Единственная планета

«Привет, Пушистик! Видела в твоем посте на форуме, что ты тоскуешь из-за пропущенного концерта. Я тоже. Давай грустить вместе?» На белом фоне фанатского форума – письмо с аватаркой в виде бегущей лошади. Она несется во весь опор, будто пытается успеть на тот самый концерт, но – тщетно. Озадаченно смотрю на ник отправителя. Грушенька. «Тоже любит Достоевского», - проносится в голове. Это было ее первое сообщение, с которого началась лавина переписки. Подчас казалось, что она печатает письма с той же быстротой, с какой летят по невидимой дороге подковы ее ветреной лошадки. - Маришка, почему у тебя такой ник на форуме? Грушенька – это же та девчонка, которая любила Митю «одну минуточку», а потом заклинала всю жизнь ее помнить. Ты слишком милая, тебе не подходит ник такой жестокой дамы! Спрашиваю об этом уже месяц спустя, когда мы, устав от переписки, перебираемся в скайп. Озорно посмотрела в камеру, блеснула каштанами глаз, залилась серебристым смехом. - Это с тобой я милая, потому что ты мне нравишься. Обезоруженно молчу. - Ты мне тоже. *** "И - чутка в тишине - Я уже будто слышу - из всех - тот единственный поезд"... Уже почти полночь. Ее поезд прибудет в пять тридцать. Спать уже не лягу, слишком оглушительно ходит молот в груди. И слишком жжет желание взять ее за руку. Еще пять часов, и я ее увижу, и услышу, и обниму, и не надо будет больше смотреть в экран - можно будет вместо этого нырнуть в ее глаза, и… Кажется, я навсегда запомнила, как медленно загорались в рассветном огне витражные окна над табло вокзала. И то, как она вышла из вагона в красной джинсовой курточке, растерянно озираясь и близоруко прищуриваясь. Ниже ростом, чем мне казалось. И еще красивее, чем мне представлялось. И то, как ее взгляд скрестился с моим. И то, как расцвела на пухлых розовых губах («Ваш нежный рот – сплошное целованье!») улыбка, от которой меня подкинуло в воздух, потому что предназначалась она – из всех людей – только мне. "Мне хватило - и двух секунд, Чтоб впечатать тебя в сетчатку". *** Наше первое свидание в реале. - Лёль! Смотри, какие облака. Как будто все снега Антарктиды над нами нависли. Мы стоим на берегу водохранилища. Над зеркалом воды с раскиданными тут и там блестками парусников – опрокинутое море неба с целыми эверестами облаков. Перекатываю ее красочное сравнение на языке, как морскую гальку. - Знаешь, что, Маришка? Возьму это как-нибудь в стихи. Смотрит в глаза, мягко улыбаясь. - Бери на здоровье. В итоге, как оказалось, я взяла в стихи ее всю, а не только эту фразу. Ее всю: и костры ее глаз, и горячее беспокойное сердце, и серебряный смех, которым она будто бросала вызов каждой жизненной неурядице, и дымчатый голос, и водопады волос... В точности как Марина Ивановна, которая сделала то же самое с Сонечкой Голлидэй. *** Ее рука в моей. Солнце багровым сгустком сползает вниз, уходя за храмы на том берегу. - Лёль, а давай, когда мы разбогатеем и сможем издать твои стихи, я твою книжку проиллюстрирую? Например, я уже прямо вижу картинку к тому твоему стихотворению об осени… тому, которое кончается словами: «И кажется, твоя рука в моей - / Последнее тепло на этом свете». Сжимаю ее ладонь. - Ты и сейчас можешь это нарисовать. Не обязательно ждать, когда мы выпустим книжку. На другое утро на моем столе – рисунок. Мазки оранжевого, бордового, темно-синего цветов закручиваются спиралью, обвивая своей тревожной круговертью две почти одинаковые фигуры без лиц, держащиеся за руки. Одна облачена в светлый комбинезон, другая – в темный. - Маришка, а кто из них кто? Кто ты, кто я? - Конечно, я та, что в темном. – Улыбается, но заканчивает уже