Осень в злых краях

На этой окраине города улицы никто не мостил: утоптанная земля была тверда как камень, но от пыли и грязи это не спасало. Невысокие дома были облеплены лотками с самым дешевым товаром; торговцы хрипло кричали, зазывая отведать жареной речной рыбы и запить местным вином — кислым, как уксус. Цзян Чэн до сих пор сглатывал, вспоминая его вкус. Солнце клонилось к закату, заливая светом серые стены и аляповатые лотки, било в глаза и теплом ложилось на щеку. Осень в этом году была дождливая, но этим вечером будто снова вернулось лето. Цзян Чэн двинулся вниз по улице, к виднеющимся вдали городским воротам, неторопливо разглядывая бедные прилавки и худые лица. Он сам и его люди, шагавшие следом, были в толпе как гладкая белая фасоль посреди сморщенного сухого гороха. Не пропустишь. На них смотрели, перед ними расступались, провожали опасливыми взглядами. Кто-то выругался, ступив в лужу и едва не опрокинув лоток, — пятился спиной, дурак. Настроение было паршивым, и яркое солнце делало его только хуже. Цзян Чэн бы уже повернул назад, благо, за этот день они обошли весь этот унылый городишко, но привычка все доводить до конца заставляла идти дальше — до самых ворот. Все, что было за городской стеной, его не интересовало. Люди пропадали только в городе. Цзян Чэн остановился около повозок, выстроившихся для досмотра, — стражники поглядывали на них с плотоядным интересом, как тигры на робких ланей. Возницы отвечали скучными взглядами, готовясь расстаться с добром и деньгами — сколько там возьмут «тигры» сверх положенной пошлины… — Господин что-то хотел? Один из стражников окинул его внимательным взглядом. В этом городе к заклинателям относились без особого страха или почтения, их тут и не видели-то, наверное. Десяток крошечных кланов, осевших в местных лесах, был каплей в людском море. Да и из своих деревень они выбирались редко. Цзян Чэн усмехнулся, рассудив, что стражника больше впечатлил темный пурпур одежды, чем Цзыдянь на пальце. Вряд ли он вообще много слышал о великих орденах. Говорить с ним Цзян Чэн не стал, много чести. Только махнул рукой, отсылая, будто слугу. Из-за спины шагнул Цы Сяй, оттесняя стражника, и тот, наконец, сообразил, что не стоит без нужды беспокоить благородного господина. Особенно если у господина болит голова и на душе муторно, словно привычная злость осела там пылью. На улице ничего подозрительного не было, как ему и сказал начальник городской стражи: люди уходили из дома и просто не возвращались. Ни следа не оставалось, будто они растворялись в спертом городском воздухе. Трое молодых господ из почтенных семей, юная наложница, вышедшая прогуляться по саду, супруга торговца, госпожа достойная и на редкость сварливая, слуга, армейский десятник и немолодой евнух. Сколько пропало бедняков с окраин, сказать никто бы не взялся. Начальник стражи неуверенно прикинул, что больше десятка. Кто знает, пропали они или убрались куда подальше за лучшей долей? Или валяются в лесу, прикрытые ветками. Цзян Чэн поморщился — от здешних мест были одинаково далеки и императорские законы, и установленные веками порядки заклинателей. Стоит поставить поблизости сторожевую башню, местные кланы — курам на смех… — Возвращаемся, глава? — Цы Сяй слишком хорошо знал своего господина и не пропустил мелькнувшее на его лице усталое недовольство. Да он и сам видел, что ничего интересного на улице нет, если не считать за интересное перебранку между стражниками и торговцами на повозках. — Пожалуй, — сказал Цзян Чэн, окидывая взглядом столпившихся у ворот людей: из-за повозок проход застопорился, очередь росла, какие-то крестьяне даже уселись на землю, словно предчувствуя долгое ожидание. Никакого намека на демонов или кровожадную нежить. Значит, придется искать человека. Жаль, с нежитью было бы проще. Цзян Чэн рассеянно потер пальцем висок и огляделся в последний раз. Людей было много, но амулеты молчали и никаких предчувствий не появлялось — ни дурных, ни добрых. Хотя кто бы им верил, тем предчувствиям. Мелькнувшее в толпе лицо привлекло его внимание больше от скуки, чем беспокойства — и в одно мгновение узнавание затопило чувства, заставляя каменеть тело и неметь пальцы. Все, кроме этого лица, вдруг отступило, стало пустотой и сторонним шумом. — Глава? Цзян Чэн ничего не ответил, голос Цы Сяя скользнул за пределами его сознания — глухие удары сердца отдавались в голове, и только их он слышал. И видел только знакомого до отчаянной боли человека. Вэнь Цин была мертва семнадцать лет, она не могла идти с тяжелой широкой корзиной, равнодушно глядя по сторонам, поправляя пояс на грубом крестьянском платье, недовольно цокая при виде застрявших повозок… Вэнь Цин шла мимо, лишь мельком взглянув на Цзян Чэна. Никакого любопытства, испуга, узнавания. Ничего. Цзян Чэн сам не понял, что пошел за ней — быстро, не думая, видя только знакомо уложенные волосы с деревянными шпильками. За спиной снова крикнули, но ему и дела не было. — Стой! Вэнь… Почему-то он не смог произнести ее имя. День был почти прекрасным, портило его только возвращение домой. Сюй Циан вздохнула, ловчее перехватив корзину с куриной тушкой и десятком крепких яблок, а потом поднялась на цыпочках — ну что там в воротах? Домой она не торопилась, но и ждать в очереди не хотела — к вечеру становилось все холоднее. На солнце тепло, а в густой тени становится понятно, что уже давно не лето. Зря она не надела накидку. Сюй Циан поморщилась, вспоминая, как утром обнаружила, что накидкой укрывалась А-Лянь. Наложница не постеснялась взять ее без спроса, и Сюй Циан, конечно, высказала ей все, что о ней думает. А накидку с показной брезгливостью оставила проветриваться на своей половине. Нет, Сюй Циан совсем не торопилась домой. Кроме кислолицей А-Лянь и мужа со старым свекром ее никто не ждал — и лучше бы ее действительно не ждал никто. — Сестрица Сюй! Оклик заставил ее вздрогнуть. Резкий звук, как всегда, заставил Сюй Циан замереть — страх раскаленной иглой ткнулся в сердце и тут же пропал, как его не бывало. Всего лишь соседка, точно так же возвращающаяся в деревню. — Сестрица Ли. — Ах, хорошо, что я тебя встретила! Будет с кем пойти до деревни. — Соседка поежилась, глядя на заходящее солнце. — Боюсь я одна, по темноте. Сюй Циан улыбнулась. Она предпочла бы одиночество, но соседка Ли была не самой худшей спутницей. По крайней мере, не нудела про то, что к мужьям надо относиться с почтением, и не жаловалась беспрерывно на болезни. Вся деревня знала, что Сюй Циан обладала скверным нравом, не слушалась мужа и терпел-то он ее только потому, что та приносила в дом еду, а иногда даже деньги — плату за лечение. И в лицо ей не выговаривали потому же — рано или поздно любому понадобится лекарка, и лучше, если она будет сговорчивой и доброжелательной. Но и намеков хватало, Сюй Циан уже наслушалась поучительных историй на всю оставшуюся жизнь — и в конце каждой зловредная жена умирала жестокой и унизительной смертью. Пока они шли к воротам, соседка Ли успела рассказать о бесчинствующей в окрестностях банде, призраках на перекрестке трех дорог, оборотне и волчьей стае, подходящей к самым городским стенам. Из всего перечисленного Сюй Циан могла поверить разве что в банду — разбойников и впрямь развелось много, а стража будто и не замечала этого. Их куда больше волновало, сколько монет можно содрать с проезжих торговцев. Чем ближе они подходили к воротам, тем плотнее становилась толпа, а двигаться получалось все медленнее. Сюй Циан равнодушно глянула на проклинающего задержку худого крестьянина, в чей рукав испуганно вцепилась то ли молодая жена, то ли дочь, но взгляд зацепился за другое — неуместный в толпе бедняков пурпур. Заклинатель, высокий и слишком, почти неприятно красивый, рассматривал людей с холодным высокомерием человека, не знавшего в жизни ни тяжкого труда, ни унижений, ни голода. За его спиной стояли еще трое, попроще. Один, чуть склонившись, что-то говорил, но его не слушали — красивый поднял руку к виску болезненным жестом. Лекарка в душе Сюй Циан на мгновение встрепенулась, но выражение лица заклинателя убило сочувствие на корню. Сюй Циан отвернулась и тут же недовольно цокнула, глядя, как плотно повозки перекрыли выезд из города. Какой-то растяпа толкнул ее корзину, оттягивавшую локоть, пришлось перехватить удобнее. На радостях от выздоровления чиновник Ся не пожалел самой толстой курицы. Можно будет сварить бульон, а мясо… — Стой! Вэнь… Сюй Циан не сразу поняла, что заклинатель в пурпуре зовет ее. Только когда он схватил ее за плечо, с силой развернув к себе, она вскрикнула и — это было почти непроизвольно, не зря ее считали недоброй женщиной, — ударила его по бедру корзиной. Заклинатель сдавленно выругался, но плеча не выпустил. Соседка Ли, вместо того чтобы позвать на помощь, прикрыла рот рукавом и со страхом и любопытством смотрела. Сучка. — Что вам надо? — рявкнула Сюй Циан, снова занося корзину для удара. — Да что ты… Вэнь Цин? Какая еще Вэнь Цин? Голос заклинателя странно дрогнул, когда он назвал чужое имя. — Вы обознались, если думаете, что Вэнь Цин — это я, — сухо сказала она, отступая на шаг, — вокруг них успела образоваться пустота. Заклинатель отпустил ее плечо, больше не пытаясь удержать. Он смотрел на нее жадно и… со страхом? С неверием? Что стерло с его лица угрюмое высокомерие? — И кто же ты? — Заклинатель прищурился. Теперь он рассматривал ее руки, красные от холодной воды и ветра. Сюй Циан невольно натянула рукава пониже, скрывая шрамы на запястьях. — Господину нет нужды в имени ничтожной крестьянки, — буркнула она, отступая еще на шаг. — Я тороплюсь домой к мужу. — Мужу? — Заклинатель смотрел на нее испытывающе. Он нахмурился, но взгляд оставался жадным и острым, почти лихорадочным. — Соседка Ли, скажи господину, что мое имя не Вэнь Цин. — Д-да, господин, эта женщина говорит правду. Но заклинатель только сильнее нахмурился — между четко очерченных бровей залегла глубокая складка. Сразу стало понятно, что не так уж он и молод — это все обман гладких, будто фарфоровых лиц бессмертных. До чего любопытно было бы посмотреть на золотое ядро, подумала Сюй Циан, кланяясь и отходя от застывшего в непонятной задумчивости заклинателя. Правда ли оно золотое?.. Корзина оттягивала руку, соседка примолкла, время от времени оглядываясь, будто искала давно ушедшего заклинателя, и косилась на Сюй Циан. С нее станется пустить по деревне дурные слухи, словно мало там сплетничали про своевольную лекарку. Хорошо бы придумать лекарство, стирающее память. Хотя сплетников надежнее было бы отравить! Он ошибся. Эта женщина не могла быть Вэнь Цин. Цзян Чэн мерил шагами комнату — ту, что отвели ему во дворце наместника, — и раздраженно крутил Цзыдянь, отвечающий на сумбур в его мыслях щекотным покалыванием. В комнате было холодно, слуги не осмеливались войти, чтобы занести жаровни. Наверное, если бы в груди так не горело, не подкатывало жаром к сердцу, он бы рассердился на трусливых дураков. Цзян Чэн остановился у низкого столика с чашкой остывшего чая и стопкой бумаг: длинный список пропавших, список подозреваемых — покороче. Совершенно бесполезный. В этом городе пропадает слишком много людей — а теперь еще и возвращаются из мертвых. Цзян Чэн потер руками лицо, словно отмахиваясь от ненужных воспоминаний, и сел за столик. Пропавшие. Дело, из-за которого он в этой комнате, в этом дворце, в этом проклятом городе. Наместник Сай Чжан, троюродный дядя императора, платил много и обращался с приличествующим уважением. Глава ордена не мог отказать в помощи попавшему в затруднение высокородному господину. Особенно если хотел наладить прочные связи с местными торговцами драгоценным нефритом. Аккуратные иероглифы на тонкой бумаге расплывались перед глазами, то ли от усталости, то ли оттого, что глаза пытались увидеть совсем другое. Цзян Чэн прикрыл веки, вспоминая кажущийся таким знакомым наклон головы, круглые, нежные уши, узкое лицо, сжатый рот. У бледных губ прорезались складки, которых раньше не было, глаза стали больше — темные круги легли тенью, какую оставляет тяжелая жизнь и усталость. И долгие годы. Заклинатели не стареют. Не так. Вэнь Цин просто не могла стать такой. В этой женщине не было ци, не было ничего, кроме испорченных крестьянской работой рук и грубости. — У Сяпинь, сын торговца вином, семнадцать лет. Лю Байень, чиновник десятого ранга, двадцать шесть лет. Ся Хуэй, жена десятника… Да твою мать. Вэнь Цин подтягивает выше рукав красного, как кровь, платья и мешает лекарство — пахнет горько и душно. Вэнь Цин мнет в пальцах истекающие зеленым соком листья. Вэнь Цин протягивает ему гребешок. Она уже давно мертва. Цзян Чэн прижал руку к груди, словно пытаясь нащупать золотое ядро. — Глава Цзян!.. Слуга застыл на пороге в почтительном поклоне, но Цзян Чэн успел заметить любопытный, наглый взгляд. Странно было чувствовать себя… диковинкой. В этих местах про великие ордены знали мало, а что знали — почитали за страшные сказки. Заклинатели — это вот деревенские лекари, умеющие заговаривать зубную боль и делать амулеты, которые то ли защищают, то ли нет. — Господин наместник просит главу пожаловать к ужину. За окном сгустились сумерки; Цзян Чэн только сейчас это заметил — когда ставшее ежевечерним приглашение заставило очнуться от воспоминаний и тяжелых мыслей. Он жестом отослал слугу, привычно покрутил Цзыдянь, — это успокаивало. Помогало сохранить спокойствие. Отвлекало. От приглашения было бы невежливо отказаться. Придется сменить верхнее платье, подумал Цзян Чэн, все еще глядя на наливающееся глубокой синевой небо. И надо бы зажечь свечи. Темнота в комнате вдруг стала неприятной, почти угрожающей. В большом зале, который наместник называл «императорским», хотя, насколько Цзян Чэн знал, ни один император в нем не был, свечей было много — богатство в этом дворце не просто не прятали, им кичились, выставляя напоказ. Место ему было отведено наипочетнейшее — рядом с супругой наместника, в трех шагах от восседавшего на возвышении его самого, облаченного в роскошный зеленый с золотом наряд. Под расшитым шелком прятался немаленький живот, выдавая пристрастие наместника к вкусной еде и мягким подушкам. Цзян Чэна он приветствовал по всем правилам, а жена его улыбнулась так радушно, что это могло бы даже обеспокоить, не будь его голова занята совсем другим. — Глава