Тебе нужны силы
15 ноября 2020 г., 23:38
Миссис Уильямс отпила глоток терпкого имбирного чая, и, хотя до сих пор она ничем не показала своего волнения, рука её нервно вернула чашку на блюдце. Тонкий короткий звон фарфора показался обеим громче, чем обыкновенно.
Эстер всё перебирала длинные чёрные волосы Генри, не поднимая взгляда. Зато мальчик вовсю разглядывал невысокую женщину перед ним с острым подбородком и на удивление большими для такого узкого лица глазами. А может, большими не только от природы, но и от изумления, которое нет-нет да показывалось на поверхность.
— Дорогая, — только и сказала она, но осипший голос подвёл её, она прочистила горло и снова поднесла чашку ко рту.
Эстер поняла, что врать о том, что Генри её сын, не имеет смысла, уже с порога, когда мама, нахмурив светлые брови-ниточки, вгляделась в тёмную шевелюру ребёнка. Ослепительный блондин Дэн с загорелой кожей никак не мог приходиться отцом мальчику. Мама молча пригласила их сесть и ждала объяснений, сердито поджав губы.
Но то, что она услышала, видимо, выходило за все грани разумного — молчание затянулось. Она внимательно взглянула на Эстер, как когда-то в детстве, когда пыталась уличить её в каком-то проступке, но скоро отвела глаза. Сырой белёсый туман расплескался по улицам, и Эстер зябко поёжилась.
Светло-оливковые обои в цветочек помогали (или она просто хотела думать так) отвлечься от напряжения. Эстер считала маленькие розочки: одиннадцать, двенадцать, тринадцать — и ждала каких-то слов. Уж не лучше было бы сказать, что просто забеременела от другого и Дэн, всё узнав, ушёл? Было бы куда правдоподобнее. И это если не учитывать, что она умолчала о магии. Ведь расскажи она, что родителей ребёнка, который сидит у неё на коленях в красном пушистом свитере, убил сильнейший тёмный волшебник, Эстер бы поспешили отправить в дом для умалишённых. Да и далеко бы ходить не пришлось: приземистое коричневое здание выглядывало из белой мглы, всего в нескольких кварталах.
— Так значит, — снова начала мама.
— Да, мам, это правда, — не дождалась Эстер и ревностно притянула Генри к себе.
Это не Колин, не их дитя с Дэном.
Но она ни за что не отдаст этого мальчика, если он…
Потому что он — её свидетельство. Потому что больше ничего нет.
— Он очень похож на… неё, — только и сказала мама, покачав головой.
Эстер тихо выдохнула.
— Не знаю, чего ты ожидаешь от меня, дорогая, — женщина расправила складки на простом сером платье. — Мне не за что винить тебя. Здесь нет твоей вины, — добавила она мягче.
Она говорила не о документах, почувствовала Эстер. Не о Генри. Сердце закололо.
Но прежде чем у неё задрожала нижняя губа, мама успела взять её руки в свои. Тёплые сухие ладони. Глаза её были серьёзны.
— Женщины проходят через многое. Вспомни свою бабушку, Эстер. Или вспомни Розали. Женщины в нашей семье очень сильные.
Эстер неопределённо опустила глаза — бабушка Энн и тётя Розали с детства казались ей невероятными. Слишком невероятными для неё, с горечью осознала она где-то в четырнадцать.
— Мне повезло с твоим папой. Может, поэтому мне и не пришлось пережить то, что пережили они. Но я знаю, что это пройдёт, дорогая. Ты не сама.
Она указала на заскучавшего Генри и посадила его на колени.
— Пока я могу что-то сделать для своего ребёнка, я сделаю. А ты позаботься о своём.
Она сказала это так естественно, не поколебавшись ни секунды, что Эстер удивлённо выпрямилась.
— Да, — смогла кивнуть она.
— Ты уже взрослая. Не думай, что ты чего-то не знаешь. Теперь, — строго взглянула мама, — надеюсь, ты будешь звонить мне чаще, чем раз в две недели. Даже если это «он объелся печеньем и устраивает истерики при виде рыбы». Хочу напомнить, что я вполне справлялась даже с такой привередливой особой, как некоторые юные леди.