с серьезным видом. – Ты гораздо светлее меня. Я это просто знаю. "К небу идут мои мысли. В бездну летят - твои". *** - Почему ты сама стихов не пишешь? Грустно улыбается, вертит в пальцах березовую сережку. - Не дано. - А ты попробуй. Вздыхает. - Может, когда-нибудь... * Однажды на форуме, где мы когда-то познакомились, в ветке со стихами мелькнуло ее короткое стихотворение. Мелькнуло - и вскоре было удалено. На тот момент мы не общались уже полгода. Мне запомнились из него две последние строчки: "Далек тот день, Когда на двоих у нас была одна тень". *** Планетарий. Напротив наших поднятых лиц - опрокинутая корзина с душистыми звездами. (Только музыки Пинк Флойд не хватает, думаю я). Она сменяется картиной планет: огромные драгоценные камни повисли в пустоте. Гранат Юпитера и янтарь Сатурна, сапфир Нептуна и жемчужина Венеры... - Подумать только, столько красоты - и нигде нельзя жить. Так много планет, и везде только смерть, смерть, смерть. - Не везде. На всех, кроме нашей, - глубокомысленно поправляю я. Смех. - Ты так говоришь, как будто она и в самом деле наша. Земля. То есть, только твоя и моя. Иногда казалось, что так и было. "Лишь друг друга сердечный бой - Наша хрупкая ось земная"... *** Синий воздух теплым облаком принимает нас в свои объятия на выходе из метро. Головокружительно-густая голубизна неба, в которую вихрем красных и белых лепестков взмывает новенький стадион. То ли развесистый букет роз, то ли гигантский пончик в глазури. - Кто о чем, а Лёля все о еде, - сыплется серебряным колокольчиком ее смех. - Кто бы говорил, - возражаю я, - твоим первым вопросом по поводу стадиона был: «А там кафе есть?» Десять минут спустя мы уже сидим за карамельно-красным столиком («Смотри, тут даже столики твоего любимого цвета», - смеется она) и поглощаем американо с пончиками под Californication, приглушенно доносящуюся с трибун стадиона. Она покачивает ногой в такт песне, подпевает негромким бархатистым голосом, улыбается: "Что ты так смотришь?" ("Да я бы всю жизнь только на тебя и смотрела", - хочется сказать мне, но вслух лишь: "Да так. Любуюсь"). Задумчивая мелодия, пленяющая сладость клубничного джема и отрезвляющая горечь кофе: до сих пор они возвращают меня в тот день. Не хватает лишь ее глаз напротив цвета темного меда. …Nothing But Thieves. Улыбчивый обаяшка Конор в цветастой рубашке распевает хрустально-чистым, насквозь пронзающим небеса голосом: «Give me access to the cloud I’m living under!» Она слушает его, ошеломленно разомкнув губы, с почти детским удивлением в огромных глазах. - Тебе не кажется, что он голосит, как юный Беллами? - Пожалуй, - соглашаюсь я. – Беллами, у которого забрали немного безумия. …The Kills. Джейми Хинс, невозмутимый, не отрывающий взгляда от гитары. Элисон Моссхарт в усыпанной звездами рубашке, с шевелюрой, напоминающей солнце в полете, с просверками браслетов на изящных запястьях, с низким, подобно темному меду, голосом, заставляющим слушать себя взахлеб, пить – и никак не напиться: «I’m loyal/I’ve got a heart of a dog». А вот – акустический оазис спокойствия посреди урагана, который, однако, оказывается обманчивым, потому что исполнен он плачем раненого сердца: «It’s over now. The love you’re in Is fucked up». … - Ты с этой Элисон прямо глаз не сводила, - поддразнивает она. Мы уже в гостинице, едим прохладные виноградины и созерцаем из окна Останкинскую башню с подсветкой в виде флага и ракету, застывшую на струях из пламенной стали. Где-то там, под ней, - отлитые в бронзе планеты, но их отсюда не видно. - Конечно. Под ней сцена горит. Она обалденная. – Ее тонкие пальцы берут с тарелки еще одну виноградину, полупрозрачный