It's possible I've lost my mind.

Всеми привычное и обыденное, но в то же время такое таинственное и неизведанное. Что это? Просто ли голубое пятно на карте, или же клад бесценных сокровищ, так красочно описываемых в романах и книгах? Бескрайнее, лазурное, оно без труда притягивает взгляд и манит, чарует, будто заколдовывая сознание любого, кто отважится погрузить взгляд в его тёмные воды. У причала была привязана одинокая деревянная лодочка. Волны плавно ударялись о её борта, недовольно пытаясь перевернуть кормой вниз, а холодный сухой ветер подгонял их, будто пастух, следящий за своими непослушными овцами. Было туманно. Громкие звуки проснувшегося города не могли добраться до этого места. Белая пелена застилала собой весь морской простор, очерчивая непроглядный контур вокруг одинокого хрупкого силуэта у причала. В голове невольно всплывали очертания картин известных художников, центром иллюстраций которых являлось море во всей своей неописуемой красе. Мазок за мазком, кисти творца вырисовывали набегающие и пенящиеся волны, которые замирали на холсте в одном неприступном и гордом положении. Представить трудно, сколько усилий требовалось для совершения такой невероятной работы. Кара, хоть никогда особо и не интересовалась живописью, нет нет да поражалась этими замысловатыми витками волн, этой проработанностью и кропотливой работой над деталями, этим настроением и атмосферой картины, которые вызывали бурлящий вулкан эмоций внутри. Себя она сравнивала с одиноким странником, шедшем вдоль береговой линии в понуром ожидании чуда, которое, она знала, не случится с ней никогда. Взгляд, наполненный отчаянной мольбой, бегал по залитой серебристым лунным светом морской грани воды и небес, слившихся воедино в яростной страсти, но не находил спасения, а только тонул ещё глубже и всё сильнее, сильнее заставлял её заглушить боль, беспрестанно рвавшуюся наружу. Так трудно иногда найти точку опоры, когда секундная точка падения превращается в бесконечную линию полёта... – Тут холодно. Только теперь она услышала печальный и глухой перебор влажных камней под чужими ногами. Кара стояла, вперев пустой взгляд в бескрайний простор белоснежного одеяла тумана, а волосы её задумчиво перебирал морской бриз. Внезапно голос сзади послышался около её уха, что заставило тело вздрогнуть, а ладони непроизвольно сжаться. – Ты замерзнешь. От зрелища перед собой и захватывающего дух чувства собственной беспомощности хотелось кричать. Волны вновь громко ударялись о бортик лодки, и она опасно качалась, раз за разом черпая всё больше воды. Слова превращались в птиц, далёких, недосягаемых, вылетающих из головы по щелчку пальцев навстречу тёплому свету солнца, скрытому за защитным слоем облаков. Взгляд всё ещё искал этот родной, желанный огонёк надежды, который спас бы их от неминуемого шторма и закрыл бы от клинка скалившейся смерти. Но море, настоящее море, то самое, о котором она мечтала с самого детства, скрылось за чёрной пеленой сумрака, а пропасть в душе настойчиво мешала глотнуть свежего воздуха. – Мне не холодно, – будто на автомате сказала она голосом, совершенно отличным от её настоящего. Короткая куртка давно перестала согревать женское тело. Спустя секунду Кара ощутила чужие и одновременно родные ладони на своих плечах, притянувшие её чуть ближе к себе. – Тогда почему ты дрожишь? – сквозь ветер донёсся вкрадчивый шёпот, слышимый, наверное, аж на той стороне берега. Девушка замерла в томительном ожидании, чувствуя, как опаляет мочку уха тёплое дыхание, но сразу же сорвала оковы блаженного оцепенения и подалась вперёд, нехотя освобождая свои плечи от этих обжигающих даже сквозь ткань куртки рук. "Не надо" – твердило всё её существо одним своим видом, и Коннор слегка заторможенней обычного убрал руки в карманы тёмных джинс, склонив голову. В душе зародилось неприятное предчувствие, цепкими и холодными лапами сжавшее его сердце. – Шторм уже должен был пройти, – он решился на попытку перевести разговор в другое русло, – Сразу после утреннего тумана. Наверное, циклон задержался немного дольше обычного. – говорить приходилось громче, так как непослушный ветер всё норовил унести его слова далеко за горизонт. Но Кара всё равно молчала, даже больше уже не всматриваясь в молочную пелену, и это точило камень его терпения не хуже, чем прибрежные волны, шумно разбивавшиеся о гранитные скалы и набегавшие снова. – К полудню... Замолкнул. Его всё равно никто не слушал. Взгляд карих глаз прошёлся по каменистому берегу. По водорослям, лежавшим на булыжниках, по едва заметным отблескам тёмных волн, по одинокому силуэту, стоявшему у самой воды, а затем наткнулся на раскрытую тетрадку, листы которой были придавлены двумя камнями, а ещё исписаны так, что Коннор задумался, не его ли девушка писала все эти слова, пока он тревожно пытался заснуть дома. Хотя вряд ли её можно было назвать "его девушкой". Возможно, раньше – да, но теперь уж точно нет. Всё было кончено. Кара вступит в другую жизнь, с другими людьми и совершенно другими порядками. Подумать только – он хмыкнул – она наконец найдет свою цель. Своё предназначение, свою внутреннюю стрелку компаса, своё место в этом огромном, бескрайнем и полном новшеств мире. И он считал это потрясающим, в то время как она, глупышка, считала это самым большим горем, которое только могло с ней случится. Ветер подул сильнее, отчего камни на тетрадке опасливо покачнулись: Коннор присел на корточки и убрал их с поверхности листа. Оглянулся – хрупкий силуэт всё так же неизменно стоял у чёрной воды. Вздохнув, поднялся, отряхнул дневник, пробежался взглядом по тексту – вовсе не вчитываясь в строки, а внимательно наблюдая за витиеватым почерком своей возлюбленной – пролистнул пару записей, бережно проводя пальцами по жёлтым страницам, и хотел уже было закрыть тетрадку, но шаловливый ветер вдруг одним резким порывом схлопнул листы, а одинокий квадратик бумаги печально опустился на землю. Когда Коннор поднял его, то обомлел: весело улыбавшийся юноша с кудрявыми волосами смотрел на него с поверхности листа, скрестив руки на груди и оперевшись о стену. В его взгляде сквозила задорность, но в то же время неуловимая, едва ощутимая сердцем печаль. Рисунок вызывал смешанные чувства. Однако та любовь, с которой проводилась каждая чёрточка и каждая линия карандаша, была ясна и чиста, как тонкая грань алмаза. Почему-то стало больно. Тоскливо, одиноко, грустно, хотя причиной этому явно служил не набросок. Коннор почувствовал её взгляд на себе почти сразу же. Виновато закусив губу, вложил рисунок обратно, убитым голосом проговаривая: – Прости. Я знаю, ты не любишь, когда кто-то берёт твои вещи без спроса. Неправильно. Это было неправильно. Она просто приехала сюда, чтобы найти вдохновение, а в итоге нашла тяжёлые оковы, которые теперь натянулись и безжалостно сдавили конечности. – Ты красивый, когда улыбаешься. – шум ветра исчез, словно никогда не существовал, и оставил после себя только бархатный, наконец узнаваемый голос. – Поэтому я не удержалась. Это... Должно было напоминать мне о тебе, когда я буду в Лондоне, – Кара отвернулась. Он был единственной причиной, по которой волны казались для неё больше, чем были на самом деле. Усмешка. Грустная, без тени улыбки. – Но теперь я поняла, что вообще всё будет напоминать мне о тебе. "Закрыв глаза, можно услышать мерное биение своего сердца. Но если ты влюблён, то биение будет либо чересчур частым, либо несуществующим." Коннор прочёл эти слова из её книги. Слишком поздно он осознал, что оказался виною, по которой девушка написала вдохновенные строки. – Мне казалось, мой нос немного прямее... – медленным тоном произнёс он, слегка нахмурив густые брови. Тонкая линия тумана начинала отступать по мере того, как раздавался громкий девичий смех.