Цзян, — сказала госпожа Сай, изысканно растягивая гласные. — Сегодня нас ждет настоящее пиршество — с побережья доставили еще живых крабов. Вы любите крабов? Цзян Чэн любил поесть и, желательно, не отвлекаясь на скучные беседы. Если его хотели поразить такой роскошью, как морские твари на ужин, то план наместника не удался. — Их можно хорошо приготовить, — туманно ответил он, глядя, как слуги разносят блюда под восхищенный — искренне ли? — шепот гостей. Госпожа Сай издала непонятное восклицание, что-то среднее между согласием и неуместным восторгом, но продолжать разговор, к счастью, не стала. Болтливость напала на нее после второй чаши вина. Ужин к тому времени плавно перерос почти в пир — унылые мелодии гуциня сменились куда более веселыми, а перед немногочисленными гостями взметнули шелковыми рукавами танцовщицы. — Глава Цзян доволен тем, как приготовлены крабы? — спросила, чуть склонившись к Цзян Чэну, госпожа Сай, и он ощутил досаду. Обижать супругу наместника, да еще и случайным неудачным словом, в его намерения не входило. — Восхищен вашими поварами. Госпожа Сай довольно кивнула и с роскошных волос упал тонкий розовый лепесток — несмотря на осень, ее прическу украшали пышные цветки пионов. — Было бы позором не принять столь высокого гостя подобающе. Я знаю, — она посмотрела на Цзян Чэна насмешливо и даже оценивающе, — это вы оказываете нам честь, что бы там ни думал… ни думали другие. Глава одного из четырех великих орденов согласился помочь… Лично. Она делала странные паузы, и на мгновение Цзян Чэн задумался, не флиртует ли с ним почтенная госпожа, но тут же отбросил неуместные мысли: вряд ли он был чем-то большим, чем мимолетным развлечением. Красавице было не место в скучном захолустье, но глупой ее посчитал бы только полный дурак. — Госпожа должна знать, что долг заклинателей — уничтожать все нечистое и неживое, — сказал Цзян Чэн, тщательно подбирая слова — не обидеть бы снова. — Но у главы достаточно ночных охотников, чтобы он сам не пачкал рук. — Госпожа Сай раскрыла веер, несмотря на то, что в зале не было жарко. Девушки в голубых шелках быстро кружились в сложном танце, но ни у одной на лбу не блестело ни капли пота. — Вы много знаете о заклинателях. Цзян Чэн не хотел говорить о себе. — Не слишком много, но довольно, чтобы обратиться за помощью именно к ним. К вам, глава Цзян. Молитвы и мудрые трактаты не помогут, когда в городе становится беспокойно. — Она бросила быстрый взгляд на мужа, и на гладком лице мелькнула тень, словно от неприятного воспоминания. Наместник Сай Чжан был преданным последователем конфуцианского учения, как и большинство имперской знати — той, что не делила свои владения с ночными тварями. — Госпожа не в первый раз сталкивается с подобным… беспокойством, я не ошибся? — спросил Цзян Чэн, пока слуга наливал ему вина. Вино во дворец наместника доставляли с далекого юга: оно было сладким и ароматным, не то что уличная кислятина. Цзян Чэн предпочитал более терпкое. — К счастью, вы не правы. — Госпожа Сай покачала головой и постучала ногтем по собственной полной чаше. — Просто после смерти родителей я воспитывалась у двоюродной тетушки, а она родилась в землях заклинателей. Одно лето я даже провела у ее родни… Чудесные дни. — Ваша тетя принадлежала к какому-то ордену? Клану? — Увы, нет. Но того лета хватило, чтобы я перестала считать рассказы о чудовищах сказками. Госпожа Сай улыбнулась и подняла чашу с вином, Цзян Чэн вежливо поднял свою — эта женщина ему нравилась. Мелкий дождь пошел еще до рассвета, а сейчас, кажется, даже усиливался. Сюй Циан поправила влажную прядь, прилипшую к щеке, и раздраженно стукнула кулаком по чисто выбеленной стене, к которой прижималась всем телом. Черепичный верх стены, ограждавшей богатый особняк, плохо защищал от дождя, но другой защиты и вовсе не было — перед дворцом наместника была площадь, почти пустая в ранний час и непогоду. Только четверо караульных уныло топтались около разукрашенных драконами ворот. Сюй Циан казалось, что замерзли и промокли даже ее кости, а пальцы вот-вот отвалятся от холода. Она терла их, пока не становилось больно, и все равно этого было недостаточно. Сюй Циан никогда не плакала, даже когда позапрошлой зимой сломала левое запястье, но холод и страх ее доконали. Мимо прошел патруль, громыхая доспехами и сапогами — один стражник чуть не поскользнулся на мокрой мостовой, разглядывая Сюй Циан, но подходить и допытываться, чего нужно убогой крестьянке на дворцовой площади, они, к счастью, не стали, иначе бы она точно разревелась. Торопились в казарму, теплую и сухую, а она не похожа на убийцу, поджидающую тут наместника или его домочадцев. Она похожа на мокрую крысу. Сюй Циан попробовала согреть руки дыханием, но она, кажется, уже дышала ледяным туманом. В животе резью отдался голод — и все тот же страх. — Ну где ты, сукин сын, — прошептала она под нос, снова разглядывая драконов над воротами. — Что же ты… Что же ты не идешь? Что ты сказал такое, что муж решился меня убить?.. Муж никогда ее не любил, Сюй Циан и не тешила себя такими мыслями. В постель с ней ложился часто, но не любил. Иногда мог долго смотреть на нее тяжелым, странно-задумчивым взглядом, от которого ей становилось не по себе, мог браниться и орать так, что впору бежать из дома — если бы ее это волновало. Бить он ее не бил, Сюй Циан даже не знала почему. Если бы бил, она бы точно ушла. И вот она ушла, когда он надумал ее убить. Сюй Циан поплотнее запахнула полы промокшей накидки, чувствуя, что ее начинает колотить от страха и холода. Точно простудится. Будет лихорадка. Похоже, ей одна дорога — сдохнуть, не от руки мужа, так оттого, что чертов заклинатель, из-за которого все началось, собрался весь день просидеть во дворце. Стражник, пожалевший ее и не пнувший от ворот сразу, сказал, что господин заклинатель каждый день выходил очень рано и возвращался в сумерках. Но не сегодня, видимо, не сегодня… Вчера вечером она укладывалась спать, прислушиваясь к тишине ночного дома — в дальней комнате тихо похрапывала А-Лянь, беспокойно шевелился на своей лежанке свекр, пищали в стенах мыши. Все было как всегда, и — тоже как всегда — Сюй Циан не могла уснуть, мучаясь от усталости и бессонницы. День был неприятным, болтливая соседка Ли рот на замке не держала, к полудню вся деревня знала, что лекарка водит знакомства с красивыми заклинателями, а если и не водит, то заклинатели сами к ее юбке клеятся, и вообще, непонятно, чем там лекарка занимается, когда в город одна шастает, — то ли лечит, то ли с заклинателями дружбу водит. И дружбу ли?.. Муж, как водится, узнал последним — А-Лянь нашептала в ухо, когда тот вернулся из леса с двумя тушками зайцев. Свекр тоже что-то ворчал, поглядывая на Сюй Циан, и она весь вечер провела в ожидании скандала и ссор. Особых причин для них не нужно было — любая сошла бы, начиная тем самым заклинателем и заканчивая ее холодностью и бесплодностью. Но все было спокойно, слишком спокойно. Муж, неторопливо умываясь водой из кувшина, который держала Сюй Циан, только и спросил: «Что за господин к тебе привязался в городе?». Ответ его как будто устроил, мол, заклинатель обознался, принял за женщину, чье имя она и не запомнила. Что-то там было «Вэнь» или «Вэй». Да, заклинателя она видела в первый раз в жизни. Да, в пурпурных одеждах. Да, ничего не сказал, отпустил и они с соседкой Ли ушли. Спокойствие мужа пугало больше, чем ругань и пощечины. К ночи от сгустившейся тревоги заболела голова, и Сюй Циан выпила настойку, приготовленную для продажи. Помогло не слишком, да и сон все равно не шел. Оказалось, это ее и спасло. И то, как тихо она лежала, боясь потревожить тяжелую от боли голову. — Сейчас. Шепот мужа не походил на его обычный — громкий и свистящий, он едва потревожил тишину. И шорох одежды, почти бесшумные шаги — Сюй Циан села в постели, забыв о боли. — Я закрою со двора. Свекр тоже говорил чуть слышно, но сейчас Сюй Циан впитывала каждый звук. Сердце заколотилось, как бешеное. Она спала в пристройке, в которой днем варила настойки и отвары, от остального дома ее отделяла тонкая деревянная дверь — чтобы не мешать, когда в очаге с горшком на нем допоздна горит огонь. И во двор из пристройки вела отдельная дверь. А муж с вечера, вдруг вспомнила Сюй Циан, оставил в доме топор, которым рубил дрова. Она подхватилась и бросилась вон из пристройки, когда в доме что-то глухо стукнуло, будто железо ударилось о дерево. Хорошо, что старому свекру дольше было обходить двор до ее двери. Хорошо, что спала она одетой из-за холода. Хорошо, что бегала она быстрее. Но на самом деле Сюй Циан поверила, что ее решили убить, только когда увидела в темноте силуэт мужа, молча за ней бегущего. В слабом свете луны блеснуло лезвие топора. Она тогда едва не упала от охватившего ее страха. Ноги вдруг стали слабыми, ее спасли только залаявшие собаки — почему-то их злое брехание привело ее в чувство. А муж наоборот, словно бы испугался и замедлился. Сюй Циан бежала в лес, и лес ее спас, довел до городских ворот — она вошла в казавшийся спасительным город еще до рассвета, как только стража стала открывать тяжелые створки. По спящим улицам она шла, все так же чувствуя за спиной угрозу. И почему-то злость, даже не на мужа — от него она будто всю жизнь ждала чего-то такого, а на заклинателя, который походя перевернул ее жизнь. Сюй Циан не знала, за кого он ее принял. Наверное, он про нее уже забыл. И говорить с ним нет никакого толка, он прогонит ее, как крысу, в которую она превратилась за эту долгую ночь. Все, что держало ее у этой стены, под этим дождем — слабая, как осенние листья, надежда, что всему случившемуся с ней есть объяснение. Этим утром Цзян Чэн встал позже обычного — спал он плохо, просыпаясь с колотящимся сердцем от беспокойных, сумбурных снов, лишь перед рассветом провалившись в тяжелую темноту. Ни отдыха, ни ясности мыслей ночь не принесла. Он точно помнил, что видел Вэнь Цин — она расчесывалась тем самым гребнем, уже мертвая, Цзян Чэн знал это, хотя ничто в ее фигуре не выдавало смерти. Кроваво-красный шелк душил ее шею, а она не замечала, что платье стало удавкой. Наместник осуждающе качал головой, а потом вдруг заиграл на флейте — почему-то это была Чэньцин, ее алая кисточка тоже казалось живой и жаждущей убийства. «Я умерла» — раздраженно и с неприязнью сказала Вэнь Цин, одетая как та крестьянка, невыносимо на нее похожая, а в ее корзине лежали пустые, обгоревшие головки лотосов. Пахло пожаром — от примерещившегося запаха Цзян Чэн и проснулся с больной головой и резью в глазах. День был дождливым и, наверное, сегодня можно было бы не идти в город — он и так узнал его более, чем хотел бы, но старое кладбище у южных ворот нужно было наведать еще раз. Темной ци среди могил не было, но Цзян Чэну все равно там не понравилось. Стоило сходить еще раз для очистки совести. Следующим шагом были сложные ритуалы, требовавшие сосредоточенности и тончайшего использования ци. Лучше было бы проветрить перед этим голову после дурных снов. Цзян Чэн не хотел тянуть с неприятным делом — ему не нравился этот город. Его ждала Пристань. Он думал о возвращении домой, когда у ворот резиденции ждал слугу с зонтиком, и его люди, кажется, думали о том же, судя по хмурым лицам и напряженным движениям. Хотя, возможно, им просто никуда не хотелось идти в такую погоду. Но Цзян Чэн никогда не отступал от задуманного. Слуга уже бежал к нему с зонтиком, когда со стороны площади послышались шаги и грозный — чересчур грозный — оклик стражника. — Стой, девка! Как будто что-то ударило в грудь — Цзян Чэн резко обернулся и замер, вцепившись взглядом в темную фигуру, слишком маленькую и жалкую по сравнению со стражниками в доспехах. — Пошла отсюда! — Стой! Его голос легко перекрыл ругань стражника, и женщина сделала неуверенный шаг вперед. Мокрая ткань сползла с ее волос, открывая такие же мокрые волосы, лицо было бледным и изможденным. — Лекарка Сюй Циан просит господина заклинателя о разговоре, — сказала она, и так Цзян Чэн узнал ее имя. Он медленно кивнул, чувствуя на себе чужие взгляды: удивленные — стражников, обеспокоенные — своих людей. Но больше всего было любопытства. Пусть думают, что это связано с расследованием. В его покоях еще не успели убрать, пришлось подождать, пока служанки уносили посуду, оставшуюся после завтрака. Лекарка Сюй Циан проводила грязные миски взглядом, но просить еды, конечно, не посмела. — Принесите жаровню. Смотреть, как ее трясет, Цзян Чэн не желал. Женщина молча опустилась на подушку, небрежно ей предложенную — великая милость для ничтожной лекарки. Хотя, подумал Цзян Чэн, ее осанка слишком хороша и строга для крестьянской хижины, но в самый раз для дворца. Вэнь Цин сидела по-другому — кроме выученной строгости в ней были изящество и легкость, граничащая с надменностью. Но поворот головы… Цзян Чэн раздраженно вздохнул и спросил: — О чем ты хотела со мной поговорить? — Господин, я прошу снисхождения. Мое дело… — Лекарка сглотнула и будто бы села еще ровнее. — Возможно, я зря пришла к вам. Я сама не могу понять, что происходит. — И что же происходит? — Цзян Чэн прислонился к резной колонне и сцепил руки на груди. То, как она была похожа на Вэнь Цин, одновременно злило и… Он просто не мог оторвать от нее глаз. — Этой ночью мой муж попытался меня убить. Цзян Чэн нахмурился, но ничего не сказал — пусть продолжает. — Он не любит меня, но мы прожили вместе семнадцать лет. Семнадцать лет прошло со смерти Вэнь Цин. Семнадцать лет и еще полгода. — Ты просишь о защите? У тебя нет семьи? — Цзян Чэн чуть наклонил голову, рассматривая ее лицо. Влажные волосы неаккуратно липли ко лбу, под глазами были синяки — никто не счел бы ее опасной, но Цзян Чэн привык быть настороже. — Ты могла бы обратиться к наместнику. На последних словах лекарка криво улыбнулась, хотя и так было понятно — местные отнюдь не считали господина наместника императора своим радетелем и заступником. — У меня нет семьи. Она так далеко, что все равно что нет. Но я пришла не за защитой. — Тогда чего ты хочешь? — нетерпеливо спросил Цзян Чэн, отрываясь от колонны. Теперь он стоял совсем рядом, и она смотрела на него снизу вверх, чинно сложив маленькие руки на коленях. Лекарка не отшатнулась, и даже показалось, что на ее лице мелькнуло разочарование. Цзян Чэна это давно не задевало. Свою