СНЫ-3. "Весь мой дом рисунками увешан..."

Сяо Чжань, профессор, декан Высшей школы живописи Национальной академии изящных искусств, валялся на спине в позе звезды и бездумно таращился в потолок. Он скучал. Они с Ибо не виделись уже… сколько? Пять недель? Семь? Семь?! Это же почти два месяца! У президента кучи всяких холдингов и корпораций Ван Ибо выдалась весьма напряженная в деловом отношении осень, а у профессора Сяо начался новый учебный год. Поэтому они куковали в одиночестве каждый в своем городе, Сяо Чжань в Ханчжоу, а Ибо в Пекине, даже не в Шанхае! Каждый день ближе к ночи часами общались по видеочату. Конечно, если господин Ван не проводил эти вечера на каком-нибудь жутко пафосном банкете с жутко важными для его бизнеса людьми. Но это всего лишь видео! А так хотелось коснуться по-настоящему… Даже кончики пальцев начинали болеть. Сяо Чжань перевернулся на живот. Уткнулся лицом в подушку, которая все еще хранила отголоски запаха Ибо. Ну, или ему так казалось. Но после того, как Ибо был, наконец, выпущен из постели в день его отъезда, взъерошенный, мокрый от пота, с зацелованными губами и весь в засосах (Сяо Чжань постарался!), он поменял только простыни и свою наволочку. Подушки Ибо не тронул. Припрятал в тумбочку и доставал, только когда становилось совсем невмоготу. На этой подушке с легким запахом жасмина и сандала удивительно сладко спалось. И снились удивительно яркие «влажные» сны. Сяо Чжань улыбнулся, снова перевернулся на спину и с удовольствием потянулся. Он давно перестал стесняться своих ночных фантазий, хотя поначалу они заставляли его, взрослого мужчину, давно пережившего пубертат, краснеть, как школяра. «Попробовали бы сами, имея перед глазами такого вот Ван Ибо, не фантазировать!» Он фыркнул и выбрался из постели. Пора было выгуливать Шаньдяня, их общего пса. Этого громадного, лоснящегося черной шкурой добермана профессор Сяо подарил господину Вану на день рождения, чем осчастливил господина Вана до временной потери дара речи. Вспомнив, как Ибо сидел на полу в обнимку с повизгивавшей от восторга псиной с совершенно дебильной улыбкой, вылезавшей за пределы лица, и что-то бессвязно этой самой псине бормотал, Сяо Чжань, натягивая спортивный костюм, завопил: - Шаньдянь, псина ты эдакая, гулять! И в двери спальни немедленно ворвалась эта Черная Молния и с разбегу опрокинула его на постель, сбив с ног и со счастливым поскуливанием вылизывая лицо. - Шаньдянь, фу, прекрати! Умыться я могу и сам! Пес соскочил с кровати и унесся куда-то вглубь дома, чтобы спустя несколько секунд – Сяо Чжань даже еще с кровати не успел слезть, - вернуться с зажатым в зубах поводком. Пока Сяо Чжань завершал процесс одевания, Шаньдянь наворачивал круги по спальне, вертя огузком хвоста и нетерпеливо взлаивая. Вопрос – как это создание умудрялось лаять, держа что-то в пасти, Сяо Чжань давно перестал себе задавать. Неспешно бредя вдоль берега в сторону дамбы Байди и с усмешкой наблюдая, как неуемный любимец Ибо восторженно облаивает с берега стайки крякв, Сяо Чжань принялся подсчитывать в уме, сколько же они с хозяином Шаньдяня вместе. Выходило всего ничего, а казалось, что – вечность. Сяо Чжань раньше ни в кого так глубоко не влипал. Ну то есть он был художником, а художники – существа эмоциональные и впечатлительные по определению, и ему случалось влюбляться в свои модели. Но это совсем не было похоже на то, что он переживал сейчас. Все те прежние влюбленности были легкими, мимолетными, они вызывали в нем восторг, пока длились, и проходили, едва была закончена живописная, связанная с ними работа. Глядя на свои картины потом, он испытывал лишь светлую, едва ощутимую печаль от того, что эта работа закончена и ему не удастся снова пережить те же чувства, которые снедали его в процессе создания. Каждая его картина будила в нем разные, никогда не похожие