***

Держать чью-то руку в своей, независимо от обстоятельств – это что-то очень личное и сокровенное, будто секрет, который при одном только упоминании в голове вызывает у тебя не то жар, не то озноб. Всё это как-то сталкивается между собой, смешивается, сливается воедино, образуя совершенно новые ощущения. Они могут показаться странными, непонятными, кого-то даже могут испугать: но эти чувства – это именно то, что заставляет поэтов писать новые произведения, а художников – новые картины, содержащие в себе тонну трудов и стараний, иногда длящихся не один десяток лет. Так странно. Всего лишь одно касание, одно прикосновение – но столько значимости... У Коннора давно уже не было желания трогать чьи-то руки или кожу без разрешения или предупреждения. Это казалось для него чужим, непривычным. Ведь существовал его воздух, его личное пространство, его границы, нарушать которые было запрещено. Но Кара была исключением. Таким вот блондинистым исключением, которого он хотел касаться каждую секунду. – Погоди, ты серьезно не знаешь, что такое глинтвейн? К полудню, как и ожидалось, ветер действительно стих, свинцовые тучи растворились как по волшебству, а яркое солнце игриво освещало каждый закоулочек города. Повсюду толпились люди, слышались бесконечные разговоры и болтовня. Голубое небо, покрытое кудрявыми облаками, простиралось далеко ввысь. – Не имею понятия. – просто отвечал он, позволяя пальцам пройтись по гладкой коже ладони. Когда держишь чью-то руку – это просто касание, обычное, ничем не примечательное. Будто дотрагиваешься до предмета, настолько неживым это казалось. – Здесь, на западном побережье, этот напиток, скорее, вызовет только недовольство – ведь по твоим рассказам он подаётся горячим. Кара на мгновение замолкнула. Задумчивое лицо её было не менее привлекательно, чем раздраженное. Однако Коннор вдруг заметил мужчину, шедшего ей навстречу и совершенно не смотревшего, куда он идёт. Времени на раздумия не оставалось вовсе. За секунду до столкновения шатен притянул девушку к себе за талию, ловко лавируя между скоплением людей. Она вскрикнула – Коннор рассмеялся. – Только не так громко, пожалуйста. А то вместо того, чтобы исправлять твоё непутевое зрение, придётся исправлять мой идеальный слух. Лёгкая ладонь шутливо толкнула его в грудь, и внутри опять возник новый взрыв. От прикосновения Кары он вовсе не чувствовал, будто дотрагивался до предмета. Это было, скорее, совсем наоборот – ничего более живого Коннор ощутить никогда не мог. Спустя несколько минут прогулки они решили остановиться в ближайшем кафе на главной улице: как оказалось, парень был ужасно голоден.