репутацию он заслужил и будет с ней жить. — Прошу прощения за то, что ничтожная занимает время господина, — сказала лекарка, сжав кулаки. — Но мой муж попытался убить меня после того, как узнал о случившемся у ворот. О том, что господин заклинатель принял меня за другую. — Что? — Это было нелепо. Цзян Чэн уже уверился, что эта женщина не могла быть Вэнь Цин, тогда какая связь?.. Или все-таки за всем этим стоит что-то другое? Ловушка, чья-то злая воля? Какой замысел может скрываться за явлением этой, такой похожей… — Соседка Ли болтлива, вся деревня узнала о том, что было у ворот, и мой муж узнал. Я думала, он будет зол, — лекарка дернула плечом, как от застарелых неприятностей, — но он только спросил меня, как назвал меня господин заклинатель и как он выглядел. Вы выглядели. — И вы ответили? — Имя я не запомнила. Вэнь? — Она пожала плечами. — А про заклинателей в пурпурных одеждах соседка Ли и так всем рассказала. — Повтори твое имя, — велел Цзян Чэн, плотнее скрещивая руки на груди. От того, как она сказала «Вэнь» в желудке неприятно сжалось. — Сюй Циан. Имени мужа Сюй Циан так и не назвала. — Что твой муж сделал? Ты говоришь, он хотел тебя убить?.. — Он и свекр. — Ее голос был слишком спокойным для тех слов, что срывались с ее губ. Сухих и потрескавшихся, но той же формы, что и у Вэнь Цин. Будто изогнутый лук. — Мне не спалось, но я лежала тихо. Они решили, что я уснула и тогда… Мне кажется, я ждала чего-то такого. Уже давно. Признание и совершенно ясный взгляд. — Я убежала, через лес. Под дождем в темноте они меня потеряли. И я боюсь возвращаться домой. — Сюй Циан помедлила, плотно сжав губы. — Там все мои накопления, я хотела уйти сама. Жена не смела оставить мужа, и еще одно признание — почти в преступлении — заставило Цзян Чэна поморщиться. Он не привык сталкиваться с такой… откровенностью. Глава Юньмэн Цзян не из тех, к кому идут, доверяя тайны и открывая сердца. Чужаки так уж точно. — Ты плохо жила с мужем? Сюй Циан тоже наморщила лоб и поджала губы. Это ее старило. — Я не родила ему сыновей и даже дочерей. И я… не радовала его. По крайней мере, когда моя красота увяла. Она и сейчас была красива. Будь заклинательницей — сияла бы красотой. Как Вэнь Цин. — Так, может, он просто хотел избавиться от надоевшей, сварливой жены. — Слова были жестоки, но Сюй Циан даже бровью не повела. — Может. Но я… Я все же хотела спросить — кто та женщина, за которую вы меня приняли? Сюй Циан было холодно, несмотря на жарко пылающую жаровню. Ее знобило и приходилось прилагать усилия, чтобы сидеть ровно и подбирать правильные слова. Жаль, но отчитать высокомерного заклинателя как пациента и потребовать от него признания — в чем? — она не могла. А он мог выставить ее из дворца, да еще и велеть стражам дать плетей. Ее вопрос повис в тишине, и от этого ей будто бы стало еще холоднее, мокрая одежда причиняла почти муку. Сюй Циан всегда была слишком чувствительна, муж, бывало, бросал с насмешкой «Что, шелка бы тебе носить, да?». В комнате, куда ее привел заклинатель, шелковыми были даже подушки на полу. Одну она испортит своим мокрым платьем. — Та женщина мертва и очень давно, — сказал заклинатель, когда от напряжения у нее стали подрагивать пальцы. Голос его был глухим и странно неуверенным. — Ты не имеешь к ней отношения. Просто похожа. — Она была заклинательницей? Сюй Циан иногда пыталась представить, что это такое — иметь внутри тела золотое ядро, уметь парить над землей, взмахом руки убивать чудовищ и жить вечно. Заклинатели в сказках все это умели. — Да. Очень сильной. Сказки врут. Все знают, что заклинатели смертны, почему же тогда они — бессмертные? — Ее звали Вэнь Цин. — Сюй Циан не ждала, что ей скажут что-то еще, но мрачный заклинатель назвал имя. — Она была из Великого ордена Цишань Вэнь и погибла вскоре после его уничтожения. Он вдруг обернулся к ней и улыбнулся совершенно пустой улыбкой. — Ее казнили. Сюй Циан сглотнула и стиснула пальцы почти до боли. Или просто она уже не чувствовала боль. Ее вело — от жара горячих углей в жаровне, от холода, который не уходил из ее тела, от путаницы мыслей в голове. — Сожгли, а прах развеяли в Безночном городе. Слова проходили мимо ее сознания. Она поняла только одно: ничего, что объяснило бы жестокость мужа, заклинатель ей не сказал и не скажет. — Благодарю за то, что поведали мне это. — У тебя есть ядро? Или, может, было? Голос заклинателя снова дрогнул. Сюй Циан покачала головой — ну как ее можно было принять за совершенствующуюся? Она простая крестьянка, дочь трактирщика, лекарка-самоучка. Но заклинатель в два шага подошел к ней и, не спрашивая позволения, совершенно бесстыже и нагло приложил руку к ее животу. А потом дернул вверх, схватив за запястье, — не стараясь причинить боль, но Сюй Циан все равно протестующе вскрикнула. — Ничего, — с неуместным разочарованием сказал он, не отпуская ее руки. Слушал пульс, и от его прикосновения кожа будто горела. — Даже более, чем ничего. — У меня нет ядра. У меня вообще нет духовной силы. Сюй Циан отшатнулась, выставив вперед ладонь в защитном жесте, но заклинатель только хмыкнул. — Хочешь спросить еще что-то? — Нет, господин. Теперь она хотела только уйти. В голове шумело, озноб стало невозможно скрывать. Лучше бы ей поскорее скрыться, пока не упала в обморок или оскорбила взгляд высокородного заклинателя слезами. — Сюй Циан просит позволения уйти. Небрежный кивок — хотя заклинатель смотрел внимательно, почти не моргая, темные глаза опасно щурились… Или это мерещится от усталости и отчаяния? Ей надо придумать, что делать дальше, но пока… пока просто уйти, лучше так, чем если ее выкинут за ворота как ведро с отбросами. Ее сопровождали слуги, сама Сюй Циан запуталась бы в изящных переходах и вереницах комнат, каждая из которых вмещала больше красоты и богатства, чем она видела во всей своей прошлой жизни. Но даже невиданная роскошь не могла тронуть чувства — Сюй Циан боролась с головокружением, пару раз пришлось схватиться за стену под недовольное шиканье служанки. Дождь все еще шел, ворота впереди казались серыми в его завесе, и Сюй Циан знала, что за ними ее ничего не ждет, кроме, наверное, смерти. Не муж, так болезнь — какая подходящая смерть для лекарки! Сюй Циан даже улыбнулась. До ворот она не дошла. — Стойте! Господин велел… Стойте. Еще один слуга догонял их быстрым шагом. Сюй Циан застыла, не зная чего ждать. Ничего хорошего. — Господин велел тебе вернуться. Непочтительный взгляд скользнул по ее лицу, и слуга даже не попытался скрыть пренебрежения. — Зачем? — Не твое дело. Велено — иди. Наверное, надо было метнуться к воротам, будь Сюй Циан здоровее, так бы и сделала. Десять шагов, она быстра… Ее снова повело, перед глазами потемнело. В висках билась боль. Когда ее привели в темную, небогато обставленную комнату — для слуг? — у нее не осталось сил спрашивать и удивляться. В сухую одежду — похожую носили служанки — она переоделась почти не осознавая, что и как делает. В комнате была постель и теплое на вид покрывало. Кажется, кто-то принес жаровню. Сюй Циан хватило только на то, чтобы лечь. Потом глаза закрылись и наступила темнота. День выдался тусклым и бесплодным, хорошо, хоть, дождь к полудню прекратился. Конечно же, на старом кладбище у южных ворот не нашлось ничего интересного — слабый неупокоенный дух не в счет, его даже уничтожать не пришлось, сам под заклятье бросился. Даже кладбищенский дух хочет свободы. Цзян Чэн чувствовал себя кем-то вроде такого духа, закрепляя талисманы в ключевых точках городка. Он устал, взгляды зевак, никогда не видевших заклинателей за работой, раздражали, в голову лезли мысли об этой странной лекарке. Сюй Циан — он запомнил ее имя. Когда он с Цы Сяем вернулся, половина его отряда уже ждали у ворот, перекидываясь шутками с охранниками. Остальные подтянулись позже, но к ночи весь город был опутан паутиной заклинаний — Цзян Чэн предпочитал действовать надежно и быстро. Наверное, стоило бы чувствовать удовлетворение от проделанной работы, но кроме не успокаивающегося внутреннего зуда — то ли тревоги, то ли раздражения, — ничего не было. Хотелось есть и спать, и, может, еще чего-то, что Цзян Чэн уже давно потерял. — Глава Цзян! Жена наместника стояла в конце коридора, и минуть ее, не ответив на приветствие, было бы оскорблением. Цзян Чэн вежливо поклонился, ожидая ответного кивка, — на том бы и разошлись. Но госпожа Сай, грациозно приподняв длинные юбки, двинулась ему навстречу. В полутьме ее белые одежды почти светились, алые цветы на них казались черными. На какой-то миг показалось, что это не цветы — это кровавые солнца Вэнь, и Цзян Чэн едва удержался, чтобы не отшатнуться. — Как хорошо, что я вас встретила, глава Цзян. — Госпожа Сай улыбнулась и протянула руку, легко коснувшись веером его запястья. Это было… фамильярно. И зачем ей веер холодной осенью? — Приятная встреча, — сказал Цзян Чэн, усилием воли заставив себя не сжать пальцы в кулак или, того хуже, отдернуть руку. Благоволение жены наместника было некстати. В отдалении застыли две служанки, сопровождавшие госпожу. Обычно их было больше, а в город она выходила только в сопровождении своей личной охраны — не меньше десятка крепких евнухов. — Я вас задерживаю после утомительного дня. — Госпожа Сай извиняюще склонила голову, и Цзян Чэну пришлось промычать что-то отрицающее, но она даже не заметила — ни его невежливости, ни его откровенной лжи. — Вы тратите свое драгоценное время на заботы моего мужа, а я не даю вам отдохнуть. Но вы должны меня простить, любопытство снедает меня. — Если вас интересует, нашел ли я виновного, то нет. — Цзян Чэн засмотрелся на белую, ровную кожу ее шеи и груди. Похоже, не без иронии подумал он, ожидания госпожи Сай ее гость оправдал в полной мере. Не зря же она подошла так близко. — Что ж, это было бы слишком скоро. Довольно тревожно жить в городе, где пропасть может любой человек. Я волнуюсь за мужа, я не смогу без него жить. — Госпожа Сай передернула плечами, будто в ознобе, и золотистые отблески скользнули по белому шелку и почти такой же белой коже. — А эта женщина, которую вы привели во дворец… Она связана с похищениями? Возможно, ее нужно допросить? Цзян Чэн нахмурился — мысль о том, чтобы пытать полубезумную лекарку, показалась отталкивающей, к горлу подкатил комок. — Нет, в этом нет нужды. Он не стал ни отрицать, ни соглашаться с предположениями госпожи Сай, достаточно было отказаться от слишком любезного предложения. Не хотелось придумывать отговорки, по которым Сюй Циан приходила в его покои, и уж тем более, почему велел ее вернуть и дать кров. Решение было… непродуманным. Цзян Чэн чувствовал себя так, будто ступил на очень тонкий лед. В этот раз госпожа Сай не пригласила его на ужин — наместник был занят, о чем он премного сожалел и передавал драгоценному гостю заверения в глубочайшем расположении, — и Цзян Чэн с облегчением подумал о тихом ужине в своих покоях. Следовало признать — он ненавидит есть под музыку и разговоры. Глава Цзян принял извинения достойно — с его стороны было бы грубостью связывать господина наместника своим присутствием и отвлекать от государственных дел во благо империи. Ни один критик не нашел бы изъяна в скромной вежливости их беседы. Даже в том, как лукаво кивнула госпожа Сай, прощаясь, — Цзян Чэн и сам не был уверен, померещилось ему или нет. Он проводил взглядом тонкую фигуру и, пожав плечами, отправился в свои покои. Он привык ужинать в одиночестве. Ему это нравилось. Сюй Циан казалось, что она проспала час или два — сквозь закрытые ставни косо пробивался неяркий дневной свет. Меховое одеяло грело не хуже жаровни, только нос прихватило от холода, но это было даже приятно. В голове прояснилось, пусть в виски еще и давила тупая боль. — Эй, сестрица! Ты наконец проснулась? Над ней склонилась женщина в серо-зеленом платье, которые носили дворцовые служанки низшего ранга. Глаза у нее были словно щелочки. — Да. Получилось хрипло, будто она сорвала голос. Во рту было гадко и очень хотелось пить. Сюй Циан медленно села, оглядываясь: в тесной полутемной комнате все было чужим и незнакомым. — Ну, ты горазда валяться, — сказала служанка, цокнув языком. Смотрела она с любопытством и жалостью. — Ты же вроде лекарка? Разве лекарки болеют? Еще как, хотела сказать Сюй Циан, вспомнив про шрамы на голове и лихорадку, которая возвращалась каждый год и ничто ее не брало — но и она никак не могла забрать жизнь Сюй Циан. — Пить? — понятливо спросила служанка и сунула ей под нос глиняную чашку с водой. Это было как благословение. Служанка велела звать себя сестрицей Му и помогла одеться — Сюй Циан все еще чувствовала себя очень слабой. Платье ей дали новое — теплое, серое, как у слуг, но без зеленой накидки. Старое отдали прачкам, заявила сестрица Му, пожав плечами. Мол, было бы что там стирать. — Ты сказала, я долго спала? — Сюй Циан поежилась, ее все еще знобило. — Так с прошлого утра по нынешний полдень. — Сестрица Му споро готовила чай, и Сюй Циан было хорошо от одного горячего свежего запаха. — Глава Цзян приказал тебя не будить. Любопытства в узких глазах стало столько, что Сюй Циан пришлось отвести взгляд. — Глава Цзян милостив, — пробормотала она, грея пальцы о чашку. — Он здесь? — Во дворце? Да, сегодня никуда не ходил. Закрылся в покоях и приказал не тревожить. — Помолчав, сестрица Ли значительно добавила: — Наверное, занимается своим заклинательством. Сюй Циан кивнула, не зная, что на это сказать. Спросила только: — Могу я подождать, пока не смогу с ним… его поблагодарить? — Тебя гнать не велели, — пожала плечами сестрица Му. — Скоро будет обед, я принесу. Глава Цзян заплатил мне серебром за то, чтобы я за тобой приглядела. Она сказала это так, словно на что-то намекала, но Сюй Циан пока даже думать не хотела о странностях этого главы Цзян и ее подозрениях. До темноты она снова спала — теперь уже просто задремывая на время, пробуждаясь и снова засыпая. Потом за ней пришли. Когда Сюй Циан молча опустилась на шелковую подушку, в сторону которой небрежно кивнул заклинатель, ее сердце забилось чаще — от тревоги, и без того не оставлявшей ее. Но в огромной — больше всего их дома! — комнате, темной из-за закрытых плотной бумагой окон, ее снова стала бить дрожь. Лихорадка мешалась со страхом. — Покорная слуга благодарит господина за доброту, — сказала Сюй Циан, когда совсем уж