Semper fidelis

Брок просыпается медленно, нехотя, внаглую изменяя привычному распорядку с солнечным утром заслуженного выходного. Утро взаимно льнет к коже идиллическими снежно-белыми простынями, невесомым объятием одеяла, светом, запахом лилий из открытого окна: все — как в рекламе страховой компании; и Рамлоу настолько хорошо, что даже не тошнит от такого штампованного глянца. По классическому сценарию, сейчас в небесную пастораль спальни должны ворваться двое шумных детишек — мальчик, блондинистый и взъерошенный, и девочка, в юбке с оборочками, с крутыми темными кудрями на умненькой головке. И следом — вплыть медово-золотая блондинка, с ногами от ушей и фигурой модели плейбоя под шифоновым коктейльным платьем. С подносом. С круассанами, испеченными в энергосберегающем духовом шкафу с четырьмя режимами конвекции, апельсиновым соком, только что сцеженным из навороченного комбайна, кофе с гватемальских высокогорий и дистиллированным поцелуем в уголок рта. И музычка на заднем плане — мажорным переливом радужного ксилофона. Вот теперь Брока тошнит — не стоило представлять. Не сказать, что Рамлоу был против блондинки или детей. Блондинок, да и женщин, в принципе, он любил и ценил, как искусство, а спиногрызов Джека, как отдельно взятых, баловал обожанием, хоть и пытался регулярно это скрывать. В общем, и женщины, и дети были чем-то замечательным, нужным и важным, пока существовали где-то параллельно Броку и не требовали постоянного близкого контакта. Ну вот не его это, хоть ты убейся. Его выбор приняла даже многочисленная сицилийская родня, которой не иметь семьи поголовьем в взвод не позволяла религия. Солнце обливало кожу долгожданным майским теплом, витамином D и естественной радиацией. Прохладная постель держала в себе, как морская волна, мягко и сладко тянуло между лопаток и в пояснице; впереди был прекрасный свободный день. Брок тычется мордой в подушку, пытаясь стереть об нее дебильнейшую улыбку. От подушки пахнет металлом, чистым свежим потом и дорогущим сложносочиненным парфюмом. Тело привычно реагирует на запах стояком и улыбка становится, наверняка, еще дебильнее. На ветке цветущей липы за окном что-то начинает омерзительно чирикать. Миссис хер-ты-выговоришь-фамилию-не-сломав-мозги-и-язык, зазаборная соседка, сахарно журит своего садовника за совершенно неважно что. Брок бы давно уже вежливо посоветовал ей не ебать мозги, а ебать этого диего-с-секатором, да только миссис уже перевалило за сотню, и нет, это не то же самое, что другое ‘за сотню’. Миссис щебечет, прищелкивая вставной челюстью, и утаскивает несчастного в свое логово, пить морсик. Что-то все еще омерзительно чирикает. Рамлоу знает, что с той стороны кровати, на которой он лежит, по основанию приторочены минимум четыре пистолета. Один из них — его. Рамлоу лень. У него выходной. Омерзительное чириканье внезапно обретает дрожащий симфонический рисунок в пределах половины октавы. Часы благосклонно показывают фантастические одиннадцать утра. Солнце лежит пятном на левой лопатке и греет. На первом этаже что-то падает, гремит, матерится вполголоса. Через мгновение Брок слышит сдавленный кашель, явно должный камуфлировать смех. Рамлоу подгребает под себя еще одну подушку и думает, что он просто охуеть какой счастливчик. От сладости момента начинают ныть зубы. Знать бы еще, какого хера два эти обалдуя не в постели в броков выходной. Не на месте. "А, — вспоминает Брок, поморщившись, — четверг же". Гадское блядство. Очередное псевдо-благотворительное сборище военной аристократии, маскирующее банальную бюрократическую попойку с обязательным меряньем ракетами, наградами и хуями. Зачем настойчиво приглашать на такое мероприятие двоих суперсолдат, каждый из которых одним только своим появлением обеспечит всех присутствующих комплексом неполноценности по всем трем критериям, — загадка та еще. Рамлоу разваливается поудобнее, прикрывает глаза, и невольно вслушивается в происходящее за пределами спальни. — Давай не пойдем, Бак, — ноет Стив где-то на лестнице. Капитан Америка. Ноет. Кто бы знал. — Роджерс, — тянет, с явным предупреждением в голосе, Джеймс. — Да бесит меня эта херня, опять буду там как надгробный памятник демократии и конституции. Хорошо, если в этот раз цветы в ноги класть не будут. — Роджерс, блядь, — шепотом рявкает Барнс, — ты шевелись иногда, если цветов не хочешь. Вперед, приказа выебываться не было, так что быстро, жопу в зубы, и танцуй наверх. Давай-давай, шевели своей сладкой задницей. Где твои запонки? — Там, — неопределенно бурчит Стив уже подходя к спальне, — как будто ты так туда хочешь. Джеймс тихо стонет и, ну точно, закатывает глаза. — Не хочу, но надо. Давай, Стив, всего на часик. Поулыбаешься, вспомнишь, как с людьми разговаривать, бицепсами посветишь, всего ничего — и вернемся. Зато на полгода вперед у нас карт-бланш, мы сможем даже этот же Пентагон взорвать, и не огребем, — Рамлоу усмехается про себя, Джей в этом достойная пара Старку: а давай нажмем красную кнопку! А давай еще чем-нибудь жахнем! Ой, это там был Белый дом? Ой, как неудобно получилось. — Ну а ты что будешь делать? — пиздец, Стив, это ж надо таким серьезным тоном спрашивать. — А я буду на тебя смотреть. И думать, как сниму с тебя эти милые пафосные шмотки, — у Барнса голос как обещание секса, саундтрек к влажной фантазии. Невыносимо. Брок помнит, черт возьми, как сейчас помнит, как тяжело было тогда, в самом начале, в Гидре еще, слышать из-за плеча — Зимний бесшумно подходил со спины, чертов