***

– Ты уже написала в "Таймс"? Эти ребята, кажется, очень в тебе заинтересованы. Это оказалось ухоженное место с расставленными круглыми столиками по бокам, барной стойкой и широким балкончиком с видом на морскую даль. Кафе пользовалось популярностью: множество молодых людей беседовали и трапезничали за столиками по мере того, как наслаждались атмосферой уюта и домашней кухней. Им здесь тоже понравилось, а Коннор даже заявил, что здесь готовили лучшие блинчики во всей Америке, после чего предложил ей заказать порцию, но Кара вежливо отказалась. От возникшего ещё с утра волнения у неё кусок в горло не лез. – Да... Отправила своё резюме телеграммой. Ответа пока не было, но гадать ещё слишком рано, – она сдержанно улыбнулась. – Я же не известный писатель, работы которого миллионным тиражом распространяются по всей планете. Каре казалось это немыслимым. Чтобы её, да заметил сам "Таймс"? Реальность блеснула подобием иллюзии. Она будто жила на странице детской сказки, в которой все главные герои осуществляли свои мечты, а затем жили вместе долго и счастливо, в сладостном упоении наслаждаясь жизнью. Она грустно приподняла уголок губ. Только вот в этой сказке не было никакого "долго и счастливо". – Да, но у тебя есть талант и желание приподнести этому миру что-то новое, – откусывая долгожданный блинчик с медом, возразил парень. – А по-моему, это – самое главное в работе писателя. Нынешние книги, полагаю, кишат обыденностью и невзрачностью сюжетов. В твоих же рассказах можно найти целый мир. Проработанный, хорошо слаженный и устроенный, а главное – цепляющий взгляд и заставляющий читателя перевернуть следующую страницу, чтобы узнать, что будет дальше. Удивлённый взгляд платиновых глаз задержался на его лице: Коннор в отступающем жесте поднял руки вверх. – Да-да, я говорил, что не люблю читать, всё верно. Но незадолго перед твоим отъездом я вдруг внезапно осознал, что просто обязан был прочитать хоть один твой рассказ. Начинающему писателю не помешает немного критики, ты так не думаешь? На сердце вдруг ощутимо потеплело. Подумать только, он – человек, который за всю свою жизнь едва ли прочёл полностью хоть одну книгу из классики – сейчас сидел напротив неё и с упоением твердил, что у неё есть писательский талант, потому что он читал книгу, которую она написала. Действительно читал. И этот факт селил в израненной душе надежду, ту самую, которую Кара тщетно пыталась найти в хмурых отблесках волн. Она хотела уже сказать, чтобы он практиковал это своё внезапное желание читать книги гораздо почаще, как вдруг вскрикнула: – Коннор! Пока парень держал свои руки над столом с поднятыми ладонями и несчастным блинчиком, тонкая струйка мёда, которым он обмакнул его, незаметно пролилась на тёмные штаны. Шатен поспешно убрал его обратно на тарелку, однако дело это не исправило – на его коленях теперь смело можно было разводить пчелиную пасеку. – Чёрт... – виноватая улыбка показалась на его лице. – Я полный идиот. Девушка тут же встала и спешно подошла к барной стойке, пока Коннор тщетно пытался оттереть расползшееся пятно сухой салфеткой. Через пару секунд к столику снова вернулась она – на этот раз с мокрой тряпкой в руках. – Да ладно, я бы и так... – запротестовал парень, однако Кара бездумно положила свою ладонь на широкое плечо и мягкими движениями начала оттирать несчастное пятно с его брюк. Стыд накрыл своей волной с головой. Коннору была приятна эта забота, однако он был уже далеко не ребёнком. Его рука перехватила её тонкую кисть. – Кара, мне не шесть лет. – А у меня складывается такое ощущение, что именно шесть, – слегка недовольным тоном произнесла она, всё же передавая тряпку ему и отстраняясь. Воздух без её присутствия рядом стал каким-то совершенно другим. Боковым зрением он словил изумлённые и слегка насмешливые взгляды посетителей. Кара, как оказалось, тоже их заметила, но, в отличие от безразличного парня, её лицо на миг приобрело бордовый оттенок. – Так вот, насчёт "Таймс"... – хотела уже продолжить девушка, пытаясь разогнать неуютную атмосферу, но шатен вдруг перебил её. – Ты действительно этого хочешь? – спросил он неожиданно тихим и серьёзным голосом. Кара на миг застопорилась. Лицо её тут же потеряло свои живые краски, и Коннор сразу пожалел о том, что спросил так прямо. – Да, но... С тобой я хочу остаться больше, – честно ответил её понурый голос, пока сама девушка задержала взгляд на своих сложенных руках. Иногда ей казалось, что он её ненавидел. Этот пронзительный взор ясных карих глаз внушал ей своё полное своеволие и самовластие. Коннор положил тряпку на угол стола, оттряхнул брюки, вытер руки салфеткой. Слой радости и удовольствия снова сменился пятном боли и страданий. Он хотел уже посмотреть на неё, чтобы сказать, что они, наверное, теперь больше никто друг другу – просто хорошие знакомые и друзья, а не охваченные страстью влюблённые идиоты, однако ненароком взгляд его упал на тонкие пальцы. Женственные, изящные пальцы. Они были божественны в своей простоте и совершенстве. Слегка длиннее, чем обычные, но это нисколько не отталкивало, и даже притягивало. Коннор потянулся к ним, после чего аккуратно взял в свои руки и, бросив красноречивый взгляд на её губы, чуть сжал челюсти, понимая, насколько бессилен перед этим очарованием. Аккуратный контур ногтей, покрытых гладким бесцветным лаком, мягкие подушечки пальцев, прикосновение которых напоминало касание к лепестку молодой розы, едва заметные линии сгиба на хрупких ладонях. Кара больше ничего не говорила – оно ей и не надо было – а только завороженно смотрела на его лицо, в то время как Коннор собственническим взглядом рассматривал каждый сантиметр её рук. Она знала, что будет дальше. – Коннор, – как можно тише прошептала она, стараясь сохранять здравый рассудок, – Не делай этого со мной. – Я уже сделал. – Погоди... – судорожный вздох, сорвавшийся с её губ, словно послужил катализатором для бурного протекания дальнейшей химической реакции. Чувствуя холодные губы на своей коже, Кара на вряд-ли смогла бы уже остановить его. – Коннор... Поцелуй оставил после себя подобие ожога. Девушка с силой сжала губы, чтобы не позволить себе ни одного лишнего звука. Они всё-таки в заведении с посторонними людьми, с усердием внимал ей голос разума, но Коннор... Коннор словно никого в округе не замечал, кроме неё и её рук. Мужские губы снова поцеловали плавный изгиб ладони, после чего, опалив дыханием гладкую кожу, скользнули в сторону и перешли к тонким связкам на тыльной стороне ладони. Всё вокруг будто плыло без ведомой на то причины. Коннор был сосредоточен настолько, что казалось, словно эти пальцы для него – целый мир. Мир, в котором правили нежность и любовь, а не высокомерие и тщеславие. Затем он перебирал их, долго и чувственно прижимаясь щекой к тонкой коже; гладил точными, массирующими движениями больших пальцев, ни на секунду не открывая глаз; и в конечном итоге вновь принимался дарить её ладоням свои влажные поцелуи, а Кара уже не могла это терпеть. Её сердце колотилось в груди настолько сильно и громко, что, наверное, в один момент просто не выдержало бы и резко остановилось от бессилия перед этими глазами цвета топлёного шоколада. Боль смешалась в один опьяняющий коктейль с сожалением и страстью. Как