устала от тишины. Глава Цзян только скривился, встал с кресла, в котором сидел, укрывшись меховым плащом, и все так же не говоря ни слова прошелся по комнате, зажигая лампы в добавок к горящим. Делал он это просто поднося палец к фитилю. Сюй Циан сначала даже не поверила… — Это заклинание? — шепотом спросила она, забывшись. — Огонь, как вы… — Это? — Заклинатель нахмурился, словно не понял вопроса. — Это ерунда. На лице его застыло разочарованное и злое выражение, и Сюй Циан приказала себе молчать. Кто его знает, почему он так злится. Может, из-за нее. Если ее сейчас выкинут на улицу, она вряд ли выживет. Муженек будет ее искать, денег у нее нет, лихорадка лишь немного пригасла, готовая вспыхнуть с новой силой. — Твоя болезнь прошла? — спросил заклинатель, возвращаясь в кресло. На широком сидении лежали свитки, стол перед самым большим окном был завален бумагой белого и красного цвета. Тушечницы почти не было видно. — Не полностью. — Врать не было смысла. Глава Цзян — какое же у него молодое и немолодое лицо! — внимательно на нее посмотрел, и вид у него был такой, будто он и сам не знает, что с ней делать. Или снова искал в ней черты той Вэнь Цин, которую казнили в Безночном городе. Сюй Циан про такой и не слышала. Глаза у него были такие, что подошли бы красавице — миндалевидные, яркие, с густыми ресницами. А скулы — нет, о них порезаться можно. — Вчера к дворцу приходил мужчина, искал сбежавшую жену. Ладони мгновенно вспотели — Сюй Циан пришлось ухватиться за ткань платья, пряча страх. — И сегодня приходил. Голос у заклинателя был равнодушный и раздраженный. Но что-то в нем было не так, и Сюй Циан не могла понять что. — Я благодарю господина, что он дал мне убежище, — сказала она, и заклинатель внезапно посмотрел на нее таким потерянным взглядом, что Сюй Циан едва не поднялась с подушки — непонятно зачем. — Я оскорбила господина? — Нет. Причем тут ты? — Благородный глава Цзян снова стал собой, глаза отражали лишь высокомерие. И огни ламп. — Тогда я снова осмелюсь поблагодарить за защиту. Глава Цзян поморщился и кивнул. — Можешь остаться здесь, пока я занимаюсь делами наместника. Потом что-нибудь думай. — Он пожал плечами, но Сюй Циан стало легче. — Дела задержат вас здесь надолго? — спросила она прежде, чем подумала, насколько нагло прозвучат ее слова. — Я надеялся уехать из этой ды… этого города к новолунию. Но пока… — Глава Цзян будто бы сам удивился, что стал отвечать. Красивое лицо снова исказило раздражение. — Когда соберусь уезжать, узнаешь. И где ты научилась говорить, как почтенная госпожа? — Училась у почтенного лекаря. Она помнила не очень хорошо, разве что запахи трав и длинные свитки, толстые бамбуковые книги, рисунки человеческих тел, исчерканные стрелками и точками. Немногое осталось в ее дырявой голове. — Ясно. И почему лекарка вышла замуж за простого крестьянина? — Мать сговорила. Он был воином. — Воин стал копаться в крестьянской грязи? — Глава Цзян удивленно поднял брови, недоверчиво глядя на нее. — Не мне судить о решениях мужа. Как будто ее кто-то спрашивал. Или что-то ей объяснял. Сюй Циан ненавидела эти гнилые дождливые места. — Ты не выглядишь покорной, — сказал глава Цзян без осуждения. Просто сказал, как было, даже усмехнулся — без злобы. — Скорее, наоборот. Наверное, эта его Вэнь Цин такой и была. Непокорной. Не из-за этого ли встретила страшную смерть? — Я долго болела, господин. — Сюй Циан опустила голову, ругаясь про себя — ну в чем ей оправдываться? Она поступила, как подобает верной жене. И нечего улыбаться, будто есть что-то хорошее в непокорности… — И идти мне все равно было некуда. — Да куда угодно, где нет этих чертовых дождей, — выругался глава Цзян, и дождь застучал по промасленой бумаге еще сильнее. — Скорее бы найти ваших чертовых тварей. Или чертову тварь. — Это из-за тех, кто пропал? — Сюй Циан сама не верила, что вот так просто разговаривает с могущественным заклинателем. Но это было… хорошо. Словно так и надо. — Похоже, весь город в курсе, что я тут из-за них, — хмыкнул глава Цзян и добавил: — Весь чертов город. — Я из деревни. Слышала, когда была в доме госпожи Чань — носила для ее мужа отвар от зубной боли. Господин Чань был чиновником в городском суде. — И чертовы деревни знают. — Глава Цзян потер пальцем переносицу и вздохнул. — Уж больно хитрая тварь. Не попала в сети, даже не задела нигде — я бы почувствовал. Почему-то Сюй Циан сразу поняла, что он говорит не о рыбацких или охотничьих сетях. — Что-то тут не так — куча мелкой нечисти, но все не то. — Глава Цзян задумчиво смотрел на пламя в светильнике. — О чем еще говорят у госпожи Чань? И вообще, в домах. Он неопределенно махнул рукой, и Сюй Циан захотелось закатить глаза. В главе Цзян вдруг стало проступать что-то такое, из-за чего его раздражение и грубость перестали пугать. Хотя она могла ошибаться. В муже она ошиблась. От этих мыслей в висках начинала стучать кровь. — О делах любовных и денежных. О любовных больше. Глаза закатил глава Цзян. Сюй Циан улыбнулась, пряча руки в рукавах. — Есть какие-то сплетни, которые кажутся… чем-то большим? Не о том, какая наложница вытравила плод другой. — В городе скучно и говорят о скучном, — сказала Сюй Циан, честно пытаясь припомнить что-то, что могло заинтересовать заклинателя. Она не запоминала сплетни — ее не занимали чужие несчастья и пороки. Ее вообще не особо занимали люди. — О том, что в квартале мясников вместо кроликов продают освежеванных кошек. Что наместника отзовут в столицу — об этом заговаривают каждый месяц. Мол, он расплатится за быстрое вознесение к должности таким же быстрым падением. Кто-то пустил слух, что старого Бао Сюня отравила его наложница, чтобы избавиться от… похоти. — Наверное, не стоило вспоминать эту сплетню. Сюй Циан почувствовала, как теплеют ее щеки. — Но вы не хотели о наложницах… Сейчас все говорят только о похищениях. Боятся. Глава Цзян кивнул — ему ли было этого не знать. — Наместник быстро возвысился?.. Сюй Циан нахмурилась, вспоминая разговоры, почти прошедшие мимо ушей. — Он сдавал экзамены в столице и, кажется, хорошо себя проявил, завоевав благосклонность императора. Но у всех есть недоброжелатели, готовые заявить, что удачливый соперник подкупил, дал взятку или даже… Она поколебалась, но внимательный взгляд главы Цзян свидетельствовал, что умолчания он не потерпит. — Даже?.. — Связался с темными заклинателями и принес жертвы демонам. Но верить этому… — Глупость, — сказал глава Цзян, усмехнувшись. — Демоны не помогают делать карьеру при дворе. Слишком тонкая для них работа. — Главе виднее. — Сюй Циан очень хотелось расспросить про демонов и темных заклинателей, но вряд ли это было уместно. И снова подступала горячка — голова отяжелела и кости начинало ломить. — Могу я уйти? Я... Болезнь еще сильна. Глава Цзян кивнул, не отрывая взгляда от ее лица. Его губы шевельнулись, будто он собирался что-то сказать, но он лишь сжал рот в узкую линию — это не испортило красоты лица, но сделало ее угрожающей. Проваливаясь в глубокий сон, Сюй Циан думала, что глава Цзян мог бы быть темным заклинателем — такими их и представляют люди, рассказывая сказки. Дворец был тих и будто погружен в дремотное, медлительное волнение — так накатывают на песчаный берег озерные волны, а в темных глубинах вьются водоросли, тянутся к рассыпавшемуся вверху солнцу, и между ними мелькают тени рыб. Город баюкал в себе дворец-озеро, такой же тихий и неторопливый — как прибрежная грязь, в которой вязнут ноги… Цзян Чэн вздрогнул и вдохнул воздух всей грудью, выходя из медитации. Люди видели резиденцию наместника другой — многолюдной и шумной, и шум этот проникал даже в покои Цзян Чэна, отделенные от канцелярии и прочих чиновничьих владений длинными галереями. Не озеро, а кипящий котел с похлебкой. Цзян Чэн встал и прошелся по комнате, разминая ноги, повел головой — напряжение с трудом отпускало шею. По возвращении в Пристань надо будет устроить нормальную медитацию, а не это… За такую Лань Цижэнь в свое время оторвал бы голову. И ничего она не дала — дворец и окрестности были удивительно чисты для такого большого города. Призраков и тех можно по пальцам перечесть. Но было и странное, следы, которые могли что-то значить, а могли и нет. Как прозрачные капли — поди догадайся, вода это, слезы, роса на лепестке лотоса или вообще рисовая водка. И не померещилось ли ему. Но дворец что-то в себе точно таил: люди Цзян Чэна проверили — в последний раз пропавших видели здесь, кого-то на площади, кого-то прямо у ворот. Не всех конечно, юную наложницу за пределами ее сада не видел никто, но Цзян Чэн был уверен — тварь во дворце. Он редко ошибался в тварях. У Сяпинь, сын зажиточного виноторговца, пропал девять дней назад, а значит, со дня на день кто-то еще выйдет из дома и больше не вернется. Цзян Чэн тщательно высчитал частоту, с которой действовала тварь, и она все сокращалась. Первые пропавшие — тех, кого теперь уверенно можно было назвать ее жертвами, — появились еще три года назад, но тогда ничего, кроме опасливых шепотков, это не вызвало. Люди исчезали и раньше. Но такого, чтобы каждые тридцать, потом двадцать, потом десять дней… Не голодранцы и бродяги, не пьяницы и воры, чья смерть никого бы не удивила, а достойные люди — тварь словно смеялась над ними. Или было что-то еще… Стоило еще раз обойти дворец и проверить подозрения. Цзян Чэн был готов к охоте на тварь, и для этого не будет иного времени кроме той ночи, когда охотиться выйдет она сама. Цзян Чэн так и сказал об этом наместнику. Дождь, приутихший было, снова зачастил, звонко выстукивая по деревянной крыше галереи. Многочисленная свита замерла в полупоклонах — достаточно далеко, чтобы не слышать тихого разговора. — Иного выхода нет? — холодно спросил наместник, спрятав кисти в широких, плотных рукавах. Сырость пронизывала дворец и весь этот город, для немолодого человека, должно быть, переносить ее было особенно тяжело. Наместник Сай Чжан, отпрыск обедневшего, пусть и знатного рода, сразивший столицу лучшим результатов экзаменов в нынешнее долгое правление, и теперь уже владетель огромного состояния, был бледен и нездоров — тяжелое дыхание то и дело прерывалось кашлем. Если он и был обязан карьерой демону, то тот над ним знатно пошутил, отправив в этот безблагодатный край. — Есть. Но нет времени. — Цзян Чэн дернул краем рта, и наместник заметил его недовольство. — Ритуалы требуют подготовки. Безрадостный, но согласный кивок стал ему ответом. — Я мало знаком с путем, которым следуют даосы, — сказал он, еще глубже пряча руки в рукавах. — Конфуций… Конфуций дает нам ответы, но то, что сейчас происходит в городе, лежит за гранью его мудрости… Вернее, за той гранью, что доступна нам, его последователям. Цзян Чэн кивнул, признавая справедливость его слов. В чем-чем, а в нечисти и чудовищах лучше разбирались такие, как он, — ставшие на путь бессмертия. Как показывала жизнь, у добрых конфуцианцев шанс пережить «бессмертных» был довольно велик — как раз из-за этих чудовищ. И войн. Вэнь Цин сгорела на кострах войны. — Мне доложили, что в деревне под городом пропала женщина. Ее муж заявил в мою канцелярию, что целительница Сюй ушла в лес за травами и не вернулась. Может ли это быть связано с остальными?.. Наместник не договорил, когда Цзян Чэн отрицательно покачал головой. — У этой… пропажи иная природа, — сказал он, и только по расширившимся глазам наместника понял, что улыбка вышла излишне жесткой. — Что бы ни было причиной происходящего, жертвами стали только добропорядочные горожане. А деревенскую лекарку, возможно, загрызли волки. Наместник не стал задавать ему вопросов, хотя они у него явно были. У Цзян Чэна тоже — к Сюй Циан. Ужинать с деревенской лекаркой Цзян Чэн не собирался — вначале. Потом все-таки повелся на зудящую внутри подозрительность. По крайней мере, он предпочитал думать об этом так. Женщина на самом деле вызывала подозрения и сомнения — слишком хорошо говорила, свободно держалась… Пусть она была вхожа в богатые дома, все равно сомнения не оставляли Цзян Чэна. И она стала выглядеть лучше — сон и болезнь разгладили лицо, кожа словно стала белее, а губы ярче. — Глава Цзян? Сюй Циан не ожидала, что стол будет поставлен и для нее. Замерла, ожидая приглашения. — Я хочу поговорить с тобой о местных… о местной жизни. Допросить ее было бы куда проще, но, пожалуй, неприятнее. Для них обоих. И Цзян Чэн не был уверен, что добьется правдивых ответов. Сюй Циан не стала мяться и прикрываться широкими рукавами в смущении, только нахмурилась, но подчинилась беспрекословно. За стол она села с изяществом, которое порадовало бы взгляд, не будь Цзян Чэн так напряжен. — Я мало что могу рассказать о городе, — предупредила она, беря палочки для еды. — Я говорила, что приехала сюда с юга? До сих пор в деревне меня считают чужачкой. — И в городе? — В городе проще. — Сюй Циан легко пожала плечами, ловко подцепляя с тарелки кусочек свинины. — Много людей, почти все друг другу чужие. — Те, кто пропал, не были знакомы друг с другом, — кивнул Цзян Чэн, тоже беря мясо. Свинина оказалась неплохой, но чересчур сладкой. В Юньмэн Цзян готовили по-другому. — Были, но не все, — поправила его Сюй Циан, и Цзян Чэн поймал себя на том, что провожает взглядом кусочек, который она отправляет в рот. Он отвел глаза, чувствуя себя неловко. — Наложница Лю была племянницей Лю Байеня, того, который пропал еще в прошлом году. — Одна семья? — задумчиво сказал Цзян Чэн, наливая себе вина. Оно было с юга, как и Сюй Циан. — И с другими пропавшими нет никакой связи. — Или ее просто не видно. — Сюй Циан не стала стесняться и тоже налила вина. Попробовала — глаза у нее расширились, будто от удивления. Цзян Чэну неожиданно стало весело. Пила ли она такое раньше? — Или они просто случайно попались твари… Что бы это ни было. — Но как-то же она их выбирала? — возразила Сюй Циан, отставляя чашу. Щеки у нее покраснели. Она держалась так, будто всю жизнь вела застольные беседы с могущественными заклинателями о мертвецах и чудовищах. — Почему ты думаешь, что она выбирала? — Слишком много усилий. — Сюй Циан глянула на кувшин с вином, но наливать не стала. — Наложницу Лю невозможно было просто так увести из охраняемого внутреннего сада. Торговца чаем… забыла его фамилию, нужно было незаметно вывести из канцелярии дворца. Он просто вошел в нее и не вышел. Цзян