бессмертный — этот голос — низкий, хриплый, словно он только что брал горлом член. И Брока колбасило, у него мозги сгорали, и он стоял столбом, парализованный голосом, сильнее, чем дулом пистолета, прижатым к затылку. Как хорошо, ебучий боже, какое счастье, что все у них сложилось. Брок видел это и сейчас. Как коротило крохотные мозги салаг, по первым тестам оказавшихся достаточно идеальными, чтобы попасть под тренировочный кнут Барнса — им тот умел и наказывать, и поощрять — все без пряников. Как замирали глупыми столбиками эти мальчики и девочки, эти потрепанные горячими точками мужики и бабы, способные плевком носорога свалить, под джеймсовым взглядом, как они стопорились от страха и текли от похоти. Впечатление Джей производил неизгладимое. В равной степени живая эротическая мечта и неотвратимая безжалостная смерть. Как он умудрялся сочетать это в себе, история умалчивает. Но было именно так: его боялись, суеверно, по-животному, и хотели так, что за милю фонило. Джеймс Барнс — мощнейшая психическая атака, лучшее средство, чтобы взорвать мозги кому угодно. Любимый броков призрак. Целующий за дверью спальни Стива Роджерса. Рамлоу улыбается, представляя двоих своих любовников в черном матовом шелке и тончайшей шерсти, в блеске алмазных и рубиновых запонок и галстучных булавок, им обоим так идет это, словно они были рождены, читай созданы, для роскоши, для званых приемов, чтобы полоскать ботинки в обезжиренных сливках общества — два воплощенных живых образа с иллюстраций обожаемого Стивом Лейендекера — красивые мужчины в красивых костюмах, в окружении красивых женщин, глядящие только друг на друга — первые кадры претенциозного гей-порно; и, когда они вернутся, он будет лежать здесь, будто римский император, и смотреть, как два самых шикарных мужика во вселенной раздевают друг друга. Для него. Брок Рамлоу просто неебический счастливчик. Он думает, что сейчас, пожалуй, застегнет Роджерсу эти сучьи запонки, поправит галстук, вылижет сладкий рот, оставит засос у Барнса на шее так, чтоб видно было, ну, просто предупредительный в воздух, а то знает он генеральских жен, и отпустит в гнездо административного разврата и унылого порока с крепкими стояками и собственной чистой совестью. Но как только Брок приоткрывает глаза, чтобы как раз засечь Стива, роющегося в коробке со всякой ювелирной мелочевкой, вся его невинная трепетная фантазия рушится с грохотом и треском взорванного небоскреба. Никакого черного шелка и алмазных запонок. Рамлоу понимает, что Джеймс зашел в спальню только по тому, что Роджерс оглядывается на него, тот — все еще призрак, — ни звука ни шороха. Ни черного шелка, ни алмазов — тоже. Неглубокий вдох застревает в горле, как от удара в гортань, падает вниз раскаленным камнем. Брок Рамлоу никогда не понимал идеи дрочева на военную форму. Не, дамочки, гроздьями виснущие на лихих необстрелянных офицерчиках, скачущих с шашками и хуями наголо — это да, не вопрос, дамочки в этом плане слабы на некоторые околичности. Но чтоб у офицера стояло на форму — это уж из разряда масштабных извращений. У самого Брока с темно-оливковым аутфитом ассоциации были железно неприятные. Собственный парадный мундир проносил сквозь химчистку стойкий запах лицемерия и смерти, а звезды и медали, сразу после вручения, без жалости отправлялись в жестяную коробку из-под табака, кинутую в коробку из-под обуви, кинутую в коробку из-под стиралки с ненужным барахлом, где-то в самом паучьем углу гаража. Все это — с бесконечным чувством мутного отторжения. И вот нате вам. Столкнись с двумя суперсолдатами и познай в себе неизведанное. Дохера неизведанного, просто бездны. Брок лет пять уже познает, а берегов все нет. Рамлоу очень сонно ворочается, и бурчит в подушку, что Тимми Фуллер приехал сегодня в школу на прямоугольной фиолетовой гусенице. Слышит, как Барнс клацает зубами, а Роджерс тихо, но натурально хрюкает, пытаясь не заржать в голос. Рамлоу причмокивает губами, для закрепления эффекта. Все — для того, чтобы, выждав минуту абсолютной тишины и неподвижности, можно было наблюдать за ними обоими из более удобного положения. Если бы еще не ныл так сильно стоящий член. Но Брок ни за что не перестанет смотреть. Потому что...блядь. Черные брюки с отглаженными стрелками, такими острыми, что можно резать бумагу, не по уставу плотно обтекающие крепкие бедра и две самые убойные задницы в мире. Темно-серые кители, беспощадно выделяющие нечеловеческую геометрию фигуры — ровные треугольники спин и узкие талии, любой бабе на зависть, расходящиеся вверх в широченные плечи с серебряным орлом на каждом. Полковник Роджерс и полковник Барнс. Приветствуйте и трепещите. В повседневной жизни, припорошенной неизбежной рутиной в бессменном режиме постоянного дурдома, как-то внимание на этом не акцентируется, тупо не до того. Да и у этих двоих, как и у Брока, к парадной форме отношение так себе — поводы надевать ее всегда паскудны с какой-либо стороны. Так что Рамлоу просто не видел их вот в этом вот. /многое потерял/ А тут все к одному сложилось, сощелкнулось, как ресиверы винтовки. С боем вырванный из канцелярских зубов выходной посередь недели, и ленивое благостное утро, и это всратое пафосное чаепитие в Пентагоне в начале дня, хотя обычно всегда собирались вечером, чтобы со спокойной душой ближе к ночи нафигачиться. А тут — нет. Все в кучу — и на Брока, прямо по голове, хоть подозревай мировой заговор... Вот и попал Брок Рамлоу. Внезапно, блядь. В собственной спальне, райским