— Да, а потом бабушка ещё пыталась впихнуть в меня её фирменное пюре из шпината, — не могла не засмеяться Эстер.
— Между прочим, я от него в детстве никогда не отказывалась. Мама думала, в тебе сыграют мои гены.
Генри надулся, разочарованный таким очевидным отсутствием внимания, и попытался соскользнуть с колен бабушки.
— Молодой человек никуда не пойдет, — заявила она. — Дорогая, в два подают обед. Ты и мальчик просто обязаны попробовать здешний куриный суп.
В столовой было тихо и почти пусто. Тарелки им принесла полная низкая женщина, с помятым от усталости лицом и неестественно розовыми щеками. При виде малыша она заулыбалась — и сразу словно помолодела года на три.
— Спасибо, Эбигейл, — кивнула мама и тоже улыбнулась. — Дочка приехала, порадовала.
— Ох и чудный-то ребёнок, — губы при улыбке у Эбигейл вытянулись в две пухлые полоски. — В папу?
— Да, — отрезала Эстер и получила укоризненный взгляд матери за такую торопливость. — Не принесёте, пожалуйста, лимон?
— Конечно, конечно.
Эбигейл, спешно покачивая широкими бёдрами, отошла.
— Дорогая, — недвусмысленно опустила глаза мама и зачерпнула ложкой ароматный бульон.
В свете ламп он блестел жёлтым.
Эстер последовала её примеру и погладила Генри по голове.
— Давай-ка, милый.
— Неа, — отвернулся Генри.
— Как «неа»? А ты знаешь, какой вкусный? — голос её, и без того высокий, при разговоре с детьми всегда делался похожим на умилительный писк. Она прочистила горло.
— Неа.
Эбигейл принесла половинку лимона и добродушно усмехнулась: «Капризничает?»
— Немного, — улыбнулась Эстер и перехватила Генри поудобнее.
Она чувствовала проницательный взгляд матери на себе.
— Ну же, солнышко. Мама без тебя кушать не начнёт. А знаешь, какая мама голодная?
Она преувеличенно тоскливо вздохнула. Маленькие глазки напротив всматривались на неё с недоверием.
— Оодная? — переспросил Генри.
— Очень.
Он как будто о чем-то догадался и радостно выхватил у мамы ложку, ткнув ею в её губы, как будто не заметив, что половина содержимого и оранжевый кубик морковки оказались на платье.
— Еш, — довольно сказал мальчик, и все женщины засмеялись.
Эбигейл принесла салфетки и ушла к долговязому мужчине за несколько столиков от них.
— Кого же мне это напоминает, — покачала головой мама, и Эстер вооружилась терпением.
Когда половина тарелки была съедена — разумеется, с оставленными кусочками лука и морковки на дне, — суп Эстер уже остыл, и мама позволила ей небольшую передышку, взяла Генри к себе.
Эстер выдавила пару капель лимонного сока и принялась за еду. За окном глухо стучал дождь, и она, сама не зная почему, старалась есть как можно тише. Аппетита после поездки не было.
Она подняла болящие глаза на мать и улыбнулась. Генри засмотрелся на аккуратные жемчужные серёжки бабушки и то и дело норовил схватить их, чтобы разглядеть получше. Сережки давно уже потеряли свой блеск, но Эстер знала, что они очень важны маме — первый подарок мужа после свадьбы. Та, шутя, сказала тогда, что непременно отблагодарит его, а через два месяца узнала, что беременна.
— Папа часто приходит? — спросила Эстер, отодвинув тарелку и вытирая рот салфеткой.
— Чаще, чем ты, — ответила ей мама, поджав губы: всё ещё сердилась, подумала Эстер, но потом поняла, что злится та не на неё. — Он очень много работает. Десять против одного, что их скоро закроют. «Правительство приняло решение прекратить субсидии предприятиям, терпящим убытки», — процитировала она с бессильным гневом.