же это было чертовски несправедливо. – Хватит. Попросила она надломленным голосом. Коннор через пелену сладкой неги всё же ощутил больной хлыст этого запрета. Отстранился, но лишь слегка, нехотя, будто всё ещё думал, что между ними не возникла беспроглядная пропасть. – Ты как-то сказала, что я не могу держать весь мир в своих руках, – его ноги под столом нашли её и слегка сжали. Девушка не имела ни малейшего понятия о том, как можно было избавиться от навязчивого ощущения, которое без конца твердило ей, что он до сих пор на что-то надеялся. Но разве она не делала то же самое прямо сейчас? – Это было в нашу первую встречу. Ты утверждала, что я слишком эгоистичен и нахален. И знаешь, я думаю, что в какой-то степени ты была права. – снова поцелуй. – Однако нельзя не признать, Кара Уильямс, что в тот день ты жестоко ошиблась. Её лицо отразило всю палитру чувств внутри, мимика которого была понятна только ему одному на всём белом свете. Хотелось разрыдаться. Будь проклят Коннор Андерсон. Он и его романтичные словечки, которые его нехитрая натура понабрала из дурацких фильмов. Молчание. У неё – подавленное, у него – ожидающее. Коннор всё смотрел на неё, заглядывая в самые укромные уголки души, хорошо спрятанные от посторонних взглядов, но понятней всё равно не становилось ни на сколько. – Что ты хочешь, чтобы я ответила? На его скулах заиграли желваки, а взор стал жестче, как будто желая сжать её хрупкое тело под своим давлением. Мужские пальцы на мгновение проделали этот опыт с её ладонями: девушка дёрнулась от внезапности, пытаясь удержаться от произношения умоляющего "мне больно". – Ничего, – неожиданно выдал Коннор, отпустил её руки и колени, откинувшись на спинку дивана. – Делай что хочешь. Это добило её. Нанесло жёсткий, точный удар прямо в грудную клетку, лишив возможности дышать, сглотнуть противный ком в горле. Держать себя в руках становилось задачей, совпадающей по уровню сложности со спокойствием духа во время штормового предупреждения. Мерзавец. Откровенный мерзавец. – По-твоему, это моя вина? – голос старался быть уверенным, твёрдым, даже немного озлобленным, но по итогу вышел до боли в груди жалким. – Я не говорил, что кто-то из нас виноват. На душе стало паршиво. Обида ядовитым пятном расползлась внутри, заполняя собой всё вокруг. Кара импульсивно взяла в руки лежащую сумочку, накинула её на плечо и, благополучно уклонившись от собиравшейся схватить её за кисть мужской руки, встала из-за стола. Мир в одну минуту потерял все свои яркие и неповторимые краски. – Кара! Быстрый стук каблуков по деревянным доскам, противный скрип открывшейся двери, очередной оклик, оставшийся без ответа – и она оказалась на залитой солнцем улице. Сердце разрывалось от компульсивного ритма, эмоции захлёстывали с головой, но она просто вытерла тыльной стороной ладони едва прокатившуюся по щеке слезу и пошла вперёд быстрым шагом. Подальше от кафе. Подальше от него. Через несколько секунд на оголённое плечо легла мужская рука – девушка грубо смахнула её с себя. – Не трогай меня! Но Коннор перехватил вторую её руку и притянул хрупкое тело к себе одним жадным рывком. Она хотела оттолкнуть его от себя, сказать, насколько ей было больно и насколько она жалела о том, что вообще его встретила, накричать, дать звонкую пощёчину, а затем уйти и больше никогда не слышать его голос, не видеть его скалящуюся ухмылку, не замечать знакомый силуэт, мельком возникавший из неоткуда. Не писать, не звонить, не давать своему внутреннему демону хоть малейшего повода позлорадствовать, быть гордой, быть выше этого, быть Карой Уильямс – вот, что нужно было ей сделать в этот момент. Однако власть чувств над ней всегда была верховна и неоспорима. Сколько бы она не билась, сколько бы не клялась, сколько бы не давала самой себе ложные надежды на силу и независимость... Она никак не могла разорвать эту связь, которая теперь, спустя некоторое время, казалась для неё вовсе божественной, а сковывающей любые движения и давящей на горло. Подобной петле. Их лица находились в миллиметре друг от друга. Коннор был в ярости, но в то же время она четко видела едва заметные отблески в глазах напротив. Что это? Неужели слёзы? – Ты действительно хочешь именно этого, Кара? – его глубокий голос раздался чересчур близко. Она на мгновение содрогнулась. – Хочешь угробить свою жизнь? Хочешь провести её с бестолковым пареньком из провинциального городишки, который в жизни-то своей не выбирался никуда за его пределы? Неужели ты настолько- – Ты – не бестолковый паренек, ясно? – неожиданно громко прозвучали её слова, а сама девушка со скрипом сжала зубы. Коннор застопорился всего на долю секунды, но этого вполне хватило для того, чтобы она набралась достаточно смелости: – Не смей вести себя так. Я же знаю, что ты не такой. – она сглотнула. – Неужели ты настолько хочешь казаться мудаком на нашей последней встрече? – Я хочу, чтобы ты забыла о том, что эта наша последняя встреча. Так будет легче. Ошеломленный, но в то же время бесконечно тоскливый взгляд застыл на её руках. Парень отпустил её. Палящее солнце нещадно жгло тёмную макушку. – Легче для кого? Для тебя? – Кара саркастично хмыкнула. – Как я могу перестать думать о том, Коннор, что через несколько часов смогу увидеть тебя лишь в последний раз? Голос разума бился в истерике. Она никогда его не слушала. Хотя он почти всегда был прав. Кара сжала губы, отвернулась. Как оказалось, они стояли на проезжей части, где вокруг них недовольно сигналили водители стоявших автомобилей. Наконец опомнившись, девушка спешно перешла на тротуар. Её примеру медленно последовал шатен. – Математика. Она обернулась. – Что? – Простая математика. – как ни в чём не бывало проговорил Коннор, пожав плечами. Только едва дрожавшие колени выдавали бушевавший внутри шторм чувств. – Это просто порыв, Кара. Такое бывает. Та нахмурилась. – О чём ты вообще?... – Послушай меня, – он осторожно докоснулся до её плеча, боясь очередного всплеска недовольства со стороны девушки из-за этого жеста. Но та застыла, глядя из под растрепанной челки на его лицо. – Это ведь не будет длится вечно. Все эти поцелуи, касания, желанные взгляды... Любовь проходит, пролетает, словно безразличная птица, парящая над двумя людьми, которые сглупили и решили поймать её, – Коннор покачал головой. – Сначала она ластится, нежно обхватывая своими крыльями и трясь головой о сердца влюбленных. Но затем она нещадно расцарапывает все внутренности человека до костей, оставляя лишь неутолимую боль. Забирая все жизненные цели и желания реализовать свои таланты. Никогда не ведись на её очарование, Кара Уильямс. Никогда. Но Кара взглянула на это обеспокоенное лицо, на эти маленькие родинки, на эти кудрявые волосы цвета тёмного апатита, и всё никак не смогла взять в толк: действительно ли она поступала правильно, прогоняя эту самую птицу самым беспощадным образом? Его рука обхватила её пальцы. Коннор вздохнул, то ли с тоской, то ли с облегчением. – Идём. – улыбнулся он, но улыбка вышла какой-то вымученной. – Не хочу, чтобы этот день запомнился тебе, как самый несчастный. Но таким он всё равно и останется, подумала девушка, опуская взгляд. Мужские пальцы осторожно провели нежную линию по её лбу, смахивая мешавшие кончики волос.