эмоции, наверное, поэтому зрители и критики называли их шедеврами. В случае же с Ибо все было категорически иначе. Сяо Чжань отлично помнил то утро, когда, проснувшись, он четко осознал одну вещь, изрядно его тогда напугавшую. Он ощущал Ибо как продолжение себя. И если, вдруг когда-нибудь случится то, что пару раз снилось ему в кошмарах, если Ибо вдруг охладеет к нему и уйдет, он, Сяо Чжань, станет инвалидом. Он помнил, как сидел тогда, уставившись в одну точку, и пытался переварить свалившееся на него откровение. И как проснувшийся чуть позже него Ибо встревоженно теребил вопросами – что случилось, Чжань-гэ? Он тогда не удержался, поделился. И в Ибо после его слов словно лютый мертвец вселился. Сяо Чжань потряс головой, вспомнив, в какую ярость пришел тогда тот. И во что потом эта ярость вылилась. Ибо не выпускал его из постели почти до обеда, делом доказывая, насколько пусты и глупы обуявшие Сяо Чжаня ужасы. Залюбил до такой степени, что он потом два дня ковылял по дому либо по стеночке, либо от одного предмета мебели до другого, а этот гуев гремлин вместо того, чтобы испытывать стыд или вину, только ржал, как сумасшедший. - Надеюсь, я вытрахал из тебя эти глупые мысли! Хорошо, что тогда было лето, каникулы, и декану Сяо не надо было ходить на занятия. Когда он озвучил эту мысль Ибо, тот пообещал купить для него инвалидную коляску. С моторчиком. Сяо Чжань улыбнулся, тряхнул головой, растрепав и без того небрежно стянутый на затылке хвост, подобрал палку и запустил ее подальше от берега. - Шаньдянь, апорт! Доберман с оглушительным лаем черной торпедой вошел в воду, окончательно распугав всех окрестных уток. «Чумовой все-таки пес. Прямо как его хозяин. И как я их только терплю?» Прогулка позволила проветрить мозги, однако, вернувшись домой, съев незамысловатый завтрак в виде кружки ароматного жасминового чая и тарелки ютяо, Сяо Чжань посмотрел на стол, на котором стояли одна кружка и одна тарелка, и опять остро ощутил, насколько сильно он скучает. Вымыл посуду и отправился в студию. Рисовать. Так было проще справляться с недостатком Ван Ибо в организме. Тоскуя по нему, Сяо Чжань всегда рисовал. Весь его, их дом на острове Гушань («Какое говорящее название, однако. Гора одиночества», - хмыкнул про себя) был увешан рисунками и набросками, на каждом из которых легко узнавался Ибо, даже если не было видно лица. После того, как Ибо здесь поселился, все горизонтальные поверхности были завалены альбомами, листами ватмана или обычной бумаги, везде валялись карандаши, потому что Сяо Чжань рисовал Ибо постоянно. Никогда заранее нельзя было сказать, в какой момент на него нападет вдохновение. Ибо даже злился иногда. Но потом смирился и только дразнил Сяо Чжаня маньяком-мазилой. На рисунках Ибо был всякий. Вот он заваривает чай с невероятно сосредоточенным выражением лица. Он делал это достаточно редко, но когда делал, старался соблюсти все тонкости церемонии Гунфу-ча. Именно для нее в доме бережно хранились две чашки-гайвань, расписанные лично Сяо Чжанем, и глиняный чайник-исинь. Было чрезвычайно увлекательно наблюдать за тем, как в такие минуты священнодействовал Ибо. Сяо Чжань со счета сбился, сколько раз он делал наброски в такие моменты. Ибо ворчал, что он мешает, но удержаться было практически невозможно! Любимый набросок – это чайник-исинь на фоне окна и удерживающие его руки с длинными пальцами. Другой любимый рисунок – Ибо, моющий посуду. Собственно, на этом рисунке были видны только подтянутая, крепкая задница в плотно облегающих домашних шортах и узкая талия. Любимая деталь – трогательные завязочки от фартука на этой талии. Розового. С каким тщанием он тогда вырисовывал эту задницу! Увидев этот рисунок, Ибо обозвал Сяо Чжаня сексуальным маньяком. До спальни они тогда так и не дошли. Конечно, все эти моменты проще было сфотографировать. Сяо Чжань