утром, толком глаза не продрав, не позавтракав. Вот ведь подстава. В принципе-то ничего странного: на этих двоих у Брока стоит бесперебойно и несгибаемо, даже если они вымазаны в дерьме и кишках пришельцев по уши. Но непонятное, почти раболепное благоговение — в новинку. Муторное, мальчишеское ощущение собственной... не мелкости, а почти ничтожности, только хорошей какой-то, вот ебнуться, как у астронавта, впервые шагнувшего в открытый космос и протянувшего руку к звезде. Как у смиренного католика, столкнувшегося с Богом в Мэйси — трепетный восторг, валящий на колени. У Барнса в руках две фуражки — те же орлы на кокардах, глянец на козырьках, — он откладывает их на угол комода, не глядя, бесшумно, не задев той хрупкой фарфоровой поебни, подаренной Романовой на Рождество — тройка жирненьких херувимчиков с атавированными крылышками и лицами с синдромом дауна — такая мерзость, что при каждом взгляде передергивает, но не выбросишь ведь. Злить Черную Вдову дураков нет. Брок очень жалеет сейчас, что Зимний Солдат всегда остается Зимним Солдатом — убийственно точным в движениях, и не сдвигает это фарфоровое хуемразие с края комода на пол. Потому что сам тогда сказал, что оно останется здесь. Даже если от него всех тянет блевать. Даже если Брок пригрозил, что пока это в спальне — у него не встанет. Джей посмотрел тогда так, нехорошо, долго, из-под ресниц, как из-под кода, и с легкостью доказал, что брокова угроза — пшик. И все будет так, как захочется Барнсу. Он вообще был в этом хорош, как никто — брать, что хочется. Что угодно. Хитровывернутую примочку на дальнобой от Старка, право курить в лаборатории Старка, стряхивая пепел прямо на верстак, возможность посылать Фьюри на хуй и выбирать одиночные миссии, свободу и нимб героя, Стива Роджерса. Брока Рамлоу. Он чего-то хотел — и это уже было его. Он брал без зазрения совести, без просьб и расшаркиваний, не оглядываясь на кого-то еще. Так было и раньше, всегда, наверное, потому что однажды, на одном из заданий Гидры, Агент захотел ‘вон ту красную машину’. И то, что она оказалась лимитированной Берлинеттой, принадлежавшей любимому сыночку главы албанской мафии, его не ебало вообще. Мафия в Албании тогда почти кончилась. А быстрая красная тачка шла Солдату до неприличия. А потом он захотел Брока. /и вот мы здесь/ И полковничьи лычки он принял так, будто ему должны. Как суровый бог принимает запоздалую жертву. С равнодушным обещанием подумать, а достойны ли жертвователи жить. Стив тогда отнекиваться, ясен хрен, не стал, но заметно скрипел зубами, рассказывая о повышении обоих. Он сам этих орлов — не хотел, ему претило все это до тошноты и невероятной говнистости настроения, а говнящийся Стив был тотальным пиздецом, радиусом поражения примерно с Висконсин. Но он пошел за своим Баки и на этот раз тоже. Как всегда. Пусть и воодушевления не испытывал. У Роджерса вообще был весьма ограниченный набор хотелок, не включающий в себя, как ни странно, мир во всем мире, свободу-равенство-братство и освобождение Вилли, нет, все очень скромно: пожрать, потрахаться, подраться и чтоб в мозги не насиловали. Кто бы только мог подумать, что Капитан-честь-и-доблесть-Америка на деле — ленивая капризная задница, которую пинками из кровати не выгонишь. И за то, что сегодня ему и Барнсу приходится, при полном параде, тащиться в Пентагон на показушное собрание, какие Стив ненавидит до трясучки, он там занудит всех до смерти, в лучших традициях своего непогрешимого образа, так что в следующий раз организаторы сто раз подумают, а стоит ли мифическая овчинка таких жертв. Брок Рамлоу, от себя, вышлет организаторам цветы — самый до пизды огромный букет из всех, какие сможет найти. В благодарность. За то, что видит. Потому что саму церемонию он тогда пропустил — шарахался со Страйком и Вдовой по высратой пустыне в Уганде и выкуривал из нор очередных террористов. Его не было месяц. Наверстывали они втроем так, что забыли вообще про все. Про новые звания в том числе. Только дергало еще потом долго, как током по ногам, это ‘полковник Роджерс’ и ‘полковник Барнс’, разными голосами с обязательным задроченным придыханием. Потом привык, подзабил на придыхание, сжившись с желанием поубивать всех к херам, да и всегда находилось что-то важнее, чем можно помариновать мозги. А тут — вот. Да. Сюрприз, сука. И Брок смотрит. И глаза почти выгорают, и выкипают мозги, по телу раскатывается ощутимый дрожащий жар, как от стыда. По кровати распластывает этим незнакомым, разъедающим чувством — восхищения и собственной не то незначительности, не то уязвимости. Рамлоу впервые так остро ощущает, что эти двое — не люди. Кто-то больше. Каждый из них — не сверхчеловек даже — суперсолдат, — сильнее Брока в десятки раз, и помнит то время, когда никого из привычного окружения не было даже в проекте — на сотню лет назад. Не люди — мраморные боги Капитолия, красивые, сильные, безупречные. И оба — значительно выше его по званию. Впервые — так очевидно. Два столетних, легендарных, фантастически сильных полковника великой, блядь, армии, с высшим допуском, с ним, Броком — простым наемником, в одном помещении /в одной постели/. Как не смешной анекдот. И эти маленькие, многотонные орлы, переломавшие не один хребет, согнувшие все плечи, на которых сидели, их — этих двоих, они делают выше здания Крайслера, такими же непоколебимыми, огромными, монументальными. Недостижимыми. И в очередной раз поджимает желудок вопросом: а не хапнул ли ты лишку, Брок Рамлоу? Не застрянет