Тайга

Время совместной жизни с Мироном было тяжелым для Ефрема. После того как он немного оправился от болезни, они стали уходить далеко в тайгу, искать следы диких зверей, ставить капканы на мелкую дичь, натягивать на ветках силки на оленей, ловить птицу, закидывать в реку бредень для рыбы и делать запруды. На закате они возвращались в посёлок и при свете керосиновой лампы до ночи плели и штопали крючками бредни, дубили оленьи шкуры на распорках в сарае, топили на паровой бане барсучий жир и делали из него мазь на основе трав, помогающий от ушибов и растяжений. За эти дни Ефрем успел попробовать мясо и оленя, и зайца, и дикого гуся, но всё оно казалось ему ужасно противным, и это временами даже немного пугало. Ефремовы инстинкты навязчиво твердили ему, что он погибает, и единственной панацеей и спасением от прыжка в эту глубокую пропасть саморазрушения было человеческое мясо. Он почти не чувствовал ни страха, ни ужаса от таких перемен. Нестерпимая ломка и вожделение заглушали здравый смысл и всё то человеческое, что позволяло ему держаться каких-то принципов. Но он продолжал сопротивляться самому себе хотя бы потому, что сейчас без помощи опытного наставника его выживание в тайге будет недолгим. Параллельно с этим его не покидала мысль о том, что ещё чуть-чуть и Мирона можно будет завалить. Время шло, знания и навыки множились. Вопреки прогнозам Мирона, Павел явился только в середине мая, когда на улице было уже совсем тепло, снега почти растаяли, а необузданная река успокоилась и снова вошла в своё прежнее русло. Это случилось поздно вечером, когда охотники готовились ко сну. Мирон будто почувствовал поблизости чьё-то присутствие. Он поднял голову и прислушался к звукам на улице. Ефрем не услышал ничего, но Мирон быстро взял со стола лампу, тихими шагами вышел во двор и через несколько минут вернулся обратно с высоким, широкоскулым человеком, одетым в бурую накидку из шкур, кожаные ручной работы ботинки и широкие поношенные брюки с множеством нашитых карманов. Холодным взглядом он осмотрел свою старую тёмную избу, остановил взгляд на Ефреме и молча сделал еле заметное движение головой в знак приветствия. Вслед за Павлом зашёл и Мирон. - Ну, и чего ты там наделал? – без долгих церемоний спросил Павел у Ефрема, и Ефрем так же кратко, без лишних деталей, пересказал ему свою историю. - Понятно, - прервал рассказ Ефрема Павел. - На рассвете двигаем. Путь будет неблизкий, так что советую отдохнуть. Больше ни о чём Павел с Ефремом не разговаривал. Ефрему не были известны причины его задержки. Обо всём этом, и, видимо, о многом другом, он поведал своему старому приятелю Мирону, с которым они вышли во двор и не возвращались в дом ещё долгое время, пока Ефрема не сморил глубокий сон. Лёгкая надувная лодка Павла не позволяла взять на борт больше двух человек, но вместо Ефрема Павел предпочёл взять на своё судно много всяких вещей и припасов, которые отдал ему Мирон. Ефрему Мирон тоже дал несколько вещей и подарил ему свою старую надувную лодку, которая немного спускала, из-за чего каждые пару часов её приходилось подкачивать. - Спасибо за вещи, - пожал Павел на прощание руку Мирону. – До осени. Мирон пожал руку и мне, махнул головой и помахал вслед, пока быстрые волны реки не унесли две лодки за ближайшую луку. - Жить со мной на постоянке не будешь, только до осени. Я уже привык, мне как-то спокойней одному, - гремел низким, громким голосом Павел, стараясь перекричать шум воды. – Покажу тебе, как построить тёплую землянку на правильном месте, чтобы не подтапливало. Научу, как правильно сложить печь, как маскироваться хорошо, чтобы никто на тебя не набрёл. Меня слушай во всём, не дури, и мы поладим. Ефрем молча кивал. В душе его внезапно взыграли человеческие чувства. Навалилась тяжёлая тоска по цивилизации – по людям, по тем родным и знакомым местам, которые он больше никогда не увидит. Позади была ещё только наполовину прочитанная книга жизни, из которой он по собственной воле вырвал толстый блок листов, а куда записывать события будущей жизни сейчас было совершенно не ясно. Да и нужно ли теперь это вообще? Мысли о жизни в тайге только сейчас показались ему сродни с условиями пребывания на каторге, где каждый день ему предстоит заниматься тяжёлым трудом, пытаясь выжить и найти себе пропитание. Но тревожные мысли потихоньку уходили на второй план, когда он позволил себе немного