Губы бывают солеными?Да

«Никогда ничего не проси, гордая. Особенно у тех, кто сильнее тебя». (М. Булгаков)

— Подставили... — обреченно прошептала Ребекка, прижимаясь спиной к каменной стене, — мы бы никогда так глупо не попались! Никогда... А теперь вся эта орава щенков будет галдеть за нашими спинами. «И это приближенные к Сатане и Шепфа? Да у нас непризнанные маскируются лучше!» Лучше-то лучше, да нам-то теперь какое дело... Серафим ненадолго затихла, вжимаясь затылком в холодные камни. На её лице не отражалось ровным счётом ничего. Будто до этого не она отчаянно шептала, кусая губы. Адмирон Винчесто тоже молчал. Он стоял у противоположной стены с отрешенным видом, будто статуя, созданная рукой мастера. Было тихо, но казалось, что воздух становится плотнее, чтобы потом порваться и лопнуть под натиском бури. Гнетущее молчание достигло своего апогея. Демон не удивился бы молнии или оглушающему раскату грома, но вместо этого по щекам женщины побежали горячие слезы, что было куда страшнее гнева природы. — Ребекка? — только и смог прошептать бессмертный, внезапно бледнея. — Что с тобой? Не бойся, ты выдержишь этот позор! Ты ведь сильная, Бекки! Заточение будет недолгим! О, я готов сделать все, что только захочешь, только перестань, пожалуйста, перестань! Винчесто был в абсолютной растерянности: никогда раньше он не видел столь ужасного зрелища. Демон ничуть не лукавил, когда говорил, что готов сделать все что угодно, лишь бы прекратить происходящее. Оно делало его слабым. Каждая слеза будто смеялась и звенела: «Смотри, у тебя есть душа! Светлая, сочувствующая, нежная! Ты можешь любить, не ожидал, да? Плачет она, холодное создание, а больно тебе, ха!» От этих слов — так и не прозвучавших, но слишком очевидных — кожа Адмирона покрылась мурашками, а лоб — испариной. Он метнулся к ангелу, на ходу снимая альмавиву и укрывая ей женщину. Следующим движением он, не медля, прижал бессмертную к себе. — Тише, Бекки... Тише, пожалуйста! Я прошу тебя, на коленях прошу, только не плачь. — Я не за себя плачу, идиот! — прозвучало вдруг отрывисто. На миг демону показалось, что пощечина была бы куда терпимее, чем боль от этих слов. — Тебя казнят завтра, понимаешь? Насовсем! Тюк — и все, как сказала бы моя Вики, будь она снова малышкой... А я, практически всесильная, сижу и реву! И ничем не могу помочь! Не ожидал, что дождешься такого горя в свой адрес? Не ждал такой милости от меня, а вот тут взял и дождался, скотина! Ребекка перевела дыхание после жаркой тирады, полной отчаяния. Сердце безумно колотилось в её грудной клетке, и, наверное, даже Адмирону это было слышно. Снова повисла тишина, еще более страшная, чем в первый раз. Серафим, казалось, медленно сходила с ума и с каждой минутой все меньше и меньше походила на ангела. Она то заламывала руки, то плакала, а потом вообще могла завыть, уткнувшись лицом в колени. — Что ты молчишь?! Ну что ты молчишь?! — бесновалась женщина время от времени, понимая, что слова абсолютно бесполезны. От этого становилось еще страшнее. Винчесто с невыносимой скорбью смотрел на возлюбленную, прижимая её к себе, словно маленького ребенка, которому не купили сладость. В какой-то момент отчаяние, заполнившее и его тоже, заставило демона схватить личико Уокер обеими руками и властно обронить: — Замолчи. Просто замолчи. Естественно, этого было мало, но даже малость вдруг возымела успех. Серафим застыла, изумленно хлопая длинными ресницами и сделала глубокий вдох. — Я обещаю: я что-нибудь придумаю. Поверь, Бекки. Ты никогда не останешься одна. Еще один вдох, нежное касание щеки большими пальцами, сокращение расстояния — и поцелуй, смоченный солеными слезами. Долгий, терпкий, болезненный, настолько соленый, что губы невольно кривятся. Последний. *** На следующее утро Ребекка Уокер больше не плакала и не кричала. Она держалась надменно и величественно, как и подобает серафиму, гордо смотрела на всех и делала вид, что, кроме Кроули и Сатаны, вообще никого не замечает. Каменная леди не позволила себе даже закусить губу и измять холодными пальцами краешек золотого плаща, не то что отвести взгляд от плахи. Кто-то её даже жалел, понимая, каково ей видеть эту казнь. Но никто не знал, что долгими страшными ночами ей будет сниться не кровь, не голова Винчесто, а губы. Алые, властные, горячие, солёные, шепчущие в последний миг смиренно, будто на исповеди: «Прости меня, Бекки. Прости, я не смог выполнить обещание».