шарик с прожилками, ясный, как ее глаза. - Более обалденная, чем я? – Пухлые губы на мгновение смыкаются в притворной обиде, раскрываются, обхватывают виноградину. - Нет, - говорю я, - ты лучше. – Закатный свет играет в ее темных волосах, плещется на дне глаз, накрывает щеки румяными крыльями. – Ты для меня самая прекрасная. И самая горячая. Смотрит прямо в глаза, чуть улыбаясь. На загорелой шее – голубые бусы, и на мгновение кажется, что это капли того самого неба, что накрыло нас над стадионом. Или стайка синих планет. «Ты – моя единственная планета», - проносится в голове. - Покажи мне, - говорит чуть слышно. Заглядываю в глаза-моря, в каждом из которых отражается по полыхающему закату, и в очередной раз чувствую, как меня накрывает жутковатым цунами ее красоты. Темный водопад волос с запахом апельсина. Утес шеи, волны плеч, грудь, вздымающаяся навстречу, подобно прибою: море шелковой кожи под парусами моих губ. Ее хрипловатое дыхание, соленой морской пеной бьющее в голову. Ее бедра, то чуть подрагивающие, подобно бризу, то бьющиеся, как выкинутые на сушу форели. Ее руки, крепко стискивающие покрывало, будто сети, которые захватывают рыбешку в свой плен. Ее взгляд, внезапно расслабленный, оторвавшийся от земли: он редко бывает таким в тревожной накипи будней… Ее сердце, заходящееся в бешеном ритме, и так хочется прикрыть его собой, целовать без конца, чтобы ему никогда не было больно… И после всего - ее тонкие пальцы, умело запускающие разум в стратосферу, и мягкие губы, и пламенеющие глаза, и бархатистый голос… и вот уже слова, что она шепчет, вышибают последние остатки здравого смысла. И медленный спуск обратно, на планету Земля. * "У меня слишком мало - минут, Чтобы побыть с твоим сердцем - рядом..." Говорит едва слышно: - Знаешь, я каждый раз как будто умираю. - Цитировать Хэмингуэя в постели – это оригинально, - смеюсь. - Ну а как ты хотела встречаться с филологом? – Она коротко хихикает, потом снова смолкает. * Мне тогда хотелось сказать ей: "По-моему, мне нужно еще одно сердце. То, что есть, уже переполнилось". Слишком пафосно, подумала я. И не сказала. "И сердце - так полно - ломится Из тесных своих границ"... * - Утром опять на вокзал. Молча киваю. - Опять по разным городам. Молчаливый поцелуй в висок. - Маришка, через три недели снова рванем сюда на фестиваль. А потом я приеду к тебе на все каникулы. Помнишь? - Помню. Но… И до сих пор я вспоминаю то, что она тогда сказала. Ты можешь быть одна. Ты скучаешь по мне, когда мы не вместе, но тебя одиночество не убивает. А меня убивает. У меня всю жизнь дыра в груди, и я ищу, чем ее заполнить. Когда я одна, мне хочется выйти на улицу и пристать к любому прохожему с разговором, лишь бы не слышать собственных мыслей... К любому прохожему. Не так ли ты встретила потом «того самого»? *** Она спит, доверчиво положив голову мне на колени. Через два часа поезда развезут нас в разные стороны. Кажется, я могла бы сидеть так столетиями. Прикрывать ее сердце хрупким щитом-ладонью от вороньих крыльев зябкой ночи. За сомкнутыми веками - огромный мир. Кто сотворил тебя, моя вселенная? И почему сотни глаз - через полтора часа - будут скользить по тебе так, словно в ней не тысяча солнц, а черные дыры? Звезды в окне кажутся жидкими: я так упорно смотрю на них, что замечаю их путь. Далекий гудок вспарывает ночь. Опускаюсь взглядом к двум звездам, внезапно расцветшим у меня на коленях. - Я долго спала? Одно мгновение. Время истекает. По нашим венам потек последний час. * Мне надо было успеть. Стать тем человеком, который был бы рядом всегда, а не только в отпуске или в поездках на концерты. Тем, с кем дыра