***

– Точно не хочешь поехать с ней? – басистым голосом спросил мужчина, складывая руки на груди. Коннор не любил этот жест, и ещё больше ему не нравилась какая-то странная предвзятость к произошедшим действиям, буквально парившая в воздухе. Опершись о дверцу шкафа, шатен продолжал стоять в одних джинсах по пояс, склонив голову вниз. Кудри вновь растрепались. – Мы это уже обсуждали, пап. – проговорил, не поднимая взгляда. Его раздражал чересчур большой интерес отца к этой ситуации. – Да, но... Может, я мог бы чем-то помочь... Младший Андерсон показательно громко хлопнул дверью шкафа, чуть не сорвав ту с петель, чтобы уже через секунду открыть другую. Почему все в этом мире просто не могут заткнуть свои гребаные рты. Хотя бы на минуту. На жалкую минуту. Хэнк, слегка нахмурив брови, промолчал. Тишина затягивалась. Наконец, парень произнес не без скрытой дрожи в голосе: – Я не могу сделать этого. Здесь мой дом, моя семья, мои родные места и любимые друзья. Если я уеду отсюда... – Коннор обернулся. Неуловимая печаль застыла в глазах цвета свежевспаханной земли. – То потеряю себя. "А если уедет она, разве не произойдёт то же самое?" Отец долгим изучающим взглядом рассматривал его лицо, излучавшее совершенную искренность. – Я видел, как она смотрит на тебя, Коннор, – тот ощутил, как глубокая давящая бездна начала разрастаться где-то внутри. – И если я еще более-менее уверен в том, что для тебя боль этого расставания через несколько недель притупится, то она... – грустная усмешка скользнула на сухих губах. – Она помешана на тебе. Любит до хруста в костях. Бедная девочка... Коннор закрыл глаза. Сжал губы. "В руках, держи себя в руках." – твердит сознание. Он не посмеет позволить ей сожалеть об этом. Он всё делает правильно. – Одолжишь мне свою рубашку? – беспристрастным тоном спросил он, открыв глаза. Это будет больно, но они должны через это пройти.

***

– Здесь красиво. Бесконечная даль степей простиралась до самой границы с небом. Легкие перистые облака медленно плыли по небу, изредка закрывая своей тенью мягко светящее солнце. Сначала они прошли вдоль окраины городских поселений, которые составляли собой небольшие коттеджи зажиточных горожан, а также маленьких домиков с аккуратно выстреженной травой и неглубокими прудиками возле дорожек. У Кары заискрились глаза от увиденной красоты. "Неплохо было бы жить в одном из таких." – пролетело у неё в мыслях, когда взгляд зацепился за ухоженный садик очередного невысокого домишки. – Да, но я бы не горел желанием ухаживать за курами, коровами и прочим хозяйством. – честно ответил Коннор, глядя на неё. Ветер трепал лохматые, очаровательно кудрявые волосы. Шедших им навстречу людей было немного. – Разве у вас с Хэнком никогда не было за кем ухаживать? – изумилась его спутница. Девушке казалось, будто он был достаточно опытен в такого рода вещах, хоть и проживал в городе, не очень располагая к жизни в сельской местности. – Ну, если не брать в расчет одну голубоглазую блондинку, которая вечно попадает в неприятности, то нет, совсем не было. – задорная улыбка скользнула на его губах. Кара картинно закатила глаза. И вовсе она не попадала в неприятности, разве что иногда... Они пошли дальше. Домишки с прудиками исчезли, им на смену неожиданно пришёл светлый и ласковый лес. Шум листвы приносил с собой некоторого рода успокоение. Кара неловко перешагивала через корни могучих деревьев, изо всех сил стараясь не споткнуться. Впрочем, она каким-то шестым чувством всё время ощущала настороженный взгляд парня на себе. А ещё чуть отведенную за её спину руку. Чувствовать себя ребенком, за которым безотрывно следят, было максимально постыдно. Но до боли приятно. Спустя полчаса ходьбы они решили передохнуть. Коннор оперся спиной о высокий ствол дерева, шумно вдыхая свежий воздух. Девушка осторожно расположилась на близлежащем бревне, заведя руки за спину и положа их на грязноватую бурую поверхность. – Не понимаю, как некоторые люди могут годами жить в городе, никогда не бывая на природе. Вопрос явно не относился к ней или вообще являлся обращением к чему-либо конкретному, однако перед Карой тут же всплыли узкие улочки Лондона вместе с высотными зданиями и автомобилями. Стало как-то не по себе. – Кому-то хорошо и среди шумного города. – пожала плечами блондинка, после чего достала из сумочки блокнот с простым карандашом. Коннор тем временем сложил руки на груди, прикрыв задумчивые глаза. – Странные люди. – Да все мы странные, – улыбнулась она, внимательно рассматривая парня перед собой. Может, в этот раз получится лучше. Главное – правильно рассчитать пропорции. – Это почему же? – возразил тот, слегка хмуря брови. Ох, эта мимика. Кара готова была отдать свои последние деньги для того, чтобы иметь возможность наблюдать за ней всю оставшуюся жизнь. – Ну, посуди сам, – карандаш привычно затанцевал на бумаге, вырисовывая очертания линий. – Все люди по-своему уникальны. В каждом из них кроются свои таланты и формы мыслей. Любой человек индивидуален. Нельзя ведь косить всех под одну гребенку, верно? А странность – качество, которое присуще организму, резко отличающемуся на фоне остальных какими-то непривычными чертами характера, – девушка слегка склонила голову вбок. Набросок получался очень даже неплохим. Наверное, этому поспособствовало появившееся хорошее настроение. В любом случае, Каре нравилось то, как плавно протекал процесс работы. – И таким образом, из всего вышесказанного можно сделать вывод о том, что... Она подняла взгляд. Коннор, очевидно, не слушал её, словно находясь в некой прострации. Лицо его приобрело спокойные, плавные очертания. Жадно ловя каждую протекавшую секунду, девушка поспешила добавить рисунку больше округлых линий и медленно перетекающих изгибов. По прошествии нескольких минут Кара отложила блокнот в сторону, всё никак не переставая разглядывать сделанный наспех набросок, словно в нём она видела целую вселенную. Рисунок получился нежным и открытым. Своим спокойствием он внушал надежду. Девушка закрыла глаза. ...Так хорошо. Она бы с удовольствием осталась сидеть здесь всю оставшуюся вечность. – И снова мой нос превратился в картофелину... – Кара открыла глаза. Боковым зрением она увидела всё те же сложенные на груди руки. Парень стоял к ней ближе, чем тому позволяли личные границы. – Нет, ну правда, давай я сам его, что-ли, нарисую. Она с вызовом подняла подбородок, заглядывая ему в лицо. – Давай. – неожиданно с решительностью сказала Кара, но фраза эта, казалось, относилась вовсе не к рисунку. Взгляд серых глаз кипел и сверкал одновременно. Девушка слегка закусила губу, выразительно глядя куда-то вниз. Нет. Просто так она не уедет. Она ведь должна, должна помучать и себя, и его. Она ведь та сама Кара Уильямс, которая любит попадать в неприятности, верно? Так почему бы ей не создать эту самую неприятность прямо сейчас. Коннора её поведение позабавило. – Я сделала что-то смешное? – Что? Нет... Нет, конечно нет. Он позволил своим пальцам пройтись по тонкой линии подбородка и поднять его вверх. Их взгляды наконец встретились. Господи Иисусе, если бы ты только знал, как он хотел её. Хотел заткнуть одним бесконечно страстным поцелуем, хотел снять это легкое платье, хотел вдавить её руку в спинку кровати и всё слушать, слушать с упоением каждый нежный стон, каждый вдох и выдох, каждое грязное слово и каждый раз, когда она бы произносила его имя. Если бы у них было ещё парочка таких ночей, если бы им только дали ещё немного времени, если бы Коннор не был таким упрямцем и позволил бы течению судьбы своевольно отнести его на берег другого океана... Но он убрал руку. Чудес не случается. Никогда. – Полагаю, я не очень хороший художник. – тихо проговорил Андерсон, отведя взгляд и подавая девушке руку для того, чтобы та встала. Ветер злостным порывом задул ему в лицо.

