель, еще не успела спросить, какой чай та любит, еще ни разу не приготовила ей ужин. (Эта Ева еще не разбила ей сердце на части просто так.) Раньше Вилланель никогда не хотелось, чтобы ее кто-то знал, кто-то помнил; она не стремилась построить с кем-то целую жизнь, раскрывая один за другим секретные покровы личности, вместо того, чтобы сразу прыгнуть в койку. Может, если Ева ее запомнит, это окупит все страдания. Но на самом деле ей больше всего хотелось быть неискушенной и чистой, как Ева, – для Евы. Хотелось ничего не помнить, как не помнила та; и чтобы они могли начать заново без этой разницы в опыте; чтобы Вилланель была в состоянии ощутить тот самый момент, когда пора влюбиться. Их прошлое казалось Вилланель бесконечным и было переполнено Евой – ее кровью, наказаниями и прощением, чем-то волшебным и неприкасаемым. А Ева постоянно это забывала. … Она не заставит Еву забыть все еще раз. Не завоюет обманом ее расположение. … Наконец-то, наконец-то Вилланель довела их до коттеджа после пяти недель выверенных временем шажков, преследуемая шлейфом жестоких слов Евы, как запахом. Вилланель целый день маячила на границе ее поля зрения, каким-то необъяснимым образом чувствуя себя раненой и без причины огрызаясь в ответ на замечания Евы, хотя эта Ева такого обращения уж точно не заслужила. – Я тебя как-то обидела? – спросила та, остановившись в дверном проеме. – Пока нет. Ева фыркнула. Вилланель, скрестив руки на груди, отвела глаза. – Может быть, у меня получится как-нибудь поднять тебе настроение? Вилланель вперилась в нее взглядом, и Ева, залившись краской, ретировалась. Этой ночью Ева пришла к ней в комнату – как раз когда Вилланель переодевалась перед сном. На Еве был только халат, завязанный на поясе и очерчивающий скрытые под ним округлости, вызывая зависть у Вилланель, которая с радостью бы оказалась одетой во что-то столь же соблазнительное и эфемерное, в то время как ее застали с одной ногой в штанине на редкость скучных шортов. – Ева… – выдохнула она. – Раздевайся. Не в состоянии поверить происходящему, она непослушными руками расстегнула пижаму и позволила ей упасть на пол. Вилланель казалось, что дышать уже невозможно, что именно здесь ей и суждено умереть. Но она была к этому готова, была готова снова почувствовать взгляд Евы на своем изгибающемся теле, вернуться в самое начало. Ева долго смотрела на нее, обводя взглядом грудь, бедра и руки, прежде чем прикоснуться, провести ногтем по нежной коже. Вилланель покрылась мурашками. Все ее существо требовало дотронуться до Евы в ответ. Ей хотелось раствориться в Еве и растворить ее в себе, стать одним человеком, чтобы никогда больше не быть одной и не просыпаться без нее. – Нет, – произнесла Ева, стоило руке Вилланель словно по собственной воле метнуться вперед. Чтобы пальцы не предали ее, Вилланель сжала их в кулак, когда Ева подошла к ней вплотную, прильнув тонким шелком халата к прохладной коже. Прикрыв глаза, Ева на ощупь изучала обнаженное тело, вызывая удовольствие там, где раньше несла только боль. Наконец ее ладони остановились на плоском животе. – Я твоя, – выдохнула Вилланель. – Нет. – Я не хочу быть больше ничьей, пожалуйста… Ева поцеловала ее, медленно царапая спину – вниз по лопаткам, вдоль позвоночника. Вилланель выгнулась, чтобы почувствовать ногти еще глубже. – Прикоснись ко мне. Вилланель трепетно подчинилась. – Сильнее, – последовало раздраженно-хриплое указание. – Так, чтобы было ясно, что ты этого хочешь. Вилланель опустилась на колени, потянувшись к поясу халата. Кивнув, Ева зарылась пальцами в светлые