в ее мятущейся груди не осмеливалась бы разевать свою страшную пасть. Стать ее защитой. Стать кем-то, кто оберегал бы ее всегда, каждую минуту, - и тогда, когда она плакала в трубку из-за очередной ссоры с коллегами, и тогда, когда ей не спалось из-за мыслей о будущем, и тогда, когда она горько жаловалась на свой неустроенный быт. Подставлять ей плечо вместо того, чтобы 300 дней из 365 посылать ей по проводам свою беспомощную любовь, а остальные 65 - каждую свободную секунду вести беседы, не выпуская ее руки. Но я не успела. *** Это было так просто, так заурядно, так… буднично. «Ты два часа блины жарила? Маришка, ну ты даешь. Куда тебе столько?» «Парня угостила. А оставшиеся завернула, чтобы он дома поел». Воздух в комнате внезапно похолодел. «Какого это парня ты там подкармливаешь, добрая душа?» «Я… мне пора открыть тебе секрет. У меня есть парень». Занавес. «В тот день мой скончался мир. А может, родился новый?» Интересно, на какую иллюстрацию она вдохновилась бы этими строчками? *** Ожидание Muse в Лужниках. Небо, океаном разлившееся над огромным стадионом. Ласточки, ныряющие в него, словно пловцы. Над громадиной сцены перед началом концерта медленно, завораживающе, негромко поднимаются звуки космической музыки, написанной, должно быть, тогда, когда сами члены группы еще ходили пешком под стол. Мои солнечные братья. "Голос, обращающий в столбы..." - Оля! Вздрагиваю. Нет у меня в Москве никого. Некому меня звать. Наверное, это не мне. Вдруг – прикосновение руки к плечу. Инстинктивно стряхиваю. - Извини. – Поднимаю взгляд. Она. Вид смущенный и немного испуганный. Смотрю на нее со смутной мыслью, что это уже не моя Маришка. Моя была – с водопадом черных волос, а эта пылает в пламени рыжего пожара. Невольно задаюсь вопросом, почему же я не узнала ее голос… «Оля». Вот почему. Она никогда меня так не называла. - Привет, Марина. – Спотыкаюсь о собственный язык. Я ее тоже никогда так не называла… Что дальше? Какой-то багровый туман и в нем - всплески слов, как будто усталые волны обмелевшего моря. «Как дела?» Вопрос, как от незнакомого человека в автобусе. «Хорошо. Вот на Muse уже в третий раз приехала». «Классно. А помнишь, как…» Неловкое молчание. Да, помню. Мы ведь из-за них и познакомились. Тогда, на форуме. После пропущенного концерта. «Давай грустить вместе», твоя незабываемая фраза. «Как странно, что мы в один сектор билеты взяли». Да уж. На стадионе 80 тысяч мест и множество секторов, а мы, точнее, ты и я, купили билеты на места с разницей в два ряда. «Мы вон там сидим». Бросаю короткий взгляд, отметив это «мы». Кто-то высокий и светловолосый рядом с ее опустевшим креслом. Конечно, никогда обо мне от нее не слышал. Конечно, думает сейчас, что я просто знакомая. «Рада была тебя повидать»... И робко, чуть виновато: «А ты тут одна?» Да. Ты ведь сама говорила, что я умею быть одна. Как в «Моем любимом спутнике» Мураками: «Если случайно орбиты двух спутников совпадают, тогда мы и встречаемся. И соприкоснувшись, даже способны узнать друг в друге родную душу. Но лишь на мгновение. Чтобы в следующий миг вновь оказаться в абсолютном одиночестве. Пока не сгорим где-нибудь дотла и не превратимся вообще в ничто». И концовок у таких историй, наверное, не бывает. Как писал любимый нами обеими Сэлинджер: «У рассказа не бывает конца. Разве что какое-нибудь подходящее место, где рассказчик может умолкнуть». Умолкнуть так же тихо, с тем же привкусом легкой печали, с каким стихли отголоски «Рыцарей Сидонии» на том последнем общем концерте. "Под луной, нестерпимо чужой, Без земли и без компаса, - где ты? Ты была жутко-близкой душой, А теперь лишь - сосед по планете".