Чэн не то чтобы об этом не думал, но бессмертный с золотым ядром и простой человек всегда будут думать по-разному. Они просто живут по-разному. Сюй Циан была человеком. — Значит, что-то их объединяет. — Цзян Чэн улыбнулся, с интересом глядя, как она, задумавшись, мешает на тарелке жареный рис. — Что-то… невидимое? Взгляд, которым она на него посмотрела, словно пришел из прошлого. Цзян Чэн моргнул — и наваждение пропало. — Вы же и так знаете, что? — спросила Сюй Циан, вздохнув. — Зачем господин смеется над простой женщиной? Яда в ее словах было куда больше, чем смиренного недоумения. — В них всех была ци, — сказал Цзян Чэн, решив не обращать внимания на недовольство, бывшее лекарке совсем не по статусу. — Крохи, скорее намек на ци. У Лю в предках была заклинательница, кажется, прабабка. — Твари нужна ци? Цзян Чэн был почти уверен в этом. Глава Цзян выглядел на удивление добродушным — для главы Цзян. Сюй Циан уже привыкла к его хмурой подозрительности и холодности, сквозь которую временами прорывалось откровенное раздражение. Как молнии без дождя. И снисходительность, с которой он принял ее догадку, не столько злила, сколько… Сюй Циан задумалась, подбирая подходящее слово. Как будто знатный господин пускает коня в галоп и прыгает через высокую ограду, лишь бы покрасоваться перед юной госпожой. Ну, или немолодой деревенской лекаркой. Знай глава Цзян о мыслях в ее голове, он бы не улыбался так самоуверенно, подумала Сюй Циан и заела смех жареным мясом. Свинина на красивых тарелках оказалась неплохой, но чересчур приторной. Ее нужно готовить по-другому — она давно этим не занималась, но правильный вкус помнила. — Твари кормятся либо человеческим мясом, либо душами, либо ци. — Глава Цзян снова налил себе вина. Вино было куда лучше мяса — Сюй Циан, кажется, такого и не доводилось пробовать. — Мясо — для самых простых и тупых, души — для сильных, но большинству нужна ци. Сюй Циан пыталась представить, какая она, эта ци — ей представлялись золотые нити, сложной сетью охватывающие плоть изнутри, переплетающиеся в сочленениях, утолщающиеся и сливающиеся в единое целое. Золотое, круглое как солнце ядро в груди, как раз там, где у главы Цзян на пурпурном шелке вышит лотос. — Но тела пропавших не нашли, — сказала Сюй Циан, отводя взгляд. Ей показалось, она слишком пристально смотрела на грудь и шею главы Цзян. — Могла она их сожрать? — Если бы завелся людоед, остались бы кости. Ну, некоторые, — уточнил глава, рассматривая ребрышки у себя на блюде. — И все было бы куда проще и кровавее. — Значит, высшие твари не едят человечину? Может, есть такие, которым нужны и мясо, и ци. — Едят, конечно… Откуда ты… — Глава Цзян вдруг уставился на нее — остро и пронзительно. Красиво изогнутые брови снова сошлись на переносице. — Ты знаешь классификацию чудовищ? Сюй Циан изумленно глянула на него в ответ. — Нет! — Но ты сказала «высшие». — Это просто… Удобное слово. Глава Цзян отложил палочки и сощурился, от чего Сюй Циан стало не по себе. Слово само пришло на язык, не ее вина, что у заклинателей с названиями все довольно… ординарно. Еще одно удобное слово. Сюй Циан не знала, куда заведет этот разговор — слишком жестко сжались губы главы, но тут тишину в комнате разбили далекие крики, словно какая-то женщина билась в отчаянии и боли. Что-то случилось, и это что-то вызвало переполох во внутреннем дворе — именно оттуда доносились пронзительные крики. Цзян Чэн поднялся, едва не опрокинув кувшин с вином, и Сюй Циан подхватилась тоже, догнав его у дверей. Он не стал ее останавливать. На галерее переговаривались служанки, боязливо поднимаясь на цыпочках и глядя вниз, но будто бы не осмеливаясь подойти даже к краю. Пара воинов наоборот, оперлись о красные, мокрые от дождя перила и наблюдали за неприятнейшим по мнению Цзян Чэна зрелищем. Посреди мощеного мраморными плитами двора, между голыми сейчас вишнями, два евнуха избивали кнутами женщину в мокром, изорванном платье. Та прикрывала лицо локтями — шелковые рукава упали, обнажая полные белые плечи, и содрогалась в рыданиях. Кричали служанки — одна упала на колени, будто хотела с головой зарыться в землю, вторая обхватила себя руками. Смотрели они не на женщину, которой как раз раскроили предплечья до крови, а на еще одного евнуха. В руках у того был шелковый шнур. — Что происходит? — спросил Цзян Чэн у воинов, торопливо отвесивших ему поклоны. У одного был вид человека, которого оторвали от занимательного представления, второй был бледен и хмур. — Госпожа наказывает провинившуюся наложницу. Жены наместника не было видно, скорее всего, она оставила казнь своим слугам, не желая лицезреть отвратительную сцену. Или, подумал Цзян Чэн, заметив, как шевельнулись алые занавеси на первом этаже, заняла лучшее место. — Опять она… — Сюй Циан оборвала себя, не договорив, но Цзян Чэн и так все понял. Служанка, обнимавшая сама себя, рассталась с жизнью первой. Та, что была на коленях, попыталась отползти и заголосила еще громче. Что они такого могли натворить? Цзян Чэн вцепился в Цзыдянь, зная, что вмешиваться он не имеет права. Никто не имеет права. Тишина, наступившая после смерти второй служанки, упала на дворик саваном. Женщина в шелковом платье безжизненно растянулась на мраморных плитах, и сразу же, будто по неслышному приказу, евнухи остановились. Кажется, кто-то действительно говорил, но дождь мешал расслышать слова. Женщина слышала. Как была, почти плашмя, она поползла в сторону алых занавесей, оставляя на мраморе такие же алые следы. Роскошное некогда платье не могло скрыть ее возраст и рыхлость тела, давно утратившего красоту. Возможно, когда-то она заправляла женской половиной дома, но муж привел жену моложе и красивее — это не могло закончиться хорошо. Для нее. Цзян Чэн не стал дожидаться конца развернувшейся казни — такая жестокость никогда не была приятным зрелищем, будь она хоть сто раз оправдана. Если она оправдана. Вэни не в счет. Сюй Циан шла за ним, не оборачиваясь, и по возвращении в комнату первым делом налила себе вина. А потом заговорила, не дожидаясь разрешения. — Я лечила служанок из гарема. Знала, что жизнь у них не усыпана благоуханными лепестками. Была одна девочка, ей и тринадцати не было, евнухи сломали ей обе руки за то, что уронила поднос с чаем. Лицо ее было бледным и злым, и Цзян Чэн почти любовался им. Пришлось даже одернуть себя — всего лишь крестьянка, ни духовной силы, ни дивной красоты… Странно думать о том, что он мог бы взять в постель такую женщину. — Жена наместника свирепа, как демон. — Будто ты знаешь, каковы демоны, — сказал Цзян Чэн, выпивая свое вино. В груди приятно потеплело и захотелось еще — чтобы неприятная сцена казни ушла из мыслей. — Я знаю, что она погубила больше человеческих жизней, чем та тварь, на которую вы охотитесь, глава Цзян. Сюй Циан сказала это будто обвиняла, и Цзян Чэн поморщился, не зная, действительно ли это так, или он сам недоволен всем этим. Он не имел права вмешиваться — ни как заклинатель в дела имперского чиновника, ни как гость в дела хозяев, ни как мужчина в дела женщин. И все равно в груди неприятно тянуло. — Говорят, это из-за ее мужа. — Сюй Циан, не дождавшись ответа, снова заговорила. — Он ее не любит. Или разлюбил, и она его не простила. — Бывает и такое. Еще как бывает. Цзян Чэн мог бы много рассказать о нелюбви. — Я не верю. — Сюй Циан подняла на него глаза, ярко блестевшие от вина и злости. — По-моему, она просто кровожадная сука. А ее супруг, который смотрит на все сквозь пальцы… За такие слова ей была прямая дорога в ту канаву, куда здесь сбрасывают тела нерадивых служанок. — Ты забываешься, — прервал недобрые слова Цзян Чэн и сам удивился, насколько мягко прозвучал его голос. — Ничтожная просит прощения у главы. А в ее голосе не было раскаяния и страха. — Если наложницу не убьют, ей понадобится помощь. — Сюй Циан была целительницей и, пожалуй, искренней. Это было у нее в крови и душе. — Даже наказав ее, супруга наместника обязана отнестись к наложнице с уважением, приличествующем ее возрасту, — сказал Цзян Чэн и снова потянулся за вином. — Супруга наместника не любит тех, кто напоминает ей о возрасте. — Сюй Циан повторила его движение, и они наполнили чашки почти одновременно. — Она первая жена и самая старшая. Еще одно удивительное открытие. — Она не родила мужу детей, — пояснила Сюй Циан, перехватив его взгляд. — А у наложницы Тай их, кажется, семеро. Это стоило ей красоты. И спокойствия — супруга прятала под гладкой молодостью зависть и ревность. Цзян Чэн прикрыл глаза, чувствуя, как наливается болью затылок. Потом открыл, когда услышал: — Но не дало ни защиты мужа, ни безопасности. Сюй Циан усмехнулась так, что было совершенно понятно, о ком она думает. Не о наложнице. Цзян Чэн мог дать ей безопасность — и он уже не хотел задаваться мыслью, зачем ему тратить время на какую-то деревенскую лекарку. Мысли иногда были лишними. — Дождь закончился, — сказала вдруг Сюй Циан, прислушиваясь. За окном, затянутым тонкой бумагой, стало светлее. В том, что они оказались в мокром, неуютном саду, Цзян Чэн винил кувшин вина и закравшуюся в сердце тоску. Слишком много в этот вечер они говорили о нелюбви. Любоваться закатом — густым, полным золота и крови, — они вышли сначала на террасу, а потом и вовсе спустились к темному пруду, окруженному облетевшими кленами. Кое-где на траве среди мраморных львов и лягушек еще лежали красные листья. Нашлась и успевшая высохнуть резная скамейка — все с теми же львами. — Чем сумрачнее день, тем ярче потом кажется солнце, — сказала Сюй Циан. Спрятав кисти в рукавах, она смотрела на небо, и рыжий отблеск на лице делал ее моложе. Она была так похожа на Вэнь Цин, что у Цзян Чэна перехватило горло. — Тут вообще красивые закаты, единственное, что здесь красиво. Цзян Чэн хотел было ответить, что самые красивые — в Пристани Лотоса, но вместо этого спросил: — Откуда ты? — Из Ланьлина. Мы жили недалеко от городка Сюй, может, поэтому у меня такая фамилия. Цзян Чэн знал этот город — он был недалеко от Башни Кои, на перекрестье торговых дорог. Осенью — как раз сейчас — там проводили большую ярмарку, Цзинь Лин писал, что придется выделить заклинателей для охраны… Цзян Чэн потер лоб, прогоняя мысли о делах, которые больше не были его заботой, но все еще волновали. — Мать держала гостиницу. — Сюй Циан плотнее обхватила себя руками, и Цзян Чэну не показалось, что это от холода. — Но я много болела и была ей плохой помощницей. — Поэтому ты стала целительницей? — Наверное. Я плохо помню, говорят, это из-за болезни. — Ты не похожа на больную, — сказал Цзян Чэн и тут же поправился: — Не считая этой простуды. Сюй Циан пожала плечами. Спину она держала очень ровно, и Цзян Чэна в очередной раз поразила странность всего этого: деревенская лекарка, которая держится с ним едва ли не на равных, то, что он позволяет это, естественность, с которой они приняли это почти равенство… Ничто в нем не протестовало против вольности ее слов и легкости обращения. — Был несчастный случай, я помню немногое… Боль. И шрамы остались. — Где? Она говорила, у нее нет шрамов на груди. Там, где золотое ядро. — Вот тут. — Сюй Циан коснулась головы чуть выше виска. — Под волосами не видно. И тут. — Снова на голове — надо лбом. Закат пылал все ярче, и красного в нем становилось все больше. Говорят, это к холодам. — Только на голове? — Цзян Чэн оглядел ее, будто пытался рассмотреть сквозь одежду все ее тайны. Она даже сильнее запахнула платье. — Больше шрамов нет. На руках — это из-за лекарств, иногда можно обжечься. И нож соскальзывал. Сюй Циан снова уставилась на небо, словно там было написано что-то важное. Цзян Чэн не стал спрашивать, бил ли ее муж. Сюй Циан не знала, как осмелилась — вернее, она даже не задумалась о том, уместно ли это! — предложить главе Цзян помощь. Это из-за того, что она привыкла лечить любого, кто попросит. И даже если не попросит. Глава Цзян никогда ни о чем не будет просить. Наверное, он просто не умеет. Но она видела, как тот помрачнел на нечаянной для них казни, как обострились и без того резкие черты. — Разрешите?.. Ее руки легли на гладко зачесанные виски, чуть ниже косичек, и сжали в нужных точках. Потом лоб — осторожное касание. Жаль, что у нее нет иголок — она видела, как ими пользовались целители побогаче, такими легко попасть в нужную точку, не затронув других. Но слишком они дороги, их и делают-то только под заказ. Глава Цзян, не успевший ни согласиться, ни отвергнуть нежданную помощь, отшатнулся, но Сюй Циан удержала в руках его голову. Вырываться силой он не стал. — Что вы делаете? — Голос был хриплым, и Сюй Циан вдруг подумала, что он у главы Цзян под стать всему остальному. Красивый. — Вы все время хватаетесь за лоб. У вас часто болит?.. Глава Цзян безразлично пожал плечами, но глаза прикрыл и замер, позволяя ей делать свое дело. Он был напряжен, а кожа — гладкая и горячая — собиралась в складки. — Не хмурьтесь. Должно стать легче. — У вас легкие пальцы. Кто вас этому научил? — Лекарь, у которого я была ученицей. Больше никто. Сюй Циан с силой нажала на его затылок — как туго он собирает волосы, уже из-за этого его голова должна бесконечно болеть! — и глава Цзян охнул, откидываясь назад. Прямо в ее ладонь. Сердце забилось чаще, и это было так глупо. — Так лучше? — спросила она, когда глава Цзян медленно выпрямился. Пальцам тут же стало холодно, и Сюй Циан спрятала их в рукав. — Ты хорошая целительница, — сказал он, не отвечая прямо. Последние отблески золота падали на его волосы и драгоценную заколку. И на губы. — Это всего лишь головная боль. — Я знаю. Его слова прозвучали невпопад или она просто не поняла, что он хотел сказать. Уточнять Сюй Циан не решилась. Они вернулись во дворец в молчании, и только там Сюй Циан, поклонившись как полагается, попрощалась с главой. Тот кивнул, и она успела сделать несколько шагов прежде, чем услышала: — Хочешь, я разберусь с твоим мужем? В темном зале — только несколько свечей горело в золоченых подсвечниках — кроме них никого не было. Если только слуги или евнухи не подслушивают за ширмами и занавесями. — Я не желаю его смерти, — солгала Сюй Циан, и глава Цзян улыбнулся. — Тогда он просто тебя отпустит. И отдаст деньги. И попросит прощения. Теперь уже улыбнулась Сюй Циан. — Обойдусь без его вранья. Но я не смогу отблагодарить главу должным образом. В зале