Эстер не поверила своим ушам: когда она последний раз звонила отцу, он ничего не сказал ей.
— Но как? — только и выговорила она.
— Так. Этой мегере плевать на безработных.
Эстер всегда была далека от политики, да и Дэн вечно переключал нудные новостные каналы на очередной матч по бейсболу.
— Я-я, — пробормотала она, — наверно, могу продать дом, если понадобится.
— Даже не думай, — задохнулась мать от возмущения. — Это теперь твой дом. Где ты собираешься жить?
Эстер потянулась за Генри, чтобы чем-то занять руки и подождать с ответом. Малыш открыл рот, чтобы зевнуть, но вместо этого только икнул. Эстер прижала его к плечу, он ухватился за неё одной ладошкой, а другой играл с волосами. Она знала, что его это успокаивает.
— Я уложу Генри. — встала она.
Мама молча кивнула, и Эстер, уходя, видела, как она делает знак Эбигейл, чтобы та подошла.
Она спустилась обратно через пятнадцать минут, мысленно поблагодарив дождь, что усыплял ребёнка лучше любой колыбельной, когда мама ждала её у двери столовой, уже одетая.
— Мы куда-то идём?
— Кажется, я переела, — нехотя призналась она и запахнула покрепче любимое синее пальто. — Давай прогуляемся.
Пальто шло ей, особенно сейчас: Эстер вдруг с облегчением заметила, что исчезла та болезненная худоба, которая так напугала её два года назад.
— Как ты себя чувствуешь?
— Лучше, — только отмахнулась мать.
Гравий на дорожке шуршал под ботинками.
Эстер поняла, что за обедом затронула больную тему.
Они молчали. Сырость заставляла поёживаться и прятать руки в карманах.
Её минутная идея, вопреки ожиданиям, не забылась, а продолжала буравить мозг. И правда, что ей делать одной в целом доме? Она всё ещё не привыкла жить в нём совсем сама, а жёлтые занавески в детской каждый раз обжигали сердце волной грусти.
Она вспомнила папу. Если его уволят, на что они будут жить? Что будет с лечением мамы? Родители никогда не жаловались, и Эстер почувствовала неприятный укол совести, что никогда не задумывалась о том, чтобы им помочь. Но если она переедет в Бат (она вздрогнула от реальности этой мысли), их дом в Годриковой впадине, всё, что там было… что с этим будет?
Желудок болезненно скрутило.
— Дорогая?
— Всё в порядке.
— Неужели? — недоверчиво взглянула мама. — Ты в поезде не завтракала?
Скорее утверждение, чем вопрос.
— Нет. Не хотела.
— Ты и сейчас-то две ложки съела. Вижу, у кого Генри научился.
Эстер попыталась улыбнуться, но мама не шутила.
— Если ты думаешь, что будешь так продолжать и это на здоровье не аукнется, очень ошибаешься. Посмотри на свои синяки. Так ты собираешься смотреть за ребёнком?
Общий смысл слов не менялся годами, только причины: «так ты пойдешь в школу?» сменялось «чем ты своего мужа кормить будешь?» И вот теперь ребёнок.
Дождь усилился.
— Меня всего лишь укачало в поезде.
— Это не дело, Эстер, — мама остановилась. — Тебе нужны силы. На себя. На Генри.
— Я знаю.
— Ты знаешь, но не делаешь, — пробурчала она. — Пойдем обратно. Погода совсем испортилась.
На первом этаже мама задержалась и сказала идти без неё. Когда Эстер вошла в тёплую комнату и сняла куртку, то поняла, как у неё замёрзли руки. Генри спал. Она хотела убрать сползающую ему на глаза чёлку, но не решилась трогать его с холода, а мама поднялась минут через десять, протянула коричневый бумажный пакет и непререкаемо прошептала «ешь».
Булочки были ещё горячими, Эстер откусила немного и быстро отвернулась к окну. Она даже себе не могла объяснить, почему веки вдруг запекло от неожиданных слёз. Мама скоро задремала на диванчике. А Эстер, совсем как в детстве, остро почувствовала: "Её любят".