расслабиться и безмолвно созерцать живописные пейзажи таёжной природы. Снега по берегам реки уже не было. Звон воды на береговых перекатах снимал напряжение, а солнце грело совсем по-летнему. На стройных лиственницах набухли почки, из которых стали пробиваться молодые, бледно-зелёные иголочки. В чаще слышен был скрип деревьев от лёгкого ветра и пение весенних птиц. Быстрая река несла их весь день через дремучие леса, аркой склонившие над головами густые ветви, среди холмистых полей бескрайнего зеленого одеяла молодой травы, пробирающейся через пожухлую растительность ушедшего года. Старые запахи, старые звуки и новая жизнь отошедшего ото сна весеннего леса снова пробудили ностальгию по детству и юным временам прежней жизни. Беглецы причалили к берегу уже после заката. Они вытащили лодку на намытую галечную косу и перенесли вещи в темную чащу, где среди толстого ягеля, под раскидистым лапником ели, постелили себе на ночь толстые шкуры. Павел наломал сухих веток, смастерил шест, сварил в котелке пшеничной каши, достал нож и порезал в неё тёмно-бурые куски лосиной солонины. Ефрему бросился в глаза этот необычный нож, который имел при себе охотник. Был он монолитный, полностью выточенный из толстой полой кости. Сужаясь к лезвию в одну сторону, он был похож на странный свисток или дудку из бамбука, стебель которого срубили под очень острым углом и хорошенько заточили. На рукояти нож имел примитивный узор, в желобки которого плотно набилась черная грязь, а у основания лезвия была выемка с туго затянутой бичевой, образующей подобие гарды, за которую его можно было повесить на пояс. - Интересный нож у тебя, - кивнул Ефрем на костяной нож Павла, пытаясь завязать разговор. - Нравится? – спросил Павел, и Ефрему показалось, что впервые за всё время на его лице мелькнула тень улыбки. Он вытер нож о траву, ловко развернул его лезвием к себе и передал рукоятью Ефрему. – Это якутский хитохон. Раньше умели мастера ножи делать, лезвия которых были не хуже стальных, и ходили с ними на крупную дичь. Этот я сделал сам. Так, вечера зимой коротал, когда ещё с Мироном жил. - Чья кость? - спросил Ефрем, обхватывая рукоять лёгкого хитохона, которая приятно лежала в руке. - Лучевая, медведя-людоеда. - Почему людоеда? - Потому что людей ел. Повадился в девяностые человечиной лакомиться в наших местах. Четыре человека загрыз – это только те, которых нашли. Первая жертва в нашем посёлке была, ещё когда людей там много жило. Митяй один у нас в крайней избушке спивался. Насинячился однажды, свалился на пол, под стол. А мишка молодой был, любопытный. Зашёл случайно в открытую хату, дверь не заперта была. Ну и обглодал он Митяя по самый пояс. Наутро одни ноги в штанах нашли, и позвоночник из таза торчал. Остальное начисто выел, даже череп разгрыз и похрустел. Так, лишь осколки валялись. Потом его пару раз на окраине видали, ружьём отпугивали, и больше он в посёлок не лез, осторожным стал. В тайге стал охотиться. - А что, много людей в тайге? - Так, местами… Там где я живу, ещё никого не встречал. А в трёх днях пути на восток дорога старая идёт. Там месторождения и рудники есть, часто люди попадаются. Геологи, в основном. Бывает, что и охотники забредают. Но охотники опасные, так что тот медведь геологов караулил, по большей части. Пошлёт старший студента образцы собирать, тот запрётся черти куда, а у него с собой кроме рюкзака с компасом и молотком ничего… А что там молоток против такого зверя? Мы его втроём всё лето выслеживали, убегал он от нас, опасность чуял. Осенью только попался на живца, по-другому никак. Олениной его больше не приманишь. Уж если он человека попробует, то кроме него ничего больше есть ему не захочется. Ну, ещё ягоды он ел, шишки всякие, а из мяса только человечину. - А почему так? – просил украдкой Ефрем. - Местные народы говорят, что злые духи людоедами овладевают. При первом убийстве вселяются они в животное, и оно одержимым становится. Ничего больше есть не хочет, кроме людей. Как по мне, то просто мясо у человека вкусное, вот и ест. - А ты пробовал? - Нет, конечно. - А хотел бы? - Какое-то любопытство у тебя нездоровое, - строго посмотрел Павел на Ефрема. - Я и так страшный грех на себя взял, человека убил, а ты ещё такие вопросы мне задаёшь. - Ладно, глупости говорю, - потёр шею Ефрем и прочистил горло. - Ложиться надо уже, - ответил серьёзно Павел. – Ты почему мясо не