было холодно, руки пошли гусиной кожей, только вот Сюй Циан так и не стало страшно. — Не сможешь, — подтвердил глава Цзян. — Но ты же не оставишь истекать кровью раненого, даже если он не сможет заплатить? Сюй Циан покачала головой. Свеча на подсвечнике за спиной главы Цзян зашипела и погасла. — Я не потребую от тебя ничего. — Я… Он уже не слушал — ушел быстрым шагом, заставив трепетать пламя оставшихся свечей. Сюй Циан стояла на месте долго, пока не пришли служанки с ведрами — счищать воск и мыть полы. Эту ночь она спала крепко и без сновидений. Цзян Чэн никогда не пренебрегал медитациями без серьезного повода, но, казалось, вся его жизнь состояла из серьезных поводов — орден и Цзинь Лин то и дело их создавали, иногда буквально ниоткуда. Хотя, может быть, все дело в том, что Цзян Чэн привык справляться со всем лично и в одиночку. В ожидании твари жизнь будто замедлилась, попридержав серьезные поводы, зато подкинув воспоминаний и странных чувств, которым он не мог дать имя. Цзян Чэн убивал время, растянувшееся среди дождей и поздних ужинов с наместником, в медитациях, и это был неплохой способ не думать. Чувства не всегда нуждаются в осмыслении. Иногда это совсем не нужно и даже опасно — в своем роде. Медитация успокаивала — Цзян Чэн словно отдавался неторопливому, мягкому течению реки и она несла его из ниоткуда в никуда, притупляя остроту человеческого восприятия и открывая другое, идущее от спрятанного в его ребрах ядра. Ци омывала тело, очищая его и наполняя силой. Цзян Чэн почти чувствовал, как золотые потоки переплетаются с кровеносными сосудами, и сердце бьется медленно-медленно, словно прогоняет через себя не кровь, а тяжелую, чистую ци. Золотое ядро заменяло ему сердце. Цзян Чэн давно чувствовал это ядро только своим, тело приняло его — но не разум. Он не мог не замечать, как иногда Вэй Усянь кидал короткие взгляды на его грудь. Хотя — после всего Цзян Чэн бы не удивился — он мог все снова понять неправильно и эти взгляды ничего не значили. Он не хотел об этом думать. Ему не нужно было думать. Он не хотел знать, как Вэнь Цин держала в руках то золотое ядро, которое сейчас согревало его изнутри. Вэнь Цин не простила бы. Куда он дел гребень? Сжег? У Вэнь Цин были черные-черные глаза и кожа белее снега. Вэнь Цин давно мертва. Золотое сердце спокойно. Цзян Чэн странным образом погрузился в это спокойствие. Все три вечера, которые он проводил за пышно накрытым столом, слушая томное пение флейт — наместник предпочитал именно их — он почти не разговаривал, и чужие слова скользили мимо, почти не раздражая. Даже осторожные расспросы, когда уважаемый заклинатель покончит с терзающими город демонами, не заставляли его скрипеть зубами. Сюй Циан лечила избитых служанок — во дворце не жалели палок. И, наверное, еще кого-то — Цзян Чэн не интересовался, вернее, думал, что глупо будет спрашивать, чем занята и где пропадает днями деревенская лекарка. И еще он думал, что мог бы взять ее в свою постель. Она бы согласилась, у нее не было выбора. Поэтому и не взял. Сюй Циан приходила к нему каждое утро и каждый вечер — кажется, она считала его еще одним своим пациентом. Цзян Чэна это смешило, но он позволял ей массировать виски и затылок сухими, уверенными пальцами. Ничего лишнего, ни намека на что-то большее, чем лечение. И боль в самом деле отступала, голова становилась легкой, только в груди скручивалось напряжение — тугим, давящим узлом. Такое бывало перед ночной охотой. Это было странно — и то, как он позволял ей себя касаться, и как говорил с ней. Сюй Циан слушала, и движения ее рук будто подстраивались под его слова. Похоже на медитацию, только на двоих. Цзян Чэн даже улыбнулся, подумав, что еще больше это похоже на разделенное на двоих совершенствование. Ему даже пришлось напоминать себе, что у Сюй Циан нет золотого ядра. Обычная деревенская лекарка, которая только и может, что повторять движения заклинателя, не понимая, что и зачем. Ее пальцы нажимают на нужные точки, но в прикосновении нет ци, и все это — фальшивка, которая почему-то действует… Цзян Чэн чувствовал, как волоски на его руках становились дыбом, и хмурился от неловкости. Сюй Циан не могла не чувствовать той же неловкости, ее не могла спрятать строгая аккуратность движений и ровный голос, но она все равно приходила. Напряжение сковывало все сильнее — их и дворец, замерший в ожидании твари. Сюй Циан казалось, что томительное, полное страха ожидание накрыло дворцовые залы и галереи, как свежевыпавший снег накрывает лес — становится очень тихо и эта тишина оглушает. Даже служанки, кажется, стали меньше болтать, а наложницы скрывались в своих покоях, словно бы прячась. Только наложница Тай не пряталась — она медленно угасала несмотря на все усилия врачей. Сюй Циан, конечно, к такой знатной даме не пускали, но она знала по рассказам прислужниц, что та лишилась голоса и не могла есть из-за передавленного горла. Лучше бы госпожа Сай позволила палачу доделать дело, шепнула Сюй Циан сестрица Му, ее милосердие обернулось большей мукой для наложницы Тай. Убранная в последний миг белая лента оставила на шее багровый след, который покрывали лечебными мазями и накрывали компрессами из лечебных трав, но все понимали, что смерть наложницы — дело считанных дней. Сама Сюй Циан чувствовала себя на удивление хорошо. Может быть, дело было в хорошей еде и чувстве безопасности, пусть иногда страх и возвращался — липкий и тошный, как гнилое мясо. Может быть, потому что теперь она спала всю ночь и вставала уже после рассвета, каждый раз поражаясь такой роскоши. Может, потому что хмурый глава Цзян позволял себя лечить и рассказывал негромким, красивым голосом истории, которые легко было бы счесть выдумкой. Сюй Циан водила пальцами по его вискам и лбу, словно разглаживая гневный залом между бровями, нажимала нужные точки — и он терпел, только вздыхал иногда. Так не должно было быть, но и ей самой становилось лучше. Пальцы будто щекотало чем-то, и Сюй Циан нравилось думать, что она чувствует его ци, хотя она никогда не слышала, что чужую ци можно почувствовать. Тем более простому человеку. Но она и не знала о ци почти ничего. И о заклинателях — глава Цзян был в ее жизни первым. Остальные, те, которые служили ему, смотрели на нее с недоверием и интересом, и Сюй Циан должна была бы их опасаться, наверное. Особенно того, что был правой рукой главы — тот хмурился не хуже господина, когда ее видел. Но перечить главе Цзян не смел никто, и уж точно не его люди. Желает глава привечать деревенскую лекарку и будет. Сюй Циан это то ли смешило, то ли льстило, но главным образом, приводило в замешательство. Было бы понятно, пожелай глава Цзян с ней спать — хотя с чего бы ему, он, если захочет, найдет самых красивых и юных на свое ложе. А она бы не отказала, думала Сюй Циан, улыбаясь так, чтобы он не видел. Последние три дня глава Цзян почти не покидал своих покоев и не выходил за пределы дворца, ожидание чего-то страшного камнем придавливало всех его обитателей, от наместника до последней судомойки, воины шарахались от собственных теней, а Сюй Циан бесстыдно размышляла, что не против разделить ложе с почти случайным в ее жизни мужчиной. Сюй Циан не знала, всегда ли это в ней было, и — она уже не удивлялась себе — беспокоиться об этом не хотела. Прежняя жизнь ушла безвозвратно, она это чувствовала, и даже будущее вдруг потеряло важность, а разве можно страшиться неважного? Существование между до и после вплеталось в затянувшееся ожидание дворца еще одной тонкой нитью, как те, что клубками носили в расписных деревянных коробах. Сюй Циан вышивала вместе со служанками — ей доверяли несложную работу — и молчала вместе с ними. Но они молчали темно и боязно, а ее молчание было легким. Поколебать это неправильное спокойствие смогла лишь супруга наместника. Служанка, которая пришла за Сюй Циан, была одета лучше всех остальных, пожалуй, и наложница не отказалась бы от такого платья. И держалась она надменно, но слова прозвучали все-таки как приглашение, а не требование явиться. Такая вежливость не льстит и не успокаивает. Сюй Циан ни на мгновение не подумала даже, что могла понадобиться высокородной госпоже как целительница. Приняли ее приветливо. После низкого поклона Сюй Циан даже разрешили сесть на низкий, неудобный табурет — на таких невозможно устроиться с достоинством и не чувствовать себя неловко. Сама госпожа Сай сидела среди мягких подушек, а маленькая, низко опустившая голову служанка красила ее длинные ногти в золотистый цвет. — Ты — целительница из деревни Пяти вязов? — спросила госпожа Сай, чуть склонив набок голову, как любопытная птичка. — Гостья главы Цзян? Гостья? — Эта ничтожная действительно скромная целительница из Пяти вязов. — Сюй Циан почтительно поклонилась — на табуретке это было неудобно. — Глава Цзян позволил ей остаться, но не сказал почему. Роль деревенской дурочки она бы не сыграла, но дуры — вполне. Тем более, госпожа Сай не утруждала себя окольными разговорами, сразу приступив к допросу. — Позволил? Мне сказали, ты пришла к нему во дворец. Зачем? Служанка, красившая ногти, на мгновение оторвалась от работы и бросила короткий, любопытный взгляд на Сюй Циан. Еще три служанки, одетые даже богаче той, что за ней приходила, глазели не скрываясь. — Ничтожная пришла из-за мужа, высокородная госпожа. Он болен и ничтожная своим неумелым целительством не может ему помочь. Ничтожная слышала, что заклинатели могут лечить… изгонять злых духов. — У тебя муж одержимый? — Госпожа Сай удивленно подняла тонкие брови, а служанки как-то враз тревожно зашелестели шелковыми одеждами. — Ничтожная боится этого, — тихо, с печалью в голосе сказала Сюй Циан, сжав пальцы до побелевших костяшек. Как она боялась его в ту ночь, когда бежала через мокрый от дождя лес, через стылый город!.. — И глава Цзян согласился помочь? — Недоверие явственно сквозило в вопросе, его даже не пытались скрыть. — Да, но ничтожной велел остаться, сказал, что духи могут… могут перейти… Сюй Циан замолчала, давая другим возможность додумать самое страшное, кто-то из служанок охнул, а та, что красила ногти, словно бы попыталась отползти дальше. Потревоженная неловкой возней хозяйка дала ей пощечину. — Глава Цзян наложил заклятья, — поспешно добавила Сюй Циан. Так глава приказал говорить любому, кто решит поинтересоваться, зачем он держит во дворце деревенскую лекарку. — И проверяет каждый день. Поэтому она к нему ходит, только поэтому. Госпожа Сай о чем-то задумалась, внимательно рассматривая Сюй Циан. Так внимательно, что по спине пробежал холодок, а в животе заныло. Словно пыталась рассмотреть в ней злого духа. Страха во взгляде госпожи не было — или так показалось, потому что в следующий момент госпожа Сай поджала маленький красный рот и велела ей уходить. И даже рукавом прикрылась, провожая ее широко открытыми глазами. Наверное, к лучшему, если эта госпожа будет ее бояться. Главное, чтобы не чересчур сильно — Сюй Циан не хотела, чтобы ее придушили ночью и бросили тело в колодец. Она торопливо шагала по вымощенным гладкими камнями дорожкам, торопясь оказаться ближе к покоям главы Цзян. Ее гнал не страх, но неприятное чувство, которому Сюй Циан никак не могла дать названия. Сейчас то, что велел говорить глава Цзян, казалось глупым, так и беду навлечь недолго. Между павильонами, которые занимали супруга и наложницы, и самим дворцом был разбит сад, окруженный галереями, за ним был тот самый двор, в котором казнили старую наложницу и ее служанок. За пустыми, будто начерченными тушью ветвями слив белел мрамор, и Сюй Циан решила обойти двор по галерее — в памяти еще слишком свежи были лужи крови на яркой белизне. К тому же начал накрапывать дождь. Сумерки сгущались рано, в конце галереи уже зажигали факелы — они будут светить всю ночь, отгоняя тьму от дворца и его хозяев. — Сестрица Сюй! Сюй Циан едва узнала в полутьме служанку Му, с которой делила комнату. На ее круглое лицо падала тень, так что лишь зубы белели, выдавая улыбку. — Что, ходила к госпоже? Та, никак, хотела убедиться, что ты не греешь ложе ее заклинателю? Пьяна она, что ли? — Что ты говоришь, сестрица Му, — раздраженно спросила Сюй Циан, тревожно оглядевшись. — Что ты такое несешь?! — Тс-с, тут никого нет. Только эти, с огнем. — Му кивнула в сторону слуг на дальнем краю галереи. Те были далеко. — А я бегала за свечами для чиновника Вана, возвращаюсь, а тут ты идешь. У нас тут уже все знают, что госпожа за тобой посылала. — Ей просто было скучно, — пожала плечами Сюй Циан. — И как хозяйка она должна знать, кто живет во дворце. — Да ей все равно, — фыркнула Му, махнув свободной рукой. Другой она сжимала деревянную коробку со свечами. — Ее волнует только она сама и наместник. — И господин заклинатель? — насмешливо спросила Сюй Циан и тут же пожалела. Му вдруг подобралась, как будто ей надо было прыгнуть через костер. — Все говорят, что она вокруг него ходит и ходит, ни за кем больше так не ходит и не смотрит. И по ночам… Ну, кто проверяет, где этот заклинатель по ночам? А вдруг он невидимкой становится и шасть к ней! Это все неправда, что заклинатели с женщинами ни-ни, знаешь? Сестрица Лю с этим, долговязым… — Тебе за такие речи отрежут язык, — перебила ее Сюй Циан. Ревность, на которую прав она не имела — да было бы смешно вообще говорить о ревности! — заставила ее сжать кулак. — Думай, что говоришь. В колодец захотела? — Нас обеих туда бросят, — захихикала, но уже без прежней развязности Му. — Или ты… Знаешь же, что говорят? Я-то знаю, что ты по ночам в комнате, но болтливые рты не заткнешь. Как твой, например, подумала Сюй Циан и вздохнула. Она и так была уверена в том, что про нее и главу могут придумать скучающие, недобрые люди. Ей даже льстило, что кто-то мог представить, как ее берет на ложе глава Цзян. Ну, совсем немного льстило, больше смешило. — Дураки болтают, — припечатала она вслух, но Му только снова фыркнула. — Может, и дураки, но госпожа никогда никого к себе не звала. И за гостями не бегала, а деревенщин приблудных вовсе не замечала. Сюй Циан на «приблудную деревенщину» не обиделась, только рукой махнула. — А господин заклинатель красивый, — сказала Му почти мечтательным голосом. — Но страшный. У меня от него ноги каменеют. — Жаль, не язык, — съязвила Сюй Циан и подхватила ящик — тот едва не вывернулся из руки нерадивой