***

Снова вернулись степи. Их ровная и одновременно волнистая гладь. Дорога, по которой они шли, была усыпана мелкими камушками, и идти стало более-менее удобней. Коннор вновь держал её за руку, и девушка чувствовала незримую силу, исходящую от крепких пальцев. Она посмотрела на него, затем вздохнула. В голове снова возникли вдохновенные мысли. – Тебе идёт. – улыбнулась Кара, намекая на по-летнему легкий образ парня, состоявший из ситцевой рубашки не по размеру, но идеально смотревшейся на нём, а также светлых брюк и кроссовок. Тот усмехнулся в ответ. Она это уже говорила. – Идёт быть счастливым? – блондинка помолчала, затем пожала плечами. – Каждому человеку идёт быть счастливым. – с резоном заметила она, поднимая брови. Где-то высоко в небе гаркнула птица. Подняв взгляд, стало ясно, что это был степной орёл. Могучий и неприкосновенный, он решительно разрезал гладь неба остриём крыльев. – Тебе особенно, – вдруг подметил Коннор, на что та решила промолчать. Тишина длилась минуту. – Не хочешь присесть? – Куда же? – удивилась девушка. В округе не виднелось ни единой лавочки или места для отдыха. Только справа можно было различить горизонт лазурного моря. Он раскидисто провёл рукой от берега до степи. Улыбнулся. – Да прямо здесь.

***

– Чем ты займешься, когда приедешь туда? Они всё же выбрали подходящее место и расположились на небольшом холмике у огромного высокого дуба. Сели прямо на траву: никто из них этому не возражал. Здесь было немного ветреннее, чем в низовьях, у моря, но порывы ветра доставляли одно лишь удовольствие. Солнце временами скрывалось за облаками, однако те вовсе не пытались закрыть собою всё чисто-голубое небо. Кара вздохнула. Тёплое спокойствие разлилось по телу, будто нежные волны искристого, словно шампанское, моря. – Чем я займусь? – повторила она, посмотрев на шатена. Тот, казалось, ни на миг не отводил от неё задумчивый взгляд. – Что ж, думаю, в первую очередь мне стоит купить жилье. Снимать квартиру очень затратно, однако в первое время это будет единственный вариант, – девушка уже давно прикинула в уме, во сколько ей могла обойтись квартира в столице Британской империи. И хоть перспектива была заманчива, а работа, которую ей предложили, более, чем высокооплачиваема, риск всё же был, и риск довольно высокий. – Затем я, наверное, продолжу работу над романом. Люди из "Таймс" с нетерпением ждут от меня вовсе не обычных зарисовок из газет, раз решились на такой отчаянный шаг, как пригласить кого-то работать к ним из другой страны. – Но это ведь хорошо. – рассуждал Коннор, закусив щёку. – Ответственность пугает, – она неопределенно мотнула головой. – И не только меня, я полагаю. Если их ожидания не оправдаются, то я останусь ни с чем, а их репутация среди других известных издательств может заметно пошатнуться. Придется наняться в какое-нибудь маленькое небогатое агентство, чтобы суметь хотя бы прокормить себя и не остаться без крыши над головой. Ветер, будто почувствовав перемену в голосе блондинки, сменил своё направление, и теперь задул в сторону моря. Кара была спокойна, только её серебристые глаза, быстро бегающие по поверхности шумного моря, выдавали страх, который она изо всех сил прятала под маской безразличия. – Кара, ты их не разочаруешь. – тихо, но чётко проговорил парень, и мягкий тон его едва ли не заглушили громкие крики чаек. – Откуда ты можешь знать? – она посмотрела на него, прекрасно зная, что никто на всём белом свете не мог видеть будущее, а уж тем более – Коннор Андерсон, однако почему-то глубокий твёрдый голос и та уверенность, с которой он говорил эти слова, убеждали её в лучшем исходе. Парень слегка пожал плечами, тоже посмотрев на море, мол, просто знаю, и никакой в этом деле тайны вовсе нет. Стремясь отвлечься от встряхивающих сознание мыслей, Кара решила переключиться на более интересующую её тему. – Ну... – она лукаво улыбнулась, сцепив руки в замок и чуть наклонив голову набок. – А что будешь делать ты? Неужто начнешь ходить в литературный кружок после моего отъезда, да? Он рассмеялся. – Что ты, – запротестовал Коннор, чуть жмуря глаза, словно ребенок. – С меня книг довольно, – она постаралась не выдать своего разочарования на этих словах. – Наверное, я поступлю учиться в какой-нибудь колледж близлежащего города. Здесь нет ни одного нормального учебного заведения, а если я буду всю свою жизнь проводить, слоняясь по улицам без особого дела и помогая папе в быту, то, наверное, сойду с ума... Кара кивнула. Она очень хорошо его понимала. – И... Куда бы ты поступил, если бы у тебя была такая возможность? Он посмотрел на неё очень внимательно и отчасти серьезно. – По правде говоря, – начал он, слегка сжимая губы. – Я всегда мечтал стать детективом. Та не удержалась и прыснула. Парень недоуменным взглядом посмотрел в её веселые глаза. – Что? – Просто... – девушка вновь улыбнулась, показывая белоснежный ряд зубов. – Представлять тебя в шляпе и с тростью в руках было опрометчивой идеей. Она снова засмеялась, но Коннор картинно выгнул бровь и незаметно от неё придвинулся ближе. – Мадам, вы мыслите стереотипами, вы это знали? – Стереотипы – залог удачной шутки. – задорно парировала та, чувствуя небывалую легкость внутри. – И все же я бы хотел. Мне всегда казалось, будто это очень интересная профессия, – он говорил чистую правду. Еще с детства маленького Коннора увлекали книги про детективов и криминальные расследования. – Подумай только: вечные загадки, интригующие погони, громкие выстрелы и опасность на каждом углу... – ...А также наркоманы и алкоголики, только и жаждущие, чтобы всадить тебе ржавый нож в грудь по самую ручку. – саркастично продолжила за него девушка, заведя взгляд на небо. Андерсон шутливо закатил глаза. – Никакой с тобой романтики. – посетовал он, однако уже через секунду сам едва сдерживал улыбку. – Это почему же? – имитировала его медленный тон Кара, когда опустила голову вниз. Тот вдруг стал очень сосредоточенным, а взгляд карих глаз ненароком упал на её губы. – Мы с тобой, кажется, сейчас находимся в самом что ни на есть любовном романе, разве не так? Коннору подумалось, что это можно было назвать скорее трагедией, однако он больше ни о чем подумать не смог. Она вдруг оказалась очень близко к нему. Гладкие волосы игриво растрепал летний бриз, а контраст между яркой зеленой травой и золотистыми локонами заставлял парня затаить дыхание и вновь закусить щёку. Он не двигался, ни на один сантиметр, но где-то на задворках сознания появилась приятная мысль, что Кара сама придвинулась к нему немного ближе, чем следовало бы. – Да, наверное... – затуманенным голосом наконец ответил шатен, и вдруг ощутил её теплое дыхание на своих губах. Он положил свою руку ей на шею, закрыл глаза, и вдруг осознал, насколько сильно скучал по её касаниями. Мука разлуки, хоть и такой недолгой, вызывала в его душе огонь отчаяния и боли, стремившийся сжечь дотла весь юный организм. Коннор не знал, искренне не знал, как же он сможет прожить без её касаний дальше, если даже такой короткий срок расставания беспощадно рвал грудную клетку изнутри при одном лишь воспоминании о ней. Кара буквально нависала над ним, и парень почувствовал, как она положила свою хрупкую ладонь на его торс. Даже сквозь ткань рубашки внутренности словно выжигало от этого прикосновения. Она скользнула кончиком носа по его щеке, слегка – лишь слегка – дотронулась губами до его губ, не целуя, но порождая в Конноре чувство пульсирующей страсти, и властно провела рукой вниз по рельефной поверхности мышц, тонкими пальцами цепляясь за бряшку его ремня. – Пожалуйста, – он сглотнул. Рукой удержал её ладонь. – Не причиняй себе боль. Она выдохнула. – Не причиняй боль никому из нас. Кара закрыла глаза, закусила губу. Она всем сердцем ненавидела этот чертовски неправильный мир.