и фотографировал. Каминная полка в гостиной была вся уставлена рамочками со снимками. Ибо ржал, что на него таким образом собирают компромат и что вор, которому придет в голову ограбить их особняк, озолотится, продавая его в интернете. «Ну, теперь-то сюда никто не влезет – Шаньдянь работает лучше любой охранной системы. Порвет на лоскутики». Фотографировать Сяо Чжань любил и умел. Но предпочитал рисовать. Потому что, когда он рисовал Ибо, возникало ощущение, которое он затруднялся описать словами. Что-то сродни тому, когда касаешься живого тела, ведешь подушечками пальцев по спине, груди, животу, гладишь руки, обводишь совершенный контур лица – высокие скулы, выразительные губы, разлет бровей… Рисуя, он словно бы чувствовал, что прикасается к теплой гладкой коже. Это помогало справляться с тоской. Однако так долго они не виделись впервые с момента знакомства. Они не были сиамскими близнецами, дела часто уводили их далеко друг от друга, но тогда часто бывало, что Сяо Чжань срывался к Ибо в Пекин, Шанхай или еще куда-то, куда того забрасывала насыщенная деловая жизнь, или же Ибо, соскучившись, сам находил его на каком-нибудь краю географии. Сейчас же не было возможности рвануть друг к другу. Дела и обязанности, чтоб их водные гули съели! Поднявшись в студию, Сяо Чжань выдвинул из самого дальнего угла подрамник с натянутым на него листом плотного ватмана, снял покрывало, установил его на мольберт так, чтобы свет падал правильно. Эту картину он рисовал уже давно, неспешно, тщательно обрабатывая каждый штрих. И пока еще это был всего лишь эскиз. Нечто незавершенное. И процесс работы над этим рисунком Сяо Чжань мысленно сравнивал с занятием любовью. Потому что на бумаге был изображен обнаженный Ибо. Он лежал на животе, привольно раскинувшись почти поперек кровати в их спальне. Дремал, подсунув одну руку под подушку и почти уткнувшись в нее носом. Это была подушка Сяо Чжаня. Существовала у них такая подсознательная привычка – если один вылезал из постели, другой немедленно подгребал к себе его подушку, обнимал ее и утыкался лицом. Вернуть экспроприированное бывало сложно. Другая рука была отброшена в сторону. Крупная кисть с длинными пальцами расслабленно лежала на простыне оливкового цвета. Сяо Чжаню нравилось, как этот цвет оттеняет кожу Ибо. Хотя больше всего он любил раскладывать его на черных шелковых простынях, на которых Ибо сиял, словно изваянный из молочно-белого, «императорского» нефрита. Однако рисовать его на черных простынях Сяо Чжань не захотел. Эта картина была для него очень личной. Он боялся не справиться с эмоциями и испортить, осквернить рисунком обуревавшие его чувства. Поэтому выбрал оливковый. Ибо лежал на груди, отвернувшись к высокому, в пол, окну. Утро уже целиком вошло в свои права, и заглядывавшее сквозь стекло солнце, разрисовав постель кривоватыми квадратами, привольно устроилось на широкой спине, легко оттеняя ожерелье позвонков и выпирающие лопатки. Их хотелось целовать, и Сяо Чжань бережно, не касаясь бумаги, погладил их контур кончиками пальцев. Ибо был совершенно обнажен, они оба предпочитали спать именно так, легкое покрывало почти сползло на пол, открывая взору круглые, крепкие, как едва начавшее созревать яблоко, ягодицы с глубокой тенью между ними. Эту тень Сяо Чжань изобразил особенно тщательно. Она будоражила воображение, заставляя мысленно дорисовывать то, что она укрывала. Сяо Чжань, разглядывая незаконченный рисунок, прикусил губу. Так хотелось положить ладони на эти выпуклые полушария, почувствовать, как они напрягаются и слегка дрожат в предвкушении. Бережно развести половинки и уткнуться между ними лицом, губами касаясь темного бугорка поджимающегося от такой ласки ануса… «Дьявол!» Сяо Чжань, выругавшись, уронил табурет, на котором сидел, выскочил из студии и рванул в ванную. Дрочить на портрет казалось