носильщицы. — Осторожней! Осторожней со всем — со свечами, со словами, с мыслями. Сюй Циан вдруг очень захотелось оказаться подальше от этого дворца и десятков любопытных глаз, которым даже близость чудовищ не мешала сплетничать. Чудовища страшны, но люди еще хуже. К главе ее пустили, не задавая вопросов. Заклинатель в темно-фиолетовом молча открыл перед ней дверь, кивнул, то ли приветствуя, то ли разрешая идти, и отвернулся. Люди главы относились к ней странно — Сюй Циан чувствовала на себе их внимательные взгляды и могла поклясться, что за спиной ей перемывают все косточки, но держались они вежливо и в разговоры не втягивали. В знакомых комнатах было прохладно, но глава, казалось, не замечал легкого сквозняка, от которого трепетали огоньки свечей — не слишком многочисленных. Он сидел перед пустым столом, закрыв глаза, — воплощенное спокойствие — но пальцы едва заметно постукивали по бедру, выдавая напряжение. Натура главы Цзян не располагала к тишине души. — Тебя вызывала супруга наместника? — Он смотрел на нее, прищурившись. Выглядело это не угрожающе, а так, будто… Ну, ему лениво было открывать глаза. — Да, глава. — Предугадать следующий вопрос было не сложно, и Сюй Циан не стала его ждать. — Госпожу Сай интересовало, зачем вы привели меня в ее дворец. Получилось так, будто она на что-то намекала, и Сюй Циан тут же пожалела, что сказала так велеречиво. У нее так часто получалось, в деревне ее за эту «господскую» манеру не любили. Но, конечно, не только за нее. — Садись. — Глава кивнул на подушку, которую она обычно занимала, и не стал больше ни о чем спрашивать. Кто их, заклинателей, знает, может, он и так все видел, пока медитировал. Или ему рассказали духи. Она-то точно не будет пересказывать ему все слухи и подозрения. Сюй Циан вздохнула и стала готовить чай — чайник уже закипал. Вчера она делала то же самое, и глава Цзян пил ее чай. Он как будто этого и ждал. — Стоило добавить лепестков сойковой травы, — сказала Сюй Циан, передавая ему чашку. — Она хороша от головных болей. Глава поморщился, словно она напомнила о неприятном, и сделал глоток. Потом рассеянно огляделся, но взгляд его снова остановился на Сюй Циан: она никак не могла привыкнуть к тому, что он на нее смотрит. Сердце начинало биться чаще, и это было смешно и неприятно. — Я могу?.. Видимо, ему действительно помогали ее умения. Прикосновения он терпел стоически, болезненно замирая, пока Сюй Циан разминала кожу у линии роста волос и давила на точки за ушами. Наверное, она великий целитель. В своем роде. Цзян Чэн сжал пальцы в кулак и тут же снова расслабил — с усилием. Пора было прекращать эти вечерние встречи, от них все больше сумятицы и ненужного сейчас беспокойства. Даже опасного — явись сейчас злой дух, он бы застал не охотника, а почти добычу. Нет, Цзян Чэн все помнил и понимал. Он готов был сражаться, но чужие отстраненные, совсем не ласковые прикосновения делали его слабым. Тяжелыми становились руки, хребет не мог держать спину, голова клонилась к теплым ладоням, прижатым к вискам. — Можно… У главы слишком туго забраны волосы. Может ли служанка их распустить? Боль станет меньше. Не станет. А Сюй Циан опять перескочила на формальное обращение, ставшее вдруг неприятным. Она держалась с ним — да и с остальными — уверенно, словно и не была лекаркой из забытой богами деревни. Ему нравилась эта ее свобода. И как ровно она держала спину, как вскидывала голову… Может, он просто не хотел верить, что она — всего лишь Сюй Циан из деревни Трех вязов. Или пяти, кто их помнит, те деревни. — Да, — сказал Цзян Чэн, зная, что делает ошибку. Сюй Циан ловко высвободила его волосы, аккуратно положила высокую заколку на стол — потянувшись вперед, она на мгновение прижалась к руке Цзян Чэна, и он вздрогнул. Сюй Циан, кажется, и не заметила этого. Извиняться она не стала. Волосы упали на спину, и ему действительно стало легче. Сегодня он слишком плотно затянул их, будто собираясь в битву или на ночную охоту, где ничто не должно было отвлекать. Теплые, осторожные руки разбирали пряди, и Цзян Чэн глубоко вздохнул, сдерживая порыв самому расчесать их пальцами, прогоняя прокатившееся по коже щекотное напряжение. — Я сделала больно? — Нет. — Цзян Чэн повел шеей, и ее рука прижалась плотнее — будто она придержала раскрытой ладонью затылок. Не ласка, но так похоже. Или он просто забыл, каковы чужие прикосновения? Не быстрые — в бою, не почтительные — когда слуга помогает одеться… Сюй Циан собрала волосы, пропуская через пальцы, потом вдруг замерла. Цзян Чэн не понял, что случилось, но спрашивать не стал. А она снова дотронулась до его висков — расплетала косички. — Я не умею врачевать так, как нужно. Травы, акупунктурные точки — этого всего так мало. — Голос у нее был ровным и тихим, а прикосновения ласкали. Ци легко подавляла возбуждение, но даже так Цзян Чэн чувствовал его отзвук в крови. Немного, словно теплый ветер обдувал кожу, и в теле появилась приятная, томная тяжесть. Пришлось несколько раз сжать кулаки, возвращаясь к настоящему. Голова у него не болела, но он не говорил этого Сюй Циан. — Та заклинательница, госпожа Вэнь, — сказала вдруг она, и Цзян Чэн крупно вздрогнул. — Она вас лечила? — Да. — Цзян Чэн подумал, что стоило бы стряхнуть бесполезные руки и прогнать дерзкую. Лекарка позволяла себе вольности, которые не к лицу терпеть. Лезла в то, что ее не касается. Била по больному. — Она спасла мне жизнь. Даже больше. — Что может быть больше? — удивилась Сюй Циан и прикрыла ладонями его и без того закрытые глаза, чуть надавливая на надбровные дуги. — Золотое ядро. Она вернула мне золотое ядро. Цзян Чэн вдруг остро почувствовал наполнявшую его тело ци — отчетливее и ярче в груди, там где горело ядро, рассеяннее и мягче — в животе, ногах, руках. В голове, которую обнимали ладони Сюй Циан. — Но она все равно умерла? Вопрос, который никто не посмел бы задать главе Цзян. Он и не думал, что кто-то задаст. — Я не стал ее защищать, — сказал Цзян Чэн, отстраняясь, и Сюй Циан вздохнула. — Я жалею об этом. Он никому не говорил и сейчас… Глупо, что сказал. Куда его несет? — У вас наверняка были причины. — Были. — Цзян Чэн потянулся вперед, чтобы налить себе вина. Волосы упали на грудь, неудобно зацепились за вышивку на рукаве. — Я сделал выбор и теперь жалею. В горле стоял ком, который не смогло прогнать вино. От признания — он в первый раз сказал это вслух — губы будто онемели. Сюй Циан уже села на свое место и теперь смотрела на него, хмурясь. Так она еще больше была похожа на Вэнь Цин. — Она была… Не просто же потому, что она вернула ядро? Вы… — Ты забыла свое место, лекарка, — сказал Цзян Чэн и снова выпил. — Конечно, не просто. Я ее любил. — Но выбрали не ее? — Уйди. Сюй Циан встала и поклонилась — молча, хорошо, хоть сейчас заткнула свое любопытство. Ком в горле почти перекрыл воздух. — Ты так на нее похожа. Она услышала, остановилась. Полутьма делала из нее Вэнь Цин — почти настоящую, с теми же черными глазами и твердой линией рта. — Служанка желает главе Цзян спокойной ночи. Глава Цзян желает все забыть. За закрытыми окнами не видно было неба, но он и без того знал, что на город опустилась беспроглядная тьма. Безлунные ночи — худшие, что бы там ни плели про полную злую луну или красные звезды. Цзян Чэн встал — тишина была такая, что шорох одежды оказался единственным звуком, ее нарушившим, — и зажег еще несколько свечей. Комната все равно тонула в темноте, на вазах и резных колоннах заплясали золотистые отблески, огненной змеей засиял меч, лежащий на расшитой подушке, ярко сверкнула жаба на рукояти. Зря он сказал, подумал Цзян Чэн, и сел на подушку рядом, положив руку на серебряную змею, опутывавшую ножны. Провел пальцами, словно лаская, — он любил чешуйчатый узор, это было приятно, как гладить голову щенка. Надо завести собаку. И не говорить больше с этой женщиной. Он обещал разобраться с ее мужем и сделает это. Вот только поймает тварь, недолго осталось. Пока нельзя уходить далеко, он должен сидеть тут, как паук в паутине, ждать и слушать ци — тварь проявит себя совсем скоро. Цзыдянь беспокоился все больше — Цзян Чэн чувствовал покалывание грозовой ци, перекликавшейся с ци его тела. — Господин? Цы Сяй шагнул в комнату, настороженно всматриваясь. Он был умен и знал своего главу как облупленного. Наверное, лучше, чем кто-либо из ныне живущих. — Завтра иди в деревню Три вяза и найди мужа Сюй Циан. Этой лекарки. Зачем он уточнил?.. Цы Сяй кивнул, на его лице не отразилось ничего, и за это стоило быть благодарным. — Его… — Цы Сяй многозначительно сузил глаза, но Цзян Чэн покачал головой. — Просто приведи ко мне. — Цзян Чэн с удовольствием свернет ему шею сам, если захочет. — С самого утра. Возьми столько человек, сколько надо. Хотя сколько там нужно, чтобы справиться с какой-то деревенщиной? Цы Сяю и десяток таких — ерунда. Нужно было сразу это сделать — узнать, где этот человек раздобыл жену, которая лечит головную боль так, что будь у нее ци, это бы помогло. И которая почти ничего не помнит о прошлом. — Это все, господин? Можно было бы приказать принести еще вина, но Цзян Чэн не стал. Оставшись в одиночестве, он несколько раз прошелся по комнате, усмиряя волнение в мыслях и теле. Самое неприятное в ожидании — внезапная жажда что-то немедленно делать, которая томительно оседает в груди и отзывается зудом в руках и ногах. Цзян Чэн сейчас бы уже сорвался в эти Три вяза, сам бы расспросил — Цзыдянь даже заискрил при мысли о такой «беседе». — Слуга просит прощения главы Цзян за беспокойство. — Невысокий евнух, почтительно склонившись, застыл в дверях. Цзян Чэн, увлеченный мыслями, не заметил, как он вошел. Недопустимо. Постыдно для заклинателя настолько потерять осторожность. Цзыдянь снова полыхнул. — Госпожа прислала вам ужин. Госпожу беспокоит, что вы не пришли на трапезу. Очень мило со стороны благородной дамы, подумал Цзян Чэн, глядя, как слуги торопливо вносят накрытые подносы. Пустые кувшины с вином унесли, поставили новые. — Глава желает чего-нибудь? — Евнух, внимательно наблюдавший за суетой слуг, снова склонился, и Цзян Чэн невольно скривился — он не мог привыкнуть к этим бесполым теням, наводнявшим дворец. От обычаев имперской знати несло безжалостностью, которая пришлась бы впору Вэнь Жоханю. — Оставьте меня. Комната наполнилась щекочущими обоняние запахами, но голода Цзян Чэн не испытывал. Запах еды больше раздражал. Он взял кувшин с вином, собираясь отпить прямо так, пренебрегая изящной фарфоровой чашей, но так и не сделал ни глотка. Не стоило напиваться, когда караулишь опасную тварь, особенно, если и без того теряешь концентрацию от одних только мыслей о женщине и прошлом. И евнух был неприятен. И в животе будто шевелился скользкий ком переплетенных змей. Ночь будет длинной. Сюй Циан проворочалась без сна почти до утра. Сестрица Му тихо похрапывала на соседней кровати, скрипели половицы, в стену за головой бился ветер, разогнавший все тучи. Будь на небе луна, ночь была бы светлой. Если бы ее спросили, почему ей не спалось, она могла бы уместно сослаться на беспокойный ветер — в такие ночи людям снятся кошмары, но это была бы ложь. Сюй Циан со вздохом перевернулась на другой бок, почти уткнувшись носом в деревянную панель, и зажмурилась, устало и раздраженно пытаясь прогнать из мыслей главу Цзян и его мрачную историю любви. Мертвая уже много лет женщина, на которую она была похожа, — и это сходство заставляло его смотреть на Сюй Циан так, что становилось жарко. Наверное, они и не слишком-то схожи. Может, образ той, мертвой, поистерся в его памяти, и теперь глава Цзян хватается за его отголоски. Сюй Циан в темноте прикоснулась к лицу, проводя пальцами от лба к подбородку. Она все еще достаточно красива, чтобы в ней видели заклинательницу, каждая из которых все равно что фея. Она все еще достаточно молода, чтобы ей это нравилось. Чтобы ей нравился глава Цзян. — Да спи ты, наконец, — сонно и невнятно прикрикнула сестрица Му, когда Сюй Циан села на кровати, опершись о стену спиной. В голове было ясно — совсем как этой ночью. Утром надо будет пойти в храм, закурить благовония для добросердечной богини и попросить забвения — себе и главе. Не любви же ей просить. — Глава, мы не выполнили приказ. — Цы Сяй поклонился, в его голосе формальная вина мешалась с искренним раздражением от неудачи. — Го Фасюй ушел из дома вместе с отцом два дня назад. Наложницу оставил, но та не знает, куда они делись. — Врет? — спросил Цзян Чэн, неаккуратно поставив чашку на стол. Чай плеснул через край — злость все-таки прорывалась через толстый щит спокойствия. Он медитировал всю ночь, но умиротворения не было. Зато силы хватило бы разнести этот дворец на щепки и осколки. — Думаю, да. Но можно допросить серьезнее… — Цы Сяй многозначительно замолчал, и Цзян Чэн нахмурился. — Девка все время плачет и клянет родню, госпоже лекарке тоже перепадает. — Ясно, — сказал Цзян Чэн, снова берясь за чашку. — Что говорит про мужа? — Твердит, что ничего про его дела не знает, он мол ушел, не сказав ни слова. И денег не оставил. С собой забрал все, что было ценного в доме, в том числе и деньги жены. Она, — Цы Сяй усмехнулся, — проверила. — Не сомневаюсь, — вздохнул Цзян Чэн. — Обыскали? — Да, господин. — Цы Сяя вопрос будто даже задел, но Цзян Чэну сейчас было не до его поцарапанной гордости. — В доме на самом деле ничего стоящего не было. Зато нашлось старое оружие, и вот оно… непростое. — Сюй Циан говорила, что ее муж в молодости был солдатом. — И не обычным воякой, — Цы Сяй повел носом, словно гончая, почуявшая добычу. — Там шлем от доспехов, какие носили наемники в Ланьлин Цзинь. Им выбивали знак пиона на налобнике. Я на такие насмотрелся, еще когда молодую госпожу Цзян к ним возил. Напоминание о Цзян Яньли подстегнуло предчувствия — тревожные, от таких холодеют руки — и заставило Цзян Чэна встать, забыв про несчастный чай. Чашка почти упала. — Ты уверен? Цы Сяй кивнул. — Так делали при Цзинь Гуаншане и этом, последнем. Как сейчас, при молодом главе, не знаю. Цзинь Лин не держит наемников, сейчас не те времена. Война не была нужна ни одному из четырех великих орденов. Цзян Чэн навоевался на десять жизней вперед, да и Лань Сичэнь с Не Хуайсаном тоже. — И еще… — Цы Сяй неуверенно почесал подбородок. Он был из бедного клана, в таком изысканным манерам не учат. А в Пристани Лотоса некогда было