***

Песок был мягким. Теплым, нежным, отнюдь не обжигающим и даже в какой-то степени расслабляющим. Справа было море. Красивое, ни на что не похожее, особенно кристальное и прозрачное, будто покрытое тоненькой плёнкой волшебства. Ни следа от тех мрачных отблесков утра не осталось: теперь перед глазами расстилалась тихая и спокойная голубая гладь, внушавшая покой и умиротворение одним своим безмятежным видом. – Неплохо было бы искупаться, – блеснув глазами при свете вечернего солнца, поделился с ней своими мыслями Коннор. Она усмехнулась. – Верно, – согласилась, прежде чем нехотя отпустила его руку и подошла поближе к тихо набегающим на золотистый берег волнам. Вода была просто невероятно манящей, пускай и немного холодной. Ветер лениво скользил по ней, создавая шаловливые блики и игриво разбрасывая на лазурную поверхность длинную рябь. Девушка на секунду закрыла глаза, всеми силами пытаясь запомнить каждый запах, каждый звук, каждое мгновение, так стремительно пролетавшее мимо неё, будто тот самый гордый степной орёл, за которым она наблюдала раньше. В минуты, когда ты видишь или касаешься чего-то в последний раз, бесконечно трудно сохранять спокойствие. В голове обычно происходит полный кавардак. Тебе хочется запомнить всё, абсолютно всё: каждую незначительную деталь, каждый малейший шорох, каждое движение собственного тела и каждое дуновение ветра, растрепывающего твои волосы. Ты силишься удержать в себе эти драгоценные, последние минуты счастливого времени, до конца не хочешь покидать так полюбившееся место, ставшее тебе роднее, чем собственный далекий дом. В эти секунды будто начинаешь по-настоящему любить жизнь. Любить себя, любить окружающих, любить тонкую ивовую веточку, нечайно попавшуюся под ноги, и большие, суровые валуны, властно располагающиеся у береговой линии. И в момент, когда ты осознаёшь, что готов отдать свою жизнь за ещё хотя бы одну минуту в этом волшебном и вдохновенном месте... Ты покидаешь его. Чтобы оставить этот маленький, до ничтожности крошечный и жалкий, но неописуемо прекрасный и тёплый кусочек жизни – самой настоящей, трепещущей и яркой жизни – в своей голове, временами вспоминая о его существовании и удивленно спрашивая самого себя, действительно ли правильным было решение уезжать. – Нам нужно идти. Кара молча кивнула, выходя из воды. Тихие волны грустно прощались с ней, обрушиваясь на гладкий песок потоком невозможно чистой и завораживающей воды.