ли в глотке непомерно большой кусок, от жадности выгрызенный у жизни, который ни проглотить, ни выхаркать уже. Золотое ведь правило: чтобы рот не порвать, выбирай хер по размеру. Так нет же, блядь. Не охуел ли ты вконец, Брок Рамлоу? И он смотрит на них, живых богов, что-то забывших здесь, с ним. И падает сломанными перекрытиями, тем самым небоскребом, подорванным с подземной парковки, это не чувство уже даже, а состояние — собственной неподходящести. Он ловит его, пробует на вкус, глядя на них — чистое, высокоградусное желание пропитывается хинной горечью. Стив Роджерс — генномодифицированная мечта евгенистов, два метра патриотичности, губы, как у коллекционной куклы, глаза голубее некуда и взгляд, весом с танк и такой же убойный. Стив Роджерс, который, даже изгвазданный по самые ноздри в политическом дерьме, увязший по плечи в песочнице сильных мира сего, убивающий-во-благо, смог остаться безжалостно-искренним, честным, как долгая мучительная смерть. И Джеймс Барнс, вышагнувший из настоящего ада с видом победителя, и черные гончие ластились к его ногам и преданно облизывали руки в крови и пепле, держащий под несправедливо нежной кожей таких чудовищ, что никому и не снилось. Ставший святым, признав, со спокойной жесткостью, что он сам — чудовище, в своем праве теперь отпускать чужие грехи. И Рамлоу рядом с ними: не желающий ни прощения, ни искупления, предатель и лжец, пятидесятилетний мудак с поганым языком. Ну куда он им? Зачем? Это та брокова тайная дрянь, о которой он никогда не расскажет им. Вслух или как-то еще — ни за что. Он не совсем идиот надеяться, что они не знают. Естественно, блядь, они знают, но как-то сами по себе, из других источников, а значит — без доказательств. Всегда можно сделать рожу фиалкой и отбрехаться, мол, я не я и хата ни с хуя. И быть с ними, пока не гонят, пока целуют посветлевшие шрамы, пока спят, прижав с обеих сторон, перекрыв пути отхода и линии атаки, можно давить в себе и дальше эту мерзость, несвойственную неуверенность и едкую ревность. И это вечное, блядь, удивление от того, что они — его. От того, что через несколько часов они вернутся, стряхнув на пороге дома глянцевые модельные улыбки, сюда, в эту спальню, разденутся, сняв форму, чужие взгляды, липкую сетку обязательств и чьих-то ожиданий. Ссадят орлов с плеч. Останутся обнаженными, откровенными — Стивом и Джеймсом. Красивыми, живыми, настоящими. Его. И полезут в постель, как избалованные щенки, зажмут между собой и вытрахают из дурных мозгов всю эту самоуничижительную жалкую ебанину, так, что от Брока не останется ничего, кроме их имен. Барнс застегивает Стиву запонки, одергивает рукава и проглаживает вверх к плечам с таким явным обещанием, что даже Брока дрожью пронимает. Он отлично знает, что Джей способен в малейшее свое движение втиснуть такой объем эротизма, что по швам трещит. Пространство, выдержка, здравый смысл, угрюмая сосредоточенность на вводных. Эта способность разморозилась в нем в числе первых, сразу после полной пачки боевых навыков и умения одним только взглядом пугать до инфаркта. Стив ведется на это обещание — всегда неизменно ведется, всем телом тянется, и обламывается тут же о предупреждающий взгляд Зимнего Солдата: /—я сделаю все, что ты захочешь, я сделаю тебе хорошо./ /— я хочу сейчас./ /— терпи./ Им даже не обязательно касаться друг друга, чтобы разговаривать, обмен взглядами между ними двумя вполне может заменить им диалог вслух и через рот. Это какая-то гребаная магия, мистика просто, еще один эффект сыворотки, доступный только им, почти телепатия. Они взаимодействуют так, словно каждому из них подвластны оба тела сразу, постоянно, двадцать четыре на семь, без обеда и выходных. Словно боженька, когда создавал их /ну, нихуя это был не он, по итогу/, не дорассчитал в материалах и получилось, вот ведь как неловко, что на одну сущность, душу или что там у него еще было, оказалось два тела. А начинка кончилась. А план надо выполнить. И боженька, ничтоже сумняшеся, с похуистическим ‘и так сойдет’, раскидал по двум болванкам что было и как попало, ни разу не задумавшись о последствиях. Ну а чо? План закрыт, дебет с кредитом сошлись, счетчик тренькнул, груз упакован. Хотите бантик — десятку сверху. А что дальше не ебет. Не моя работа — не моя забота, решил боженька и отвалился в облака, блевать единорогами и какать радугой. И неясно, кто вдруг был таким пиздец добреньким, что они встретились. Ясно только, что огребли за чужой проеб сверх всякой меры. В груди стискивает, похожая на невралгию, тоскливая нежность, от мысли, сколько адского неописуемого говна пришлось этим двоим пережить. Кто там опять такой добренький, спасибо. Пиздец, господи, спасибо, что они наконец-то вместе. И что странным образом ему, Броку Рамлоу, нашелся угол в их тесном, обнесенном всеми видами оборонительных сооружений, мирке. Брок старается не думать, какой счет выкатит ему судьбец за аренду этого угла. Потому что обосраться, как страшно. Потому что их заигрывания со смертью однажды кончатся. Смертью. Костлявая сука — не всепрощающий и терпеливый, как учитель коррекционного класса, Фил Коулсон, белая тень Фьюри, и не прекрасная половина прекрасной Америки, готовая, за их улыбки, выпрыгивать из юбок и подгузников во все стороны. Периодически, Брок трусливо и эгоистично надеется тупо не дожить. До их гибели и до второго, более пакостного, своего кошмара: до момента, когда они от него устанут. И уйдут. Или, еще хуже, останутся и будут терпеть. С