ешь? - Да какое-то вонючее оно… - пытался оправдаться Ефрем. – Кусок в горло не лезет. - Как же ты в тайге выживать собрался? На одной крупе долго не протянешь. Носом вертеть тут нечего. Всё надо есть, чтобы силы иметь, чтобы выжить. Нам три дня ещё плыть. А потом ещё пару часов по тайге. Дорога дальняя, сил много надо. - Привыкну, - сказал Ефрем. – Человек ко всему привыкает. Есть на глазах у Павла было особенно некомфортно. Когда Ефрем жил с Мироном, он тайком вымачивал мясо в холодной воде и сразу же проглатывал, стараясь не дышать и не чувствовать его смрадного вкуса. Следующие три дня пути, так же как и при жизни с Мироном, в голове Ефрема происходила борьба между человеком и зверем. Второй охотник казался ему ещё опаснее, чем первый. Павел немного моложе Мирона. Он силён, бдителен, всегда вооружен и настороже. Об убийстве такого не могло быть и речи. Ефрем выжидал и думал, какой случай ему может представиться и как его можно использовать. Со временем он даже убедил себя, что его помешательство только временное, что он просто сам запутался в своих причинах и следствиях. Ведь не может быть такого, что некогда вкусная дичь стала для него такой отвратительной. Но всё познается в сравнении, и для сравнения необходимо было поставить над собой эксперимент – ещё раз убить и съесть человека. Всего один последний раз – обещал сам себе Ефрем. Он возьмёт мясо животного, после мясо человека и только сравнит их качества – вдруг человеческое мясо стало для него настолько же отвратительным, как и животное? Быть может, он превращается в вегана? Вызывает ли отвращение поедание мяса у вегетарианца? И как это вообще может быть объяснимо, ведь мясо он ел всю жизнь, и никаких признаков тошноты оно в нём не вызывало. Вместе с этим что-то нечеловеческое маячило на горизонте его разума и не отпускало ни на мгновение. Рушилось всё старое, прошлое и обыденное, и на его место становилась новая личность, которая временами пугала даже самого Ефрема своей необузданностью и звериным естеством. Чем сильнее он хотел есть, тем сильнее им словно овладевал неведомый, потусторонний злой дух, которого крайне тяжело было контролировать. К концу пути, на пятый день, над тайгой опустились тучи. Шёл мелкий назойливый дождь, который тихо шуршал своими каплями по водной глади и зеленеющим прибрежным кустам. В этих местах когда-то давно бушевал пожар – прибрежные валуны стояли голые, но дальше бурная растительность тайги быстро отвоёвывала обратно свои территории. Она ещё не успела проредиться и во многих местах образовывала непролазные плотные стены из тонких стволов. Недалеко от старого пожарища путники остановились и сдули свои лодки. Павел наспех выстрогал из тонкого молодняка примитивные сани, которые шли по мокрому ягелю тяжело и медленно. Тяжёлый груз еды, вещей и лодок глубоко продавливал в нём борозды, а неровный поддон постоянно цеплялся за выглядывающие повсюду болотистые кочки. Даже вдвоём тащить сани было тяжело, поэтому на месте они было только поздним вечером. Хижина Павла походила на старый дом, ушедший со временем под землю. Крыша этого дома была высокая, из плотно подогнанных тёсаных бревен, снаружи обложенных зелёным мхом. Стены этой полуземлянки примерно по пояс были утоплены в землю. На торце крыши, напротив входа, стояло единственное небольшое окошко, в которое можно было разве что только просунуть голову. Внутри домика было немного тесновато, но вполне уютно. На полу лежал обтёсанный частокол с люком, под которым скрывался небольшой погребок для хранения мяса, выдолбленный в вечной мерзлоте. В хижине была небольшая печка из обмазанных глиной плиток известняка и одна широкая кровать. Остальное пространство занимала куча домашней утвари на бревенчатом стеллаже напротив кровати – посуда, ведра, котелки, бутылки и пузырьки, шкуры и инструменты, несколько банок с закрутками. Под потолком висели пучки трав, высохших ягод и кореньев. - Сейчас мы тут разгребемся, - сказал Павел, - часть вещей отнесём в сарай, освободим место. Возле стеллажа нужно сбить временные нары для тебя. Шкуры я тебе дам, постелишься. Недалеко отсюда есть хорошее местечко для новой землянки. Помогу тебе на первое время, обустроишься, а осенью уже сам. Ефрем кивнул и вышел вслед за Павлом на улицу. В сотне шагах от хижины протекал небольшой ручей. На берегу этого ручья под широкой еловой кроной стояли два маленьких, приземленных