ему почему-то кощунственным. Резко, жестко и быстро передернув, сунул разгоряченную голову под кран, выключив холодную воду. «Сяо Чжань! Возьми себя в руки! Ты профессор, декан целой школы, вице-президент совета директоров Академии, а не сопляк в пубертатном возрасте!» От процесса самобичевания его отвлек звонок мобильника и моментально отозвавшийся на него громкий лай Шаньдяня. Доберман всегда заходился лаем только тогда, когда звонил Ибо. Откуда этот пес знал, что звонит именно обожаемый хозяин, Сяо Чжань понять не мог. - Бывают собаки-телепаты? - И тебе привет, си’аи. Передай Шаньдяню, что я его люблю и скучаю. - Вот так, да? По нему скучаешь, а по мне нет? Я тебе уже надоел? Из трубки донесся лающий гиений смех Ибо. - О том, как я скучаю по тебе, я расскажу, когда вернусь. И не словами. - Ибо! - Чем занят, пока меня нет? - Дрочу. - Воу. Смотри, мозоли не натри. - Не дождешься. - Ладно, ты просто не успеешь. Я возвращаюсь через пару-тройку дней. - Спасибо, что предупредил. Придется поторопиться. - Ты настолько серьезно настроен на то, чтобы сточить бедную правую руку до костей? - Ты идиот. Озабоченный, - нежно проворковал Сяо Чжань и издал губами звук поцелуя. - Мы два сапога пара, разве нет? – хохотнули ему в ответ. – Так по какому поводу ты намерен поторопиться? - Дорисовать. - Воу. Неужто я наконец-то увижу то, что ты прячешь в дальнем углу студии? - Ибо! - Я не смотрел, честно-честно! - Приезжай поскорее, а? - Так соскучился? - Вовсе нет. Просто дрочить надоело. - Два дня. Максимум три. Я обещаю. Вернувшись в студию, Сяо Чжань застал неожиданную картину. Перед мольбертом столбиком сидел Шаньдянь, поскуливал, вилял обрубком хвоста и, вывалив язык, глаз не спускал со спавшего на рисунке Ибо. - Собака, ты меня пугаешь, - озадаченно пробормотал Сяо Чжань. – Откуда ты знаешь, что тут нарисован именно твой хозяин? Шаньдянь обернулся, еще отчаяннее завертел попой и коротко гавкнул. - Ладно-ладно, псина, не скучай. Ибо обещал приехать через пару дней. И просил передать, что он тебя любит. Доберман подскочил на месте и бешено завертелся, ловя практически отсутствующий у него хвост. Сяо Чжань посмеялся, наблюдая за этими безуспешными попытками, поднял табурет, уселся перед мольбертом и стал придирчиво рассматривать почти завершенный рисунок. Взял кисть, прищурился, склонив голову сначала к правому плечу, потому к левому. Сделал мазок, углубляя тень на своде стопы. У Ибо был очень высокий, практически балетный свод. И красивые, ровные, круглые пятки. Сяо Чжань вообще очень любил его ноги, поэтому сейчас принялся еще более тщательно прорисовывать пятки, стопы, пальцы. Аж язык высунул от усердия. Видел бы его сейчас Ибо – обстебал бы без малейшего снисхождения. «Фетишист гуев!» Сяо Чжань, мысленно обругав сам себя, расслабился и продолжил свое занятие. Сейчас он доводил до совершенства чуть-чуть, совсем немного выступающую косточку на лодыжке. Когда Сяо Чжань ее целовал или облизывал, у Ибо рефлекторно поджимались пальцы на ногах. Щекотки он, в отличие от самого Сяо Чжаня, не боялся, но это место было, как выяснилось, очень чувствительным. Покончив с лодыжкой, перешел к икрам, одновременно представляя, как он проводит по ним раскрытой ладонью, как ныряет пальцами под коленку, как Ибо жмурится от удовольствия при этих прикосновениях. - У тебя нездоровая фиксация на моих ногах, Чжань-гэ, - обычно смеялся он, а потом, забросив свои длинные ходули Сяо Чжаню на плечи, требовал: - Целуй давай. Сяо Чжань покладисто целовал коленки и выносил вердикт: - У меня нездоровая фиксация на тебе в принципе. Вспомнив их постельные шутливые перепалки, усмехнулся. Когда они занимались любовью, у обоих отказывали вообще все тормоза, и они могли в моменты близости нести такую словесную пургу, что уши вяли. Ибо, этот невозможный гремлин – а еще президент, понимаешь ли, и