деликатной извиняющейся жалостью во взгляде Стива и ледяным отчуждением в серых глазах Солдата, необратимым, как забиваемый в крышку гроба гвоздь. Ни в одном, ни в другом случае Брок не проживет долго. Любимый хеклер — лучший решатель проблем такого рода. Броку невообразимо страшно от осознания, что без них он уже не сможет. Не будет даже пытаться. Он слишком хорошо знает, как умеет сучиться жизнь. Он слишком отчетливо помнит, как все это начиналось. С болезненного возбуждения при взгляде на Агента, похожего больше на последнюю модель Терминатора. С желания заскулить от нежности, когда Солдат впервые боднул лбом в ладонь, мягко, по-кошачьи, и попытался улыбнуться охуевшему от такого куратору. Как сжигало ревностью, когда всплыла правда. Как хотелось свернуть шею чистенькому Капитану, руки обломать, выдавить невозможно голубые глаза, чтобы не смел, паскуда, даже смотреть. Помнит, как смирился, охерев с самого себя в конец, как готов был отойти в сторону /в ближайшую яму/, чтобы не тянуть на себя Джеймса, вставшего плечом к плечу с Капитаном, легко и точно, на свое место. Как не смог уйти. Как остался, поставил собственную жизнь на зеро. И сорвал джек-пот. Выиграл все, даже то, о чем и мечтать не смел. Их двоих. Верных, сильных, ласковых, ебнутых в край, ужасающих в своей мощи, сидящих на адреналине так же крепко, как он сам. И не получалось верить, что они — заслуженная его награда, то, что по праву его. Не ощущал он за собой этого права. Словно они оба украденные, захваченные, выманенные шантажом и угрозами. Нечестно. И, когда они рядом — это грызет. Брок смотрит на них из-под ресниц, облизывая взглядом, едва дыша. И его рвет на куски счастьем, страхом и болью, как всегда с ними, потому что он простой смертный, слабый и жалкий, угодивший между жерновами сил, которые даже не может до конца понять. Он видит, как Стив шагает в его сторону — обязательный сладкий поцелуй перед уходом, от этого его движения аж в диафрагме тянет ожиданием — глупый Рамлоу — привык. Но Джеймс шипит: "нет". Роджерс замирает на половине шага, оглядываясь обиженно на Барнса, а Брок чувствует себя справедливо обделенным — так по-идиотски. Джей хмурится: — Мы опоздаем, сопляк. Подойдешь к нему сейчас, мы вообще не приедем, будто не знаешь. Рамлоу делает вид, что спит. Все еще делает вид. Тот, кто думает, что голос разума в их компании принадлежит Роджерсу — нихуя не знает о Роджерсе и разуме. Ни о ком из них. Слава блядским темным богам — никто ничего не знает. Это именно Барнс — тот, кто может одним взглядом осадить их обоих, приструнить, до полной смиренной послушности. Разумный взрослый с полномочиями хозяина. Откуда только что берется? Они уходят неслышно и незаметно, Рамлоу просто закрывает на секунду глаза, и их уже нет в спальне, а снаружи слышится глубокий оборотистый рокот тачки Джея. Брок остается ждать. В их огромной постели, пропахшей металлом и нагретым камнем, в их спальне с запахом цветущих лип и лилий, в белом облаке простыней, распятый по кровати острым, как джеймсовы ножи, счастьем, в которое никак не хватает духу поверить до конца. Проклятая наемничья природа, позволившая выжить в кромешном пиздеце, науськивает ждать подвоха от каждого столба, даже от ебучих лилий, лип и простыней. После полутора часов елозенья и ворочания в кровати, Рамлоу поднимается-таки и ползет вниз, на кухню: жрать хочется уже просто немилосердно, да и тупое муторное безделье бесит. По дороге к кухне чуть не спотыкается о разложенные в гостиной автоматы, сразу пять штук, разные ведь еще, вот же. Поверх них варварски скинуто идиотское полотенце с мультяшными щенками — Капитан Америка в быту — полный пиздец. Брок подбирает полотенце, зная, что Барнс любого, даже своего обожаемого Роджерса в баранку скрутит за такое отношение к оружию. И, если честно, Рамлоу с ним в этом согласен полностью — это щиту Стива хоть бы фиг — год в болоте пролежит и будет как новенький, а с нормальным, человеческим, оружием надо бережно. Брок невольно усмехается пришедшей в голову мысли, что из них троих — это как раз он — «нормальное человеческое» оружие. И к нему они двое относятся соответственно — бережно. Хотя Рамлоу и рявкает на них, что не хрустальный и не девица, и двигайся уже, мать твою за ногу, и все в таком духе. Суперсолдат это не впечатляет. Брок залипает в кофеварку, глядя, как словно бы снисходительно, она плюет ему в чашку порцией ристретто. Он бормочет: "спасибо, бля, большое", и адская машина мигает в ответ угрожающе-красным индикатором. Чем он заслужил их? Насколько святым нужно было ему быть в прошлой жизни, чтобы в этой, полной грязи и говна, заслужить этих двоих, на старости лет, уже ни на что не надеясь и ни во что не веря. Вот правда ведь, кто там такой пиздец добренький, а? Настолько добренький, что на столе, прикрытая специально обученным стеклянным колпаком, Брока ждет стопка блинчиков, тонких, ажурных, как кружево, по какому-то суперсекретному русскому рецепту, которому научила Романова, как ни странно, Стива. Который, кроме этих блинов, готовить не умеет ничего вообще, умудряясь испоганить даже салат или сжечь тосты. Стив Роджерс — бытовая катастрофа. Брок тянется к холодильнику за беконом, но даже не открывает дверцу. На матовом хроме, примагниченная курящим кактусом в сомбреро, висит фотография, к которой, по-хорошему, Брок должен был уже давно привыкнуть. Да он, наверное, и привык, но что-то не то сегодня в воздухе, в солнечном свете, в липах и лилиях, в самом Броке. И