сарая. В меньшем была баня с двумя помятыми цинковыми ведрами, большой печью, обложенной камнями и лавкой для сидения. На стенах висел вырезанный из дерева ковшик, полочка с каким-то самодельным едко пахнущим мылом, выщербленная старая зубная щётка, ржавый бритвенный станок, осколок зеркальца. Соседний сарай был чем-то вроде мастерской. В нём стоял дубильный станок с распорками для вычинки шкур, на котором были натянуты длинные лески непонятных нитей. Рядом стоял стол с напильниками, молотком, небольшим топориком, ножами-скребками и парочкой костяных заготовок, видимо, под ножи. Над столом висела длинная дуга охотничьего лука, туго стянутая тетивой. Рядом с ним на стене висел кожаный колчан с десятком стрел с жестяными острыми наконечниками и чёрным оперением. - Вот это вещь, - восхищённо сказал Ефрем и стал рассматривать лук. - Всю зиму делал, - отозвался Павел и снял с крючка лук со стрелами. – Раньше тетиву синтетическую делал, но это не то… Рвётся быстро. Сейчас научился дубить оленьи сухожилья. Удлинил плечи лука и теперь хоть на медведя ходи. - Можно? – спросил Ефрем и уже потянулся за оружием на стене. - Обращаться хоть умеешь? – пожал плечами Павел. - Второй взрослый. Ходил на кружок к одному якуту, когда в школе учился. Лук был лёгкий и приятно лежал в руке. Ефрем вытащил из колчана стрелу и вложил в тетиву. Тукая, звонкая тетива заскрипела, неохотно прогинаясь. - Ладно, будет ещё время поиграться, - ответил Павел. – Пойдём. Нужно баню натопить. После долгой дороги самое то. Последние слова Ефрем будто не услышал. Он продолжал натягивать тетиву, вспоминая те навыки, которые, казалось, давно уже были позабыты, но мышечная память всё прекрасно помнила. Ефрем осознал, как близко сейчас находится его желанная добыча. Его голод был силён как никогда, а представленный шанс был редким подарком судьбы. Натянув тетиву до упора, он резким движением направил натянутый лук в сторону Павла и разжал пальцы. Стрела прошила грудь легко и быстро. Павел ещё несколько секунд стоял на ногах, не чувствуя боли от шока, не осознавая до конца, что сейчас произошло. Ефрем не медлил, и уже вложил в тетиву вторую стрелу. Придя в себя, Павел быстро выхватил с пояса нож, но вторая стрела, которая вошла ему в плечо и развернула немного вбок, оказалась быстрее. Парализованные мышцы руки слушались плохо. Охотник замахнулся, но упал, отчаянно засучил ногами по земляному полу и снова попытался достать обидчика ножом, озлобленно, как дикий зверь рассекая воздух, до боли в ладони сжимая рукоять. Ефрем аккуратно перепрыгнул лежащего на полу Павла и вышел во двор. Ефрем не спешил возвращаться в сарай. Он стоял, вдыхал полной грудью свежий весенний воздух и ждал, когда бьющееся в конвульсиях тело Павла наконец затихнет. Впервые за долгое время в его душе был настоящий покой и радость от долгожданной награды за долгое время терпения. Последние минуты ожидания были всегда особенно сладки. Это чувство сродни сказочному новогоднему празднику, когда ты ещё маленький, и родители отправляют тебя во двор погулять, а сами в это время кладут под ёлку подарки. Когда шум утих, Ефрем зашёл в сарай, присел на корточки и с любопытством заглянул в остекленевшие глаза своей первой осознанной жертве. Он разжал крепкую ладонь Павла и вытащил из неё нож. После он аккуратно, чтобы не сломать, обхватил своей рукой торчавшее из плеча древко стрелы и резким рывком вырвал его. Через рану в ещё сокращающейся плоти тонкой струйкой потекла густая кровь. Ефрем упал на колени и приник устами к горячему ручейку – солоноватому, густому рассолу улетающей человеческой жизни. Не в силах больше сдерживаться, он просунул палец в дыру на штанине Павла и разорвал её. В обнаженное бедро он до кости всадил острый нож и как толстую дольку от арбуза отрезал сочную, тёплую мякоть – ароматную и ещё живую. Он впился зубами в горячее мясо и, активно работая резцами, стал рвать неподатливые мышцы, жадно глотая кусками, высасывая кровь из насыщенных волокон и бурлил, клокотал, сам насыщался живительной человеческой энергией, несгибаемой волей и крепким духом его владельца. Да. Это было то самое чувство наслаждения, которое не заменит никакое мясо другого животного. Ради него он был готов к трудностям, лишениям и невзгодам, лишь бы больше никогда не расставаться с вечным кайфом, диким вкусом и возбуждающей страстью, которые давала ему человечина.