один из самых влиятельных бизнесменов Китая! – однажды оставил на тумбочке возле кровати включенный диктофон. Эту пиратскую запись (Сяо Чжань, обнаружив гаджет, чуть всерьез не побил Ибо!) они потом прослушали раз сто, не меньше, давясь смехом и пряча друг от друга смущенные взгляды и розовеющие щеки. Потому что это оказалось в тысячу раз более возбуждающе, чем любое хоум-порно. - Тьфу ты! Сяо Чжань аккуратно отложил кисть. Работать с такими мыслями в голове было совершенно невозможно. Снова бежать в душ дрочить – стыдно. Взрослый же мужик, в конце-то концов! «Так дело не пойдет. Надо успокоиться. Пойти, что ли, выпить чаю. Фэн Янь будет в самый раз». Неторопливо, по всем правилам заварив любимый Ибо зеленый чай, вдохнув легкий аромат жасмина, мелиссы и мяты, Сяо Чжань с большой кружкой в руках вернулся в студию и, отхлебывая горячую жидкость, издали, почти с порога принялся рассматривать картину. Как ни придирался, но изъянов на этот раз не нашел. Ибо на ней был воплощением совершенства. И, тем не менее, что-то его в этом по-прежнему не устраивало. Побродив вокруг мольберта с чашкой в руках, он рассматривал свой рисунок и так, и эдак. Допив чай, начал крутить мольберт, поворачивая его по-всякому и ловя разное освещение. И внезапно до него дошло, что было не так в этой картине. На ней не было его, Сяо Чжаня! И это было неправильно. Он быстро поставил пустую чашку на низкий подоконник, отогнал Шаньдяня, попытавшегося сунуть в нее свой узкий нос. Пес сморщился, оглушительно чихнул и оставил чашку в покое, устроившись на своем лежаке. Сяо Чжань же быстро, но аккуратно снял с мольберта подрамник, оставил его в сторону, нашел новый, побольше, натянул на него уже не ватман, а настоящий холст, ногой подвинул табурет, уселся, взял палитру. То, что так внезапно решил нарисовать, ярко стояло перед глазами, стоило лишь зажмуриться. Как-то раз они с Ибо занимались любовью в его пекинской квартире, а там в спальне было зеркало во всю стену, в котором отражалась кровать. - Нарцисс, - помнится, фыркнул тогда Сяо Чжань, обнаружив эту деталь интерьера. – Извращенец! Тем не менее, когда Ибо, истосковавшийся в недолгой разлуке, жарко и отчаянно брал его на этой огромной постели, безжалостно вдалбливая в матрас, ничего не мог с собой поделать – нет-нет да косился в зеркало из-за его плеча. Эта картина намертво впечаталась в память. Именно ее он и собирался сейчас рисовать. От мольберта Сяо Чжань оторвался лишь однажды – когда Шаньдянь принес ему в зубах поводок и укоризненно посмотрел своими влажными раскосыми глазами. - Ой, прости, друг, заработался! Выгуляв добермана, накормив его и сварганив на скорую руку ужин и себе, Сяо Чжань снова поднялся в студию. И не отвлекался до тех пор, пока не нанес последний мазок. Самый хулиганский. Этим мазком он изобразил на шее Ибо, прямо под волосами, след от своих зубов. - Вот так. Чтобы сильно не загордился! После чего, уже на рассвете, завалился спать с чувством исполненного долга. И даже не почувствовал, как под бок к нему плюхнулся обнаглевший пес, которому вообще-то запрещено было залезать на постель, когда в ней спали люди. У него свой диван есть! Ибо, как и обещал, вернулся на третий день. Шаньдянь, учуявший обожаемого хозяина еще на подходе, добрых четверть часа выплясывал перед входной дверью, взлаивая и повизгивая. Когда же Ибо вошел, просто снес его с ног, завалил на спину и принялся облизывать везде, где дотянулся. Ибо смеялся, тщетно пытался отбиться от спятившего от счастья добермана и исподволь поглядывал на Сяо Чжаня, с улыбкой наблюдавшего за этой вакханалией, прислонившись плечом к косяку. Его Чжань-гэ был такой красивый в незатейливой домашней футболке и свободных штанах, с распущенными волосами, с этой ласковой улыбкой, прищуренными веселыми глазами. Ибо мог любоваться им вечно. Наконец тот отлип от