он пристает взглядом к этому снимку, как муха к паутине. Из воспоминаний тоже — не выбраться. На снимке Барнс и Роджерс после первой в этом веке совместной вылазки. Дурное, сверх меры грязное задание где-то в Анголе: проверка Барнса на вшивость и Стива на лояльность. Они оба прошли ее с видом ‘а вот хер вам всем’. С фотографии сыплется раскаленный песок, сухое, выгоревшее добела солнце, удушающий зной. Джеймс стоит, прислонившись спиной к пыльному боку джета, сам пыльный тоже, на щеке бурый росчерк глубокого пореза, в углу рта сигарета, взгляд опущен, но на губах, кроме пыли — улыбка, такая нежная, что режет как скальпель. Стив стоит рядом, почти предельно близко и, улыбаясь широко и счастливо, смотрит на Барнса. Его глаза, на сером от грязи лице, выглядят нездорово синими. И настолько же нездорово влюбленными. У него до сих пор — такие глаза. Брок любит этот снимок настолько же, насколько ненавидит то время, когда он был сделан. Когда его Солдат перестал быть Солдатом. И перестал быть его. И как ненавидел он тогда Роджерса, неистово, до трясучки, до полного равнодушия касательно собственной дальнейшей судьбы. Броку было похрену. Его призрака, его собственного убийственного Джеймса вырвали из рук, отняли. Скрыли. Одним взглядом, как плечом, отерли с места, с таким выражением лица, типа, ты-то кто, падаль. Пресветлого Роджерса хотелось порвать на кровавые куски, разбить хмурую морду и каждую кость в руке, что крепко держала теперь Джеймса за живое плечо. Держала вдали от Брока. Господь милосердный и все клятые апостолы, как же Брок его тогда ненавидел. Но с легкой руки Джеймса, Рамлоу так и не понял, каким вообще образом, это переплавилось в желание, такое же лютое, бешеное. Джеймс улыбался лукаво — и Брока как по рельсам разворачивало в сторону слепой похоти. Роджерса хотелось завалить мордой в пол, выдрать без прелюдий и подготовки, до воя и соплей, это было бы садизмом, не будь он суперсолдатом, испачкать его, снаружи и внутри, изгрызть загривок, заставить исскулиться от удовольствия, чтобы он сам хотел, чтобы тянулся, чтобы подмахивал и орал. Роджерса хотелось нагнуть и драть, как зверю. Под Джеймса все так же хотелось лечь. Рамлоу подозревал у себя некое психическое расстройство. Эти желания нивелировались со временем, смешались. Теперь просто мозги вышибает в секунду, без направлений, без векторов — чистой, беспримесной похотью, жадной, жгучей. И кто бы знал, каким нежным, каким податливым, как горячая пластика, может быть Зимний Солдат. И каким бесстыдным, яростным хаосом может быть Стив Роджерс. Брок лениво перебирает ракурсы и освещение для своих мыслей, жуя блинчики и глядя в окно. Отстраненно думает, что надо бы на досуге подстричь кусты, но быстро отвлекается на тактильное воспоминание о немыслимой нежности кожи у Стива на изнанке бедер. В ладони теплеет, он бездумно ведет рукой, прижав плашмя, по зеркальной гладкости столешницы, заклиниваясь на том, что ощущает кожа — тупое, незаполненное желание касаться. Хоть чего-то, когда нет возможности коснуться необходимого. Что-то вроде механического утоления голода. Он допивает вторую чашку кофе по дороге в душ, не запариваясь с одеждой, просто скидывает на пол, у него, в конце-то блядь концов, выходной, может же он себе позволить немного бардака и лени. Он разомлевает под горячей водой до сонливости, похожей на молоко и легкую приливную волну, такую, что даже не поднимает песка со дна, только гладит тело. Броку нужен не выходной, а отпуск. И он не слышит их возвращения. Чувствует с опозданием — диафрагма поджимается, и смещается центр тяжести — как металлический шарик в пинболе, бьется справа в ребра. Рамлоу выпадает из ванной, кое-как обмотавшись полотенцем, думая, что, по ходу, заснул там, стоя под горячей водой, уплыв мозгами в марево телесной жажды. Он замирает на пороге спальни, словно Гарри Поттер заступефаил его из-за угла, не способный ни шевельнуться, ни отвести глаза. Брок понимает, что произошло — желание вспыхнуло в момент, ударило их по коленям, свалило на постель, в едва расстегнутых кителях, но уже босыми, в белое хлопковое облако. Рамлоу смотрит на них, еле вспоминая, что нужно дышать. Они лижутся, как щенки, мокро и беспорядочно, и это выглядело бы смешно и нелепо, будь на их месте кто-то другой. Но у его щенков — огромные стальные когти и клыки, и хребты из вибраниума — не согнуть, не сломать, на этих его щенков не найти ни поводков, ни ошейников, любая цепь разлетится на звенья, не удержав движений. Они и не щенки ему вовсе — дикие страшные звери, почему-то позволяющие ему себя гладить. Этот жалкий подростковый восторг никуда от Брока не делся. Они нечеловечески красивые, оба, дошлифованные своими сыворотками до какого-то идеально сбалансированного совершенства — их тела, их движения, даже сейчас, в горячечном раздрае, в шорохах, выдохах, влажных звуках соприкосновения губ — кажущиеся чуть ли не миражом, самым сладким, самым болезненным сном. Черт возьми, Брок просто влюблен в них до полного отказа мозга. Он понимает вдруг, с ощущением пропущенной ступеньки, что они знают, что он смотрит. Конечно, они знают, не могут не знать, и все это сейчас — для него тоже. И тут же Джеймс поворачивается к нему, не переставая тискать капитанскую задницу, улыбается так, что у Брока в горле что-то сжимается: — Ну хоть тебя раздевать не придется, — его голос как нож, укрытый мехами и бархатом. Стив оборачивается тоже, скалится в сумасшедшей и сладкой улыбке, оттягивая зубами галстук