***

Прощание всегда происходит натянуто. Людям будто бы совершенно нечего сказать перед тем, как навсегда отдалиться друг от друга: они мнутся, неловко молчат, спрашивают вовсе не о действительно важных и животрепещущих вопросах, которые волнуют сознание и которые следовало бы озвучить прямо сейчас, в самый последний момент – они натягивают маску отстраненности и говорят либо о том, чтобы уезжающий человек обязательно позвонил им по приезду и сообщил, как прошла поездка, либо о том, всё ли они взяли и не забыли ли какие-то важные документы дома по рассеяности, либо вообще ничего не говорят, а лишь безмолвно смотрят вдаль, будто молчание для них является чем-то вроде спасательного круга среди бушующего шторма в море, хотя на самом деле – лишь молчаливым доказательством их самой настоящей трусости. Коннор ненавидел её за то, что она относилась к самому последнему, самому нестерпимому и самому раздражающему его сознание типу людей. Девушка никогда ещё не виделась ему такой: беспомощной, растерянной и молчаливой, словно находящейся в удушающей пустоте и не знавшей, где находится лево, а где – право, и зачем они вообще здесь стоят, и ради какой цели этот странный Коннор Андерсон сейчас смотрел на неё своим пронзительным взглядом тёмных глаз, будто пытаясь прожечь в ней дыру несоизмеримых размеров. Они стояли друг перед другом уже несколько минут, и ни один из них не проронил ещё ни слова. Вокруг собралась толпа людей: кто-то громко плакал, кто-то тихо бормотал ближнему пожелания и прощальные слова, а кто-то и вовсе подавленно глядел за горизонт, изредка вздыхая и всем своим видом показывая, насколько сильно ему хотелось покинуть это ненавистное для его души место сию же секунду. Прозвучал оглушающий гудок поезда. Кара, казалось, этого вовсе не заметила. – Всё ещё думаешь о математике? Она наконец подняла на него взгляд, полный неожиданной решимости. Тот пожал плечами. – Наверное, больше нет, чем да. Да и какая математика могла вообще быть в его разуме, когда перед ним стояла она? Она, Кара Уильямс, прекрасная, словно юный распустившийся бутон розы, и печальная, словно великая греческая богиня. Мысленно он подумал, что Кара очень даже походила на Афину. Её гармоничное душевное спокойствие служило тому безмолвным доказательством. – Но ты ведь говорил, что это был просто порыв, – Коннор шумно выдохнул. Они даже попрощаться нормально не могли. – Обычная химия, термическая реакция которой, кажется, давно уже прошла, не так ли? Просто ошибка, – девушка сжала губы. Говорить становилось всё труднее. – Иллюзия, наведенная чарами юности и неопытности- – Ты, – он вынул руки из карманов и положил ей на предплечья, смотря на мир словно через призму тумана. – Ты, Кара, никогда не была иллюзией. Всё в тебе было настоящим. Каждое мгновение с тобой было пропитано жизнью, каждое твоё движение искрилось энергией и свободой, – Коннор готов был поклясться в том, что заметил, как её рука на мгновение дернулась, будто желая прикоснуться к нему в последний раз. – Ты всегда улыбалась мне, когда я того не требовал – и твоя улыбка заставляла звезды на небе гореть ярче; ты всегда обнимала меня, когда я этого не ожидал – и эти касания распускали в моей душе самые настоящие цветы, полные надежды и сострадания. И это... Это вовсе не математика, Кара. Он клялся, так отчаянно клялся себе в том, что не позволит ей жалеть о расставании, безостановочно твердил, что совершил ошибку, когда позволил ей любить себя, ему любить её – но когда он встал напротив Кары на платформу вокзала, заглянул в глубину голубых глаз и увидел то самое море, которое наблюдал на протяжении всей своей жизни и которое так отчаянно силился сохранить, сберечь, не позволить миру отобрать у него эти воды, эту успокаивающую рябь бесконечных волн, – то понял, что на самом деле море плескалось вовсе не у берега провинциального городишки, а в ней, в этой девушке, в её глазах, полных таланта и желания привнести в этот мир что-то уникальное. Удивительное и потрясающее умы. Что-то, что заставило бы каждого суметь начать искать в океане жизни своё собственное море. И она, девушка, хрупкая и в то же время до боли в груди храбрая девушка – была в десятки раз реальней, чем вся его короткая жизнь. Реальней, чем кто-либо на этом свете. Она была живой. И у неё было то, чего у Коннора никогда быть не могло. У неё была любовь. Любовь, которую он не сумел сберечь. Вновь заложило уши от громкого гудка. А они всё стояли и смотрели друг на друга. – Отправь мне свою книгу, – промолвил он убитым голосом, отпуская её руки и чувствуя, будто из собственных ушла вся жизнь. Кара посмотрела на него, едва улыбнувшись и чуть кивнув головой. Взяла в руки послушно стоявший всё это время рядом чемодан. Уходящее солнце освещало длинный поезд, с нетерпением ждущий опаздывающих пассажиров. Затем она повернулась и прошла к специально выдвинутым на платформу железным ступенькам. Молча показала свой билет, спустя некоторое время после слабо кивнула на пожелания счастливой поездки и поднялась на две ступеньки вверх. Но остановилась. Обернулась – Коннор смотрел на неё беспрерывно, будто пытаясь вобрать весь её образ, чтобы затем воссоздавать в голове по крупинке снова и снова. Провожающие нетерпеливо толпились на платформе, махая разноцветными платками и печальным взглядом провожая любимых и близких. Вдалеке всё так же неизменно виднелось голубое море. Ветер утих, все вещи в округе словно остановили движение как по щелчку пальцев. Сквозь странную пелену перед глазами она заметила, как шатен подошел к вагону ближе, протиснувшись сквозь кучки людей. Кара замерла, не в силах произвести ни единого движения. Все мышцы будто бы парализовало. – Я долго думал, что это действительно было лишь игрой, – сказал он, подошедши к началу ступенек и смотря на неё снизу вверх. – Поворотом судьбы, зловещим роком, проверявшим на прочность власть разума над чувствами. Она нагнулась ниже, вцепившись свободной рукой в ручку двери, не столько для того, чтобы лучше слышать его слова, столько для того, чтобы вновь вдохнуть полной грудью любимый запах земляники, исходивший от его шеи. – Возможно, это действительно был лишь порыв, – сказал Коннор, после чего аккуратным движением произвел свой обыденный жест: заправил прядь золотистых женских волос за ухо. – Но он сделал меня живым. Реальным. Таким счастливым. Кара дотронулась до его щеки. Этот мир никогда не казался сказкой, но так ли это было важно, когда на свете всё ещё существовал Коннор Андерсон? Он, его лукавые глаза и добрая усмешка. И пусть она никогда не увидела бы их вновь, одна лишь мысль о том, что этот мир наполнял своим присутствием спустившийся с небес обладатель её разбитого сердца, грел душу и, она была уверена, спустя долгие годы всё ещё вызывал бы внутри искренне ласковые чувства и добрые мысли. – Спасибо, – только и сумел прошептать он, целуя её ладонь и чувствуя, как большой палец девушки нежно смахнул одинокую слезу, скатившуюся по щеке. – Я никогда этого не забуду. И она знала, что говорил он чистую правду. И это – всё, что было ей нужно. Чтобы не забывал. Чтобы продолжал помнить. Чтобы воспоминания о ней заставляли его думать, что ещё не всё было потеряно. И пускай она больше никогда его не встретит и не притронется к его коже губами – это было настолько неважно по сравнению с тем, как ярко блестели в полусумраке его грустные глаза, как печально поднялся уголок его нежных губ, как любовно он приложил свою руку к её ладони и как тихий вздох неожиданно вырвался наружу из его большой груди. Море покрылось тенью сумрака в ту самую секунду, когда колёса поезда наконец со скрипом двинулись по рельсам. Ему хотелось протянуть руку вперёд и жадно ухватиться за выступающую ручку двери, однако тело отчаянно не хотело слушаться. Кара в последний раз наклонилась и оставила на его щеке поцелуй, полный искренней любви. "Я пришлю." – мягкий шёпот раздался над его ухом. "Ты будешь первым, кто её прочтёт." Вот, что услышал Коннор перед тем, как секунду спустя распахнул глаза и обнаружил плотно закрытую железную дверь, которая двинулась вместе с поездом и в скором времени исчезла из поля зрения. Очередная соленая дорожка появилась на его щеке, пока он всё так же одиноко стоял на платформе, провожая взглядом длинный локомотив, спешно уходящий вдаль и направлявшийся на другую сторону континента.