волосы. Распахнув халат, Вилланель стянула вниз трусики и попробовала Еву на вкус. У нее самой между ног все пульсировало, требуя прикосновений, но боже, к чему эта жадность – разве не достаточно слышать евины стоны, чувствовать боль у корней сжатых в экстазе волос, намокая от возбуждения? Вот в чем ее судьба, думала Вилланель, обводя языком клитор и заставляя Еву дрожать. Вот для чего она была создана – доставлять удовольствие. Вот ради чего она умирала. Ради Евы. … Она совершенно не хотела заново пережить этот первый раз, не хотела заставить Еву снова забыть обо всем. Но она все испортила, забывшись сама от подаренной ей любви. Она разрыдалась, когда пробудилась опять, и была не в состоянии даже глядеть на Еву. Хотела обратно, к той Еве, которая ее знала, прикасалась к ней, любила ее. – Я не могу застрелить тебя так, – сказала новая Ева. – Тогда ты слабее, чем я думала, – прошипела Вилланель. Она подползла к ее ногам, чтобы положить голову на ботинок. Ева не двигалась, что было вполне предсказуемо. Смертельная боль не шла ни в какое сравнение с мукой, пережитой от потери. … Ева могла выбрать другого человека – кого угодно, – но кто еще помнил бы и восхищался, не поддаваясь страху? У кого хватило бы сил ждать, когда Ева влюбится, снова и снова, и снова? … Ей удавалось держать их в живых уже больше года, и теперь они скрывались в третьем убежище – одиноко стоящем доме где-то в Испании. Месяцев через десять охота прекратилась: Еву, наверное, перестали считать угрозой. Вилланель знала, что любит ее, – абсолютно каждую ее версию. Но отказывалась получить другую, категорически отказывалась возвращаться в самый первый день, ведь семьсот шестидесятый был несравненно лучше. (Эта Ева пересекла комнату, заметив на себе взгляд Вилланель, толкнула ее на кровать и села на лицо, грубо прижавшись ко рту и отмахнувшись от ищущих рук, а затем даже не прикоснулась к ней, велев разобраться самой, и просто наблюдала, как когда-то давно – каждое утро. Теперь Ева хотела, чтоб Вилланель ее пересилила, хотела почувствовать всю ее скрытую мощь, ощутить власть над настоящим наемным убийцей. А Вилланель просто хотела.) … – Я принадлежу тебе. – Мы принадлежим друг другу. … Может, история была важнее существования. Она хотела оставить все как есть. И больше не возвращаться. … – Однажды ты сказала, что я не понимаю любви. – Это была не я. … Она узнала, что Ева предпочитает черный кофе; смотрит только те сериалы, в которых кто-нибудь умирает; требует к себе непрерывного внимания, если простужена; ненавидит холодную воду; может слушать одну и ту же песню по кругу множество раз. Она выучила, какие ласки нравятся Еве, какие поцелуи; как прикасаться к ней, когда она грустит или когда злится. Она поняла, как находить развлечения в повседневности и какие у нее были интересы, кроме заказных убийств. Она нашла безотказные способы рассмешить Еву. Их юмор никому больше не нравился, зато они понимали друг друга с полуслова. Она видела, как с возрастом глаза Евы становятся еще темнее, а виски покрываются серебром. Что теперь предпочтение отдается книгам, потому что для телевизора слух уже не тот. Она следила за тем, как меняется дорогое лицо, – морщинки делаются глубже, а очертания – мягче. Это стало настоящим подарком – видеть, что женщина, которую любишь, живет и помнит; что общая история меняет их лица. Она не хотела никакую другую Еву, кроме этой, постаревшей и нежной, которую ей удалось спасти путем стольких проб и ошибок. Это была ее Ева. … – Вилланель? – Я здесь. – Я снова тебя полюблю. … Вилланель проснулась.