с шеи Барнса. Распрямляется над ним, взъерошенный, соскальзывает слитным движением с джеймсовых бедер, с кровати и движется, с напором эсминца, к Броку, который так и не пошевелился с того момента, как словил несуществующее заклятье из-за угла собственного коридора. Заклятье, на самом деле, есть. И реальное, что дальше некуда. Вот оно — темные, голодные глаза Стива Роджерса, жар, идущий от его тела, его огромные плечи и ровный, тяжелый шаг. Вот оно — демонская улыбка Джеймса Барнса, темная прядь, свернувшаяся змеей на уступе его ключицы, белая перчатка, не снятая с металлической руки, изгиб его бедер. Брок слишком слаб, чтобы сопротивляться этому. От Стива слепит глаза, он всегда будто светится, на грани переносимого, от него пахнет раскаленным на солнце мрамором, оливковой зеленью — запах, идущий откуда-то из сицилийского детства, и его приближение ощущается, как рассвет. Брока размазывает этим ощущением по дверному косяку, он и впрямь чувствует себя совсем мальчишкой, это абсурдно, с учетом, что ему полтинник, но вот же. Роджерс отстраняет его от стены, подойдя вплотную, и тянет, прихватив под поясницу, пятясь к кровати. И полотенце само уже отрастило ноги и куда-то уползло, и Брок идет за ним, шаг в шаг, как за тем крысоловом, а Стив еще не целует даже, так, дразнится, трется щекой о висок, и хмыкает внезапно: — Ты опять что-то не то думал себе, — Брок оторопевает на секунду, Стив что, по запаху, что ли, чует всякую хрень, но что бы он себе ни надумал, сегодня, пока их не было или за всю жизнь, от этого стивова выдоха в висок — все вылетает из головы, как пыль от порыва ветра. Стив целует наконец, сразу глубоко, жарко. Брок чувствует у него на языке вкус барнсовых сигарет. Его руки гладят спину почти невесомо, не ладонями, только кончиками пальцев, а его поцелуй почему-то медленный, будто сонный, будто ленивый, но в нем столько сдерживаемого голода, что кажется, он сейчас зарычит. Брок ловит эту зарождающуюся вибрацию ладонями — в твердой груди под жесткой протокольной тканью. Стив разворачивает Брока к постели, тому приходится опереться коленом на край и открыть глаза. Взгляд Джеймса вышибает ему мозги. Будто Барнс в упор выстрелил Рамлоу в лицо из своей любимой пятидесятки — даже уши заложило. За спиной Роджерс расстегивает пуговицы кителя, Брок дергается, перехватывает руку не глядя, и почему-то хрипит ‘оставь’. Барнс ведет на это бровью и ухмыляется по-волчьи, и его глаза темнеют до цвета грозы. Он чуть отклоняет голову назад, мышцы на шее натягиваются, и Брок так от этого тащится — от этого движения, от взгляда, от губ, изогнутых не в улыбке даже, а в оскале, от его позы, от всей его острой красоты, которая все никак не может стать привычной. Стив Роджерс улыбается Броку в плечо, и лижет широко по загривку, затылку, обнажив зубы — Брок ощущает чувствительной кожей под волосами их твердую остроту — и прикусывает за ухо, мягко, леновато, чуть потянув. Но пальцы у него — дрожат. Вся эта манерная медлительность — не более чем игра. Барнс лежит все так же, приподнявшись на локтях — смотрит, Рамлоу чувствует его взгляд так же отчетливо, как прикосновения Стива. Тот прихватывает сзади за шею, так явно удерживаясь от того, чтобы сжать сильнее, что Брок уплывает совсем. Раскаленная ладонь подталкивает его вперед, он становится на колени над бедрами Джеймса, почему-то не зная, куда деть руки, странно растерянный от яркости собственных ощущений — внутренняя поверхность бедер соприкасается с тканью брюк и подола кителя, каждый шов, шероховатость чувствуется, будто тактильность выкрутили на максимум, каждый нерв бьет импульсом по всему телу сразу. Барнс чертит пальцем в перчатке маленькие круги по голому колену, и это место начинает гореть и пульсировать. Роджерс прижимается сзади, так плотно, что каждая пуговица и нашивка впечатывается Броку в спину, как тиснение. Он оглаживает ладонями по плечам, груди, вниз, одной рукой прихватывает яйца, легко, но весомо, со смыслом так, пальцами второй зарывается в волосы на лобке и чуть сжимает. И рокочет на ухо: — А мне даже нравится, когда вот так. Барнс облизывает губы, сводит взгляд на стивовы руки, в которых Брок, блядь, весь сейчас, а тот продолжает, коротко цапнув зубами под челюстью: — Ты кажешься таким беспомощным. — Таким уязвимым, — подхватывает Барнс в следующий вдох, встекает, как ртуть, садясь, длинным движением устраивая живую ладонь у Брока на бедре, а металлической, в чертовой белой перчатке — обхватывает подбородок, вынуждая смотреть себе в глаза, как будто Брок хоть секунду не смотрел, с того момента, как оказался у его ног. Рамлоу и себе сейчас таким кажется, особенно на контрасте собственной наготы и их двоих — в парадной форме — член трется головкой ровно над последней застегнутой пуговицей на кителе Барнса, свозит смазку о рубашку, о серую гладкую шерсть. Он беспомощен и уязвим, как никогда в жизни — лишенный одежды, воли, способности сопротивляться, желания сопротивляться, — его дикие страшные звери могут вертеть его, как им захочется, могут делать с ним все. Барнс вылизывает Броку рот, сильнее надавив металлическими пальцами на нижнюю челюсть. — Ты такой наш, — почти мурлычет из-за плеча Роджерс и сжимает наконец ладонь у Рамлоу на члене, и его голос, как нож, покрытый медом — Брок сдавленно стонет Джеймсу в рот, тот слизывает этот звук и тянется к Стиву — делится. Они целуются над его плечом, и их руки сталкиваются на его теле, и их прикосновения становятся все тяжелее и