Милость богов

Почти год, подумал Цзян Чэн, прошел почти год и стало легче. Он знал, что так и будет — время унимает боль и дает зарубцеваться ранам. Вот шрамы — те на всю жизнь. На воротах дома напротив были намалеваны волчьи головы, но художник был плох, и его волки больше походили на беспородных грубых псов. Вряд ли такие охранные знаки сработают. Да и волки бы не сработали — всего лишь глупое местное суеверие. Цзян Чэн отставил руку в сторону, ладонью вниз, и представил, как гладит Фею. Или вообще любую собаку. С твердым лбом под гладкой шкурой, холодным носом и беспокойными ушами. — Еще чаю благородным господам? Услужливый трактирщик помешал думать о собаке, и это вдруг разозлило. Его люди за соседними столами, будто чувствуя настроение главы, примолкли, обернувшись. Сидевший напротив Цзы Лян дернул головой, без слов приказывая трактирщику уйти и не тревожить усталых господ. Все, кому не лень, подумал Цзян Чэн, говорят о нем, как о бешеном псе, что может укусить и бьющую руку, и кормящую. Иногда он почти изумлялся тому, как преданы ему его люди. — Глава, — сказал Цзы Лян. — Может, вина? Собаку. Цзян Чэн хотел собаку или даже двух. У той нежити, с которой они провозились полночи, были собачьи хвосты и выли они… Нет, выли они как волки. — Уже дома. — Цзян Чэн глянул в окно, будто проверяя, на месте ли солнце. — Успеем к закату. Цзы Лян кивнул и положил себе на тарелку еще жареного мяса. В Пристани, конечно, и еда была вкуснее, и вино пьянее. Цзян Чэн вышел к реке, как был — босиком и в домашней одежде, с кувшином в руке. Нагретые за день доски все еще отдавали тепло, внизу, под причалом, тихо плескалась вода, и казалось, что она должна быть такой же сияющей, какой была сейчас под лунным светом вся река. Стражник, не смея нарушать покой главы, тихо отступил в темноту. От вина голова в кои-то веки была легкой, и Цзян Чэн, дойдя до края причала, приложился к кувшину от души. Постоял, глядя на серебряную реку и россыпь огней на рыбачьих лодках, и снова выпил — вино делало эту ночь лучше. Еще лучше было сидеть, как в детстве, на краю причала. Только теперь ноги доставали до воды, и Цзян Чэн с наслаждением поболтал ступнями, сбив лотосовый лист и намочив полы халата. Новые сапоги все-таки терли на мизинцах — он и не замечал этого днем, не до того было. Надо заказать новые, зачем терпеть неудобство? Цзян Чэн ухмыльнулся и снова поднял кувшин — неудобства в его жизни было с лихвой, но хотя бы сапоги он мог выбросить без сожалений. Он и сам себе был — сплошное неудобство. Вино сделало его равнодушным к тоскливым мыслям, и Цзян Чэн даже зевнул, глядя, как в темной воде белеют ноги. Мать в детстве пугала его гулями, которые утащат в реку и сожрут, разбросав по дну косточки, если он будет беспечен и слаб. Он давно не ходил в храм предков, надо завтра зажечь для нее благовония и поговорить с ней. Как она, наверное, бранится на него на том свете!.. Цзян Чэн вдруг подумал, что мать была единственной, для кого он был самым важным человеком на свете. Пусть даже и не таким сыном, какого она заслуживала. Это было странно — чувствовать ее любовь в горьких и обидных словах, в срывающемся на крик голосе. Когда он, зареванный, прибежал к ней после появления Вэй Усяня на руках отца, она сказала, что теперь его собаки будут жить в старой лесной усадьбе и, может быть, они к ним съездят как-нибудь попозже. И обняла — тогда он был еще маленьким, его позволялось обнимать. Сестра гладила его по волосам и учила плести косички, но — Цзян Чэн не обижался и не ревновал, просто знал — к Вэй Усяню она тянулась больше. К ласковым, смешливым детям всегда больше тянутся. Когда-то он услышал, как Цзян Яньли сказала — уже неважно кому — «У А-Чэна просто плохой характер», и сразу поверил. Не то, чтобы про него не говорили так раньше, но услышал Цзян Чэн ее. Кажется, она его защищала или за что-то оправдывала… Неважно. Вино было терпким, думалось от него хорошо. Пожалуй, для Цзинь Лина он пока еще был самым важным человеком, но Цзян Чэн предпочел бы быть последним чужаком в его жизни, останься сестра в живых — для сына и для него самого. В воде громко плеснула большая рыба, и Цзян Чэн вдруг страстно захотел, чтобы А-Лин сидел рядом, нетерпеливо крутясь, маясь, пытаясь дотянуться до воды, как дядя, хотя бы пальцем ноги. А к бедру чтобы привалилась довольная, набегавшаяся за день Фея и тяжело дышала, вывалив розовый, мокрый язык. У бедра стоял лишь кувшин с вином — там еще была целая половина. Какая ирония — быть самым важным для кого-то и сожалеть об этом. Цзян Чэн сел удобнее, некрасиво сгорбившись и подтянув одну ногу под себя. За такую осанку мама не пожалела бы удара Цзыдянем по спине, но он всегда старался не из-за наказания. Он хотел быть хорошим — сыном, наследником, заклинателем. Теперь было все равно, никто не осмелится заметить его небрежность. Некому заметить, и в этом, оказывается, тоже было спокойствие, которого он давно не знал. За последний год все стало проще. Это ли не милость богов — покой, который остается, когда измучаешься до конца. В храме, где встретил свою смерть тоже не знавший покоя Цзинь Гуанъяо, все сошлось на важных друг другу людях. Самых важных. «Пусть это будет моей платой ордену Цзян» — сказал Вэй Усянь, устало потирая виски, словно все это ему бесконечно надоело. Цзян Чэн, конечно, не поверил его словам. В груди было горячо — от вина и ци, но все равно хотелось приложить ладонь, чтобы уловить таящуюся внутри силу. Никогда Цзян Чэн не чувствовал такого восторга, как в то мгновение, когда понял — она вернулась теплом и обещанием будущего. После мертвой пустоты пришла жизнь. А Вэй Усянь был героем до конца и не хотел, чтобы Цзян Чэн чувствовал себя должником. Бормотал что-то успокоительное про орден, неловко улыбался — на чужом лице эта улыбка казалось отталкивающе знакомой. Или, подумал Цзян Чэн, все-таки дело действительно в том, что отец спас и привел его в Пристань? В том, что Вэй Усянь расплатился за свои годы в ордене?.. Вина становилось все меньше, но спокойствие не уходило, и Цзян Чэн даже удивился — отстраненно, почти весело. Да и в самом-то деле, какая разница? В конечном итоге все сводилось к тому, что для Цзян Чэна Вэй Усянь всегда был самым важным человеком, а для Вэй Усяня Цзян Чэн — не самым. И не Вэй Усянь был в этом виноват. Если что и понял Цзян Чэн за эти долгие, темные годы — жизнь надо принимать такой, как есть. И оставлять ненужное в прошлом. Вот это, про ненужное, он понял не так давно, в храме, когда Вэй Усянь сказал, что ничего уже не имеет значения и ушел, свободный и, кажется, счастливый. Это тоже была милость богов — иначе долг стал бы непосилен. Чужое счастье иногда важнее своего. Случись все это десять лет назад, или даже пять, Цзян Чэн, наверное, сделал бы что-то ужасное — с собой или… Нет, с Вэй Усянем — нет. Он бы сходил с ума от бремени такого долга, который невозможно выплатить. А сейчас ему хорошо. Цзян Чэн отпил вина, рассматривая темноту — ночь была нестрашной, полной луны и фонарей, и пожал плечами. Прошлое его не оставит, долг не станет ни на цянь легче, но река по-прежнему несет свои воды на восток, рыбаки ставят сети, а лотосы в срок расцветают и вянут тоже в срок. Проще стало, когда он перестал искать Вэй Усяня в каждом его безумном последователе, еще проще — когда научился не думать каждое мгновение о чужом огне в груди и чужой жертве. И хорошо, что он тогда промолчал. Это Вэй Усянь мог сказать «Пусть это будет моей платой Ордену Цзян». Он сделал это, потому что орден был важен, долг — еще важнее, и Цзян Чэн, конечно, тоже был… Последнее, на что Цзян Чэну хватило гордыни — изрядно растоптанной и побитой, так это промолчать. «Я сделал это, потому что ты самый важный человек». Был самый важный. А сейчас и смысла нет рассказывать, как уводил вэньский патруль, как внутри все сжималось от жгучего ужаса, что брата увидят, схватят, убьют, бросят мертвое тело к другим — и гора трупов станет еще больше. Цзян Чэн легко поднялся на ноги, прихватив кувшин, и допил вино уже стоя — глядя на лунную дорожку на воде. В детстве они с Вэй Усянем тайком выбирались из комнат, чтобы поплавать в серебряной реке, им казалось, что в этом есть что-то… Что-то такое. Цзян Чэн уже не помнил. Можно было бы нырнуть в теплую, маслянисто поблескивающую воду прямо сейчас, но, пожалуй, Цзян Чэн уже перерос тягу к ночным купаниям. Разве что в летний зной, когда душно даже на рассвете… — Глава? Цзы Лян поклонился, едва удержав при этом зевок. От него пахло вином и жаренными в свином жире пирожками, а на щеке отпечаталась вышивка его же рукава. — Шел бы ты домой, — сказал Цзян Чэн и бросил ему пустой кувшин. Просто так — поймает или нет? Поймал и даже заглянул внутрь, проверяя, не осталось ли чего. — Благодарю главу за заботу. Завтра я… — Завтра у нас есть дело. — Цзян Чэн тоже зевнул, хотя все еще чувствовал себя бодрым. — Поедем в Циньхай. Там же сейчас лучшие псарни? Цзы Лян кивнул и вдруг улыбнулся. — Возьмем лошадей, глава? Не тащить же щенка на мече. Щенка надо держать в седле, закутав в плащ, чтобы он тыкался мокрым носом в руку и привыкал к запаху. И чесать ему спину, чувствуя ладонью, как он шевелится и вздрагивает, приноравливаясь к поступи коня. Хватит уже жить без собаки. — Давно пора было, — задумчиво сказал Цзян Чэн. — Не ждать же… Он не договорил — и даже не додумал, оборвал все ненужные мысли. Прошлое пусть останется прошлому. Если Вэй Усянь захочет прийти, никто не будет ему мешать, но в Пристани Лотоса пора начаться чему-то новому.