стены, ухватил разошедшегося не на шутку пса за ошейник, оттаскивая его в сторону. - Все, Шаньдянь, хватит! Успокойся. Фу, я сказал! Пес, вывалив на сторону язык, уселся на попу, то и дело порываясь снова накинуться на Ибо. Только строгий взгляд Сяо Чжаня удерживал его на месте. - Ну, а ты? – Ибо, наконец, сумел подняться на ноги и сделал шаг навстречу. – Не хочешь вылизать меня, м-м? - Только после того, как ты примешь душ. Хочу вылизывать тебя, а не слизывать собачьи слюни. Ибо заржал, сдавил Сяо Чжаня в объятиях и поцеловал так крепко, что у того звездочки перед глазами замелькали. - Ну, вот, теперь и я весь в собачьих слюнях. - О, это повод принять душ вместе, не находишь? Они мылись долго. Очень долго. Сначала Ван Ибо вымыл Сяо Чжаня. Всего. С ног до головы и с головы до ног. Потом Сяо Чжань мыл Ван Ибо. Тщательно, не пропуская ни сантиметра кожи. Из душа они вылезли только тогда, когда уставший ждать Шаньдянь взвыл и принялся скрести когтями двери ванной. Потом Сяо Чжань на скорую руку готовил еду, а Ибо сидел на стуле в любимой позе, подобрав под себя ноги, таскал из миски кусочки фруктов и подробно рассказывал о том, чего достиг за эти два месяца. Сяо Чжань споро шинковал овощи и фрукты, резал пластами мясо, скидывая небольшие шматки Шаньдяню, которые тот мгновенно подхватывал на лету и глотал, не прожевывая. А еще внимательно слушал Ибо и то и дело одобрительно кивал головой: часть тех проектов, которые успел запустить Ибо, были плодом их общей фантазии. Наевшись и окончательно разомлев от ощущения, что он наконец-то по-настоящему дома, Ибо потребовал у Сяо Чжаня отчета о том, чем тот занимался в его отсутствие. - Ну пойдем. Покажу. Накрытый покрывалом мольберт Ибо углядел, едва перешагнув порог студии. - А-а-а, это новое? Новое? Рванул было, чтобы сдернуть покрывало, и замер на месте от властного окрика: - Стоять! Замерли оба, и Ибо, и доберман, изумленно глядя на Сяо Чжаня. - Не спеши. Я… сам. Голос звучал как-то неуверенно и тихо. - Гэ?... - Я сказал – не спеши. Он медленно, как-то не очень уверенно подошел к мольберту, загородил его от Ибо и медленно снял покров. Ибо не выдержал, в пару шагов приблизился, взял Сяо Чжаня за плечи, аккуратно отодвинул в сторону. И замер. - Твою ж мать, - пробормотал ошеломленно. – Ты снова нарисовал меня? - Я же обещал. - Ты грозился. Дьявол! - Тебе не нравится? - Не неси ерунды. Как может не нравиться то, что рисуешь ты? Помолчал еще пару мгновений и выдал с неловким смешком: - Ты так рисуешь, что я сейчас сам себя хочу. Однако… Сяо Чжань наклонил голову к плечу, показывая, что готов слушать. Ибо многозначительно поднял палец. - Принято считать, что великий Сяо Чжань – художник-реалист, - Ибо никак не отреагировал на ощутимый тычок под ребра, последовавший за термином «великий». – Все врут. Где тут реализм? Ибо потыкал пальцем в картину. - Что тебе не нравится? Неужели не похож? - Это не моя спина. На моей спине шрам. - Помнишь, си’аи, я говорил тебе, что он оскорбляет мое чувство прекрасного? – Сяо Чжань обхватил Ибо со спины, прижался, положив подбородок на плечо. – Твоя спина – это произведение искусства. Ничто не должно уродовать эту прекрасную спину. - Я не могу, - прошептал он, сквозь ткань рубашки губами нащупывая этот самый шрам, - исправить это в реальности, сцеловать его, убрать с тебя так, чтобы и следа не осталось… Но я могу создать иную реальность. Вот такую… От этого шепота, от этих слов у Ибо все волоски на теле встали дыбом. Что-то потянуло внутри, сладко и больно. Он передернул плечами, спасаясь от этого беспомощного ощущения, и постарался перевести все в шутку. - Нет, гэ, на реальность это никак не тянет. В реальности я лежал бы на этих простынях не один. Ты… Куда ты девал моего си’аи, моего Чжань-гэ? Мне одному в этой постели одиноко и холодно. М-м-м? Сяо Чжань коротко хохотнул, шутливо