нетерпеливее. Они растягивают его в три руки, мокро, садистски медленно, так, что Брок начинает хрипло и беспаузно выть у них на пальцах, их движения слаженные настолько, будто принадлежат одному человеку, они целуют его поочередно, друг с другом целуются, задевая губами его висок. Джеймс все еще держит его под подбородком, этой хваткой контролируя Рамлоу почему-то всего, целиком. Именно это — тиски металлических пальцев в двух точках на нижней челюсти, скрытые плотным белоснежным шелком — держит Брока в вертикальном положении, словно ниже — все его тело, что ниже тисков — не его совсем. Оно — их. И они терзают его, вытягивают нервы, сминают мышцы. Маленькие орлы на плечах Джеймса расклевывают Броку пальцы. Он думает, что потеряет сознание, когда слышит вжиканье молнии на стивовых брюках. Барнс наконец отпускает его лицо, Брок нервно дергает головой, стонет свободно, громко, чувствуя его ладони, обе — на своих бедрах. Тот держит его теперь так, раскрытым и дрожащим — держит для Стива. Роджерс зажимает зубами мышцу на сгибе шеи и с глухим, долгим стоном давит членом в размятую брокову задницу. Рамлоу рефлекторно подается бедрами вперед, но это то же самое, что пытаться шевелиться в застывшем цементе — хватка Зимнего Солдата просто мертвая. Барнс отвечает Стиву стоном, таким, словно сам все чувствует, таким, что Брока от него встряхивает, как от разряда тока. И он захватывает в горсть длинные гладкие волосы, проворачивает кулак и оттягивает, вгрызаясь в горьковатые, распухшие губы Джеймса, не способный на другое движение, пока Роджерс все так же мучительно медленно толкается в него членом. Вся отличительная мишура с его кителя стирает Броку кожу на спине, но это только усиливает кайф. Джеймс забирает Брока на себя, подбивая снизу бедрами, не дав возможности охренеть с когда он успел расстегнуть брюки, укладывается на спину, заваливая себе на грудь, обнимая левой рукой под лопатками — ни пошевелиться, ни вдохнуть толком. И держит эту же убивающую, почти отсутствующую скорость, с которой его трахал Роджерс. Любой протест, любая попытка двинуться, дернуться, взбрыкнуть, моментально пресекается жестким нажимом ладоней или поцелуем. Они передают Рамлоу друг другу, из рук в руки, с члена на член, без какой либо системы, согласуя действия своим странным общим разумом так, что Брок, большую часть времени даже не понимает, кто именно его сейчас трахает. Не то чтобы он действительно пытался это понять, удовольствие заволакивает мозги, как наркотический туман. Они кусаются и рычат, терпение, в которое они играли все это время, начинает подводить их. Брок чувствует, как возрастает скорость, сила толчков. Они никогда — с ним — не теряют контроля, но их дикость, их бесконечная яростная жадность просачиваются неизбежно в каждое их действие. И Брок просто сипит уже на выдохах, последний стон был проглочен вбивающимся сзади Стивом, пришпилившим его ладонью к джеймсовой груди. Тело предает его, с ними всегда так, они не оставляют Рамлоу ни единого шанса что-то им не отдать, что-то от них утаить, оставить при себе. Брок измученно стонет, когда Роджерс, мягко, как будто вплавляет два пальца вплотную к члену Джеймса — тот стонет сладко и прикрывает пьяные глаза — и растягивает еще, поглаживая внутри и одним неумолимым движением втекает в Брока своим членом, выжимая из него сиплый длинный крик. Он выдержит, они все это знают, они это уже проходили, но сейчас Рамлоу, в каком-то астрале, думает, что однажды его дикие страшные звери просто порвут его пополам, как мягкую игрушку. Не самая плохая смерть, если эгоистично прикинуть. Они трахают друг друга в нем. Пиздец. От оргазма Рамлоу отключается. В себя приходит от прикосновений мокрой теплой ткани к онемевшим ногам. Роджерс выглядит довольным и чуточку вопросительно-виноватым, будто ему совестно. Броку хочется стукнуть его по светлой башке, но он только фыркает и сует голову под влажную от пота подушку. Стив оглаживает его горячей ладонью от щиколотки до затылка, непрерывным жаром, как утюгом, блядь, сравнивая в ноль всклокоченное возмущение, и валится под бок, заглянув под подушку и дунув Рамлоу в ухо. Брок, не глядя, дотягивается и отвешивает звонкий шлепок по капитанской заднице. — Да, детка, накажи меня, — наигранно стонет Стив не своим голосом. — Какого хера? — ворчит сбоку одеяло голосом Барнса. — Твой мужик идиот, — хмыкает Рамлоу, из-под подушки. — Знаю, — раздается в ответ, — твой тоже. Стив за спиной мелко трясется от беззвучного смеха. Джеймс стаскивает с головы Брока подушку, скидывает с себя одеяло одним движением, и невозможно держать глаза закрытыми, когда тот рядом с ним тянется всем телом, красивый в этой непосредственности до потери пульса. — Хочешь такую же форму? — легко спрашивает Барнс прикуривая прямо в кровати. Брок кривится и тоже тянется за сигаретой. — Нафиг мне? — Это было бы несложно, — улыбается Стив ему в лопатку, — ты так смотрел. — Я на вас, идиоты, смотрел, а не на форму, — фыркает Брок, — а вы подумали? Да вот придурки же, ну за что мне это? — Мы наказание за все твои грехи, Брок Рамлоу, — усмехается Стив, наваливаясь на спину и тычась головкой стоящего члена Броку под мошонку. Рамлоу стонет, но сдается, подтягивает к себе за бедро Джеймса, гладит его между ягодиц, только чуть нажимая, глядя, как заволакиваются мутью его глаза, как сладко он выдыхает в ответ на нажатие пальцев. Наказание, да? Ну ладно. Брок Рамлоу просто охуительный счастливчик, раз за грехи его наказывают вот ими.