прихватил зубами мочку уха, боднул лбом между лопаток, оттолкнул от себя Ибо, одновременно жестко прихватывая его за запястье. - Пошли. - Куда ты меня тащишь, ты, маньяк?! - Пошли-пошли. Тебе понравится. Обещаю. - Ты уверен? Ибо вдруг сообразил, что Сяо Чжань тащит его по направлению к спальне. - Гм. Ну… наверное. Возможно. Сяо Чжань втащил его через порог, тут же закрыл ладонью глаза и развернул лицом к двери. - Не смотри. Скажу, когда будет можно. - Что за сюрприз приготовил мне мой гэгэ? - Заткнись. Сейчас увидишь. Ибо, покладисто стоя лицом к двери и даже закрыв глаза, услышал за спиной какой-то шорох, тихое ругательство, а потом ему разрешили повернуться. - О. Шаньдянь на черном шелковом покрывале смотрелся офигенно. Доберман лежал посреди кровати, вальяжно положив друг на друга передние лапы, и, казалось, улыбался, вывалив длинный красный язык. - Ты кроме своего обожаемого пса вообще больше ничего не замечаешь? – раздался из-за спины веселый, сочащийся сарказмом голос. – Глазки-то оторви от собаки. Ибо послушался. И охнул. И замер, рассматривая висевшую над изголовьем кровати картину. Все та же спальня. Все та же постель, застланная оливкового цвета простынями. То же окно. То же заглядывающее сквозь него утреннее солнце. Только тело на постели не одно. Два! Ибо был изображен так же, со спины. На его бедро была закинута нога. Смуглая, сухая, с четко очерченными икроножными мышцами, с изящной щиколоткой, мосластым коленом, которое Ибо так любил целовать. Ягодицы были напряжены, и не нужно было обладать слишком богатым воображением, чтобы понять, почему. Ибо вынужден был на секунду прикрыть глаза и глубоко вздохнуть, чтобы взять под контроль взбунтовавшееся либидо. Услышав довольный смешок Сяо Чжаня, не глядя двинул назад локтем, был вознагражден сдавленным «ох!». И снова уставился на картину. В квадрате света на его спине покоилась такая же смуглая рука с узкой длиннопалой кистью и тонким запястьем. Пальцы что есть силы впивались в кожу пониже лопаток, оставляя красноватые следы. Ибо слишком хорошо знал силу и настойчивость этих рук! Из-за его плеча виднелась откинутая назад голова. Длинная шея с заметным кадыком и напряженными, словно в мучительном стоне, жилами. Контур скульптурной челюсти. Голова откинута, рта почти не видно, но Ибо знал, что нижняя губа сейчас закушена так, что еще чуть-чуть и пойдет кровь. Сяо Чжань бывал ненасытен в любви. Умел отдаваться так безоглядно, что у Ибо мгновенно сносило крышу. Именно эта безоглядность, это абсолютное доверие были запечатлены на висевшей над их кроватью картине. Еще там были нарисованы спокойная, уверенная сила и всепоглощающее желание обладать. А так же готовность беречь и защищать. Даже ценой собственной жизни. У подножия кровати был нарисован страж этой любви - громадный, черный, лоснящийся пес. Его стоявшие торчком длинные уши словно бы обрамляли сплетенные на простынях тела, а глаза цвета темного янтаря смотрели с полотна с уверенным, холодным предупреждением. - Охуеть, - выдохнул Ибо, оторвав, наконец, взгляд от рисунка. – Когда тебя уволят из Академии, сможешь зарабатывать на жизнь эротическими картинками. Гарантирую – будешь востребован! Сяо Чжань еще раз двинул его по ребрам, потом обхватил поперек и уронил на кровать, спугнув развалившегося там добермана. - Шаньдянь, вон! Пес соскочил на пол, укоризненно взглянул на своих человеков и покладисто потрусил к двери. Лег поперек прохода и уставился в темноту коридора. Его дело жизни – охранять. ________________________________________ 闪电 (Shǎndiàn) - молния Гушань – самый большой остров на озере Си Ху, название переводится как «Гора одиночества» Гайвань – специальная чашка с крышкой, используемая в китайской чайной церемонии. Исинь – специальный чайник из фиолетовой глины, так же используемый в чайной церемонии 喜爱 (Xǐ'ài) – любимый