учить, дел и без того хватало — сначала в обгоревших безлюдных развалинах, потом в кипящем жизнью ордене. — Что? — Пион очень уж хорош, чеканка тонкая. Или он был десятником, не ниже, или из тех, кого допускали в Башню Кои. Не в саму, но… — Я понял. Шлем принес? — Отмоют и сразу к вам, он в пыли и грязи. — Цы Сяй нахмурился — от него не могла ускользнуть тревога, с которой Цзян Чэн крутил на пальце Цзыдянь. Не злость. Тревога. Ее он тоже не умел прятать. — Хорошо. Этого… Го Фасюя пусть ищут. Бери человек десять, мне они тут все равно не понадобятся. И пусть берут живым. — Цзян Чэн не желал разговаривать с трупами, хотя у трупов было несомненное достоинство — они не лгали. — За его девкой пусть следят, но пока не трогайте. Цы Сяй в своем рвении мог далеко зайти, и за это его Цзян Чэн тоже ценил — чаще всего. — Иди. Все, что касается Сюй Циан, думал Цзян Чэн, глядя в закрытую дверь, обрастает вопросами без ответов. Все больше вопросов, все меньше правды. Он почти не удивился, когда посланный за ней слуга пришел ни с чем — госпожу лекарку не видели с утра, но кто-то слышал, что она пошла в храм. — Какой еще храм? — с нескрываемым раздражением спросил Цзян Чэн, и слуга, видимо, решив не рисковать, бухнулся на колени. — Этот недостойный не знает! Цзян Чэну хотелось его ударить — даже не Цзыдянем, сапогом под ребра. За ворота дворца Сюй Циан выйти не могла — у каждого выхода стояли не только солдаты наместника, но и его люди. Но дворец со всеми парками и павильонами был велик, едва ли не в четверть города, если считать хозяйственные дворы. — Дурак, — процедил Цзян Чэн, и слуга так рьяно поклонился, что ударился головой о пол. Он не знал, что дурак тут — сам почтеннейший глава, который не догадался вчера навесить на Сюй Циан простейшее заклинание. Теперь тревога заставила похолодеть кровь в жилах, и тревоге этой не хватало совсем немного, чтобы обратиться в страх. Он с ночи чувствовал это — талисманы, щедро рассыпанные по дворцу, словно пели, тонко, пронзительно. Его люди тоже их слышали. Вернувшийся из деревни Цы Сяй так и не ушел далеко от покоев, Цзян Чэн ощущал его присутствие рядом — ци волновалась. Сегодня был тот самый день, та самая ночь. Кто-то должен был умереть. Цзян Чэн медленно прошелся по комнате — нетронутый ужин унесли слуги, но запах несвежей еды все еще чувствовался — и едва не споткнулся о расшитую цветами подушку. На ней вчера сидела Сюй Циан. Надо проверить все храмы в парках дворца — их тут явно не один. Тот, что для слуг… Сюй Циан раньше не бегала по храмам, что с ней случилось? И что с ней случилось еще раньше — с этим ее странным мужем-наемником, нежеланием рассказывать о прошлом, благородной осанкой? С почти мертвой чернотой там, где у любого человека будет если не золотое ядро, то мягкий, пульсирующий жизненный свет. Чернота. Цзян Чэн остановился, невидяще глядя в стену. В Сюй Циан была кромешная тьма, там, где у заклинателя будет солнце. Так не должно быть. Она не должна лечить так, будто с ее ладоней течет ци, не должна слушать его глупые истории о чудовищах, угадывая слишком многое… — Госпожа пошла в Западный храм, тот, что для слуг… Но ее там нет. — Белый от страха слуга снова стоял перед ним на подогнутых ногах, готовый рухнуть ниц. — Ее ищут. Не выдержал, бросился на пол, склоняясь так, будто хотел спрятать в половицах лицо. Глядя на сгорбленную спину, Цзян Чэн чувствовал не злость. Он вообще ничего не чувствовал — в голове звенело от того, как взбаламутилась вдруг ци. За дверями что-то крикнул Цы Сяй, кто-то побежал, громко топая сапогами. Цзян Чэн с усилием сглотнул, подавляя упавшую звенящую тяжесть. Как иголкой кольнуло темнотой — несколько сторожевых талисманов, послабее, не выдержали. — Глава?.. — Слуга смотрел с пола настороженно, весь подобравшись, как чувствующее ловушку животное. Те, в ком нет хотя бы искры ци, ничего не почувствуют. — Вон, — приказал Цзян Чэн, закрывая глаза. Ему надо было сосредоточиться на безумном переплетении потоков ци. Казалось, что талисманы горели по всему дворцу. Те, в ком нет хотя бы искры ци, в безопасности. Твари нужна только она. Неужели она не боится? Или так голодна? Хотя бы искра. У Сюй Циан внутри было пусто. Ни искры, ни тени. Цзян Чэн пошатнулся, ухватился за спинку резного стула, больно ударив пальцы. Цы Сяй ввалился в дверь без всякой почтительности, за ним маячили пурпурные одежды их людей. — Глава! Только что пришло донесение, в городе пропа… — Нужно отыскать Сюй Циан, — не слушая, оборвал его Цзян Чэн. Ровным, совершенно ровным голосом, потому что не мог сейчас сорваться на крик. В нем был бы страх, это недопустимо. — Она — следующая жертва. — Глава увере… — Цы Сяй замолчал, когда ярко сверкнул Цзыдянь. — Всем! Разбиваемся по двое, ищем лекарку Сюй Циан… Голос был все тише — дверь прикрылась, отрезая Цзян Чэна от распоряжающегося Цы Сяя и остальных. Цзян Чэн снова зажмурился, выискивая центр всего — взбаламученная, суматошная ци мешала, дворец будто накрыло бурей, которую не видел никто, кроме заклинателей. Тварь не давала найти себя — и свою жертву. Выругавшись, Цзян Чэн взял Саньду и вышел из комнат на мощеный двор, окруженный кадками с аккуратно подстриженными апельсиновыми деревьями — здесь они могли расти только так. На неожиданно ярком для северной осени солнце они выглядели даже уместно. А Цзян Чэну стало холодно: ледяной ветер забрался под высокий воротник, обжег лицо и руки. — Глава! — Он резко повернулся к окликнувшему его заклинателю, и тот поклонился, докладывая: — На кухне что-то происходит. Несколько человек то ли отравились, то ли попали под действие заклятия. — Живы? Заклинатель кивнул. Цзян Чэн хорошо его знал — он был не из ближайшего круга, но часто сопровождал его на ночных охотах. — Говорят, они пробовали еду со стола наместника, — сказал он, обеспокоенно хмурясь. — Но правда ли это, пока не выяснили. — Проверь, — коротко приказал Цзян Чэн и пошел дальше, за апельсиновые деревья и изящный мост, ведущий к беседке среди рукотворного пруда. Наместник, подумал он, презирал даосов и чтил Конфуция. И храм, наверняка, он молился и приносил жертвы в храме… Цзян Чэн огляделся, выискивая взглядом слугу или евнуха, который бы указал дорогу, но по-весеннему яркий сад — полуденное солнце победоносно сияло в чистом небе — был пуст. Полагаясь только на чутье, он зашагал по каменной дорожке к части сада, засаженной благородными строгими соснами. Цзян Чэн видел их только издалека, когда наместник показывал драгоценному гостю дворец Сосны были тонки и изящны — не столько творение природы, сколько умелых садовников, — а за ними открывался пологий склон с каменной лестницей. Цзян Чэн спустился, оглядываясь и невольно крепче сжимая меч — ци тут казалась опасной, будто рядом затаилось чудовище. — Глава Цзян! Наместник вынырнул из-за толстого мраморного льва с щербатым оскалом и уставился на Цзян Чэна с недовольством, будто своим уродством лев был обязан ему. И где же свита? Наместник никогда не ходит один. — Вы уже знаете, что в городе снова пропал человек? Цзян Чэн не знал. Он нахмурился, внимательно осматривая плотную фигуру наместника и не стараясь скрыть неучтивый взгляд. По золотому шитью на зеленом платье побежала рябь, когда наместник спрятал руки в рукава, и это могло бы показаться трусливым жестом, но нет. Он смотрел твердо. — Вы ничего не сделали, глава Цзян, — сказал он, и Цзян Чэн подумал, что немногие смогли бы говорить с ним без страха. Глупцы или храбрецы, но наместник не были ни тем, ни другим. — Вы не захотели или не сумели? — Господин наместник не желает дождаться обещанного? — спросил Цзян Чэн, глядя на блеск золотого шитья. Узор смутно напоминал сплетение потоков ци в человеческом теле — но это был просто узор. Возможно, такие были в моде при дворе. — Я ждал достаточно. Я хочу, чтобы вы покинули этот город. — Наместник на мгновение прикрыл глаза, потом выпрямился, будто став выше ростом. — Я не должен был отступать от истин Учителя и не должен был звать заклинателей. Что-то в его словах будто царапнуло слух — и это было не оскорбление. Наместник едва ли не назвал его шарлатаном, но.... — Господин наместник имеет в виду, что приглашение было его идеей? Шитье снова блеснуло, когда рукава разъединились. — Я несу ответственность за этот поступок, — холодно сказал наместник. — Я поверил в пустые россказни. — Ваша супруга сказала, что она просила вас… Цзян Чэн замер, оборвав себя на полуслове. — Моя супруга не имеет к этому никакого отношения. Я велел вам покинуть мой город. — Но сначала, господин наместник, я провожу вас в храм Конфуция. — Цзян Чэн улыбнулся. Со всей почтительностью, которая хуже угроз. — Вы же направлялись туда? — Вы… — Я все равно туда попаду. И уйду из вашего проклятого города сразу после этого. Наместник поджал губы, глядя на него исподлобья. Цзыдянь полыхнул фиолетовым. — У нас мало времени, господин наместник. Очень, очень мало. В храме душно пахло благовониями и было холодно, очень холодно. Сюй Циан колотило как в ознобе, крупной, хорошо заметной дрожью. Госпожа Сай слегка улыбнулась, заметив. Госпожа Сай стояла босыми ногами на каменном полу, расставив руки, и бледный евнух снимал с нее верхнее платье. Пояс уже был небрежно убран и теперь висел шелковой вуалью на каменной статуе. Кажется, Конфуция — Сюй Циан было плохо видно. Она пыталась сдержать дрожь, но становилось только хуже. — Времени мало, — сказала госпожа Сай, когда на ней осталось только прозрачное нижнее платье. Сквозь белый шелк темнели соски и треугольник волос внизу живота. — Ты слышишь? Евнух вздрогнул и попятился к дверям — сейчас закрытым. Около них застыли еще двое, но в темноте Сюй Циан не могла разглядеть, кто это был. Кажется, тоже евнухи из приближенных госпожи. — Ну же, сейчас некогда играть. — Госпожа Сай закрыла глаза и положила руку на грудь. Сюй Циан все это казалось сном — но холод и боль в связанных руках и ногах не давали в него поверить. Затылок ныл от удара, которым ее оглушили, голова была тяжелой. Даже повернуть ее стоило усилий. — С кем вы разговариваете? — спросила она, едва справляясь с заплетающимся языком. Болезненный холод и удар притупили чувство страха. Сюй Циан знала, что сейчас умрет, но боялась как-то отстраненно, будто бы не она лежала связанная у ног безумной полуголой женщины. Та дернулась, полы платья разошлись, обнажая белые бедра и выпуклый нежный живот. Госпожа Сай была красивее в одежде, подумала Сюй Циан, и это было так неуместно, что впору было подумать, что с ума тут сошла не только жена наместника. — Пожалуйста, — сказала та голосом маленькой, испуганной девочки. — Опасно медлить! Он подозревает, он где-то рядом! На последних словах тонкий голос дрогнул и заскрипел, словно у старухи. Евнухи, замершие в глубине зала, заволновались: Сюй Циан услышала сдавленный стон и шорох одежд. Вряд ли глава Цзян был где-то рядом, они ошиблись — Сюй Циан и глава. Демону не нужны были те, в ком была ци. Даже ничтожная лекарка подошла, ее и не хватятся, пока… Может, вообще не хватятся. У супруги наместника столько способов избавиться от тела! Если оно останется. Сюй Циан закрыла глаза, чувствуя, как животный ужас пробивается через сковывающую чувства отстраненность — умирать она не хотела, не так, не здесь. Не думая о том, что глава Цзян ее никогда не найдет. Госпожа Сай все еще стояла, закрыв глаза и уродливо скривив рот, но теперь молча, только дышала все чаще и тяжелее. На гладком лбу выступил пот — ей было больно. Наверное. Неважно. Сюй Циан забыла и о собственной боли, торопливо оглядываясь — глаза уже хорошо видели в полутьме и мир вокруг не расплывался в тумане. В храме — это точно был храм, пусть и небольшой, — не было ничего, кроме нескольких статуй и табличек, перед которыми стояли курильницы. Благовония не горели, но их запах пропитал, кажется, даже камень. Евнухи стояли у двери, двое обнажили мечи — но и отсюда Сюй Циан видела, как они дрожали в их руках. — Скорее, скорее… — прошептала госпожа Сай, не видя и не слыша ничего вокруг. Ее тоже начало трясти, а ее лицо… Сюй Циан едва не вскрикнула, увидев, как на нем проступают морщины и обвисает желтеющая на глазах кожа. Тело под белым шелком будто высыхало — груди опустились пустыми мешками, пальцы скрючились и потемнели. Старуха стояла, покачиваясь, и шептала: «Скорее, скорее, скорее…». Новый ужас словно подстегнул Сюй Циан, она задергала руками и ногами в тщетной попытке разорвать веревки, перекатилась по полу — как можно дальше от безумной. Она ползла, не думая — куда, но и выбора не было. Не к выходу, охраняемому евнухами, хотя бы под защиту статуй, улыбчиво и слепо смотревших на людей в храме. Вокруг старухи появилось молочно-белое сияние, слабое, но Сюй Циан все равно было больно смотреть — до рези в глазах. Она зажмурилась и снова их открыла, когда услышала шаги. Старуха стояла рядом и с любопытством ее разглядывала. Она даже склонилась ниже и высохшие груди колыхнулись прямо над лицом Сюй Циан. — Спрятала? — Тонкие темные губы шевельнулись, и Сюй Циан снова вздрогнула. Голос был мужским. — А я нашел. — Что… что нашел? — Бесплодная попытка отсрочить неизбежное, но желание жить придавало сил. Сюй Циан отползла еще дальше, уткнувшись связанными за спиной руками в стену. — Мое. — Старуха склонилась еще ниже и дотронулась костлявой рукой до живота Сюй Циан. Ладонь обжигала, люди не бывают такими горячими. — Теперь мое. Сильные печати. Теперь казалось, что голос не был мужским. Но и женским тоже — Сюй Циан передергивало от его чуждости, каждый звук будто оставлял в ее голове долгий, болезненный след. Хотелось зажать уши, но веревки крепко держали ее руки. Глава Цзян, наверное, понял бы, что это за тварь. Он знал, он про них говорил, его голос был… — Здесь так мало бессмертных. — Это была почти жалоба, и Сюй Циан захотелось скулить от боли. — Пустые места, пустые. По капле, по капле, по капле… Снова невнятное бормотание, а ладонь на животе, кажется, прожигала ее одежду. Верхнее платье из плотной шерсти, нижнее, пояс из сложенной несколько раз ткани. В животе разгорался пожар. — По капле, по капле, — сказала старуха и улыбнулась, обнажая белые, не по возрасту, зубы. А потом стало так горячо и больно, что Сюй Циан закричала. Чужого крика она уже не услышала. Наместник шел впереди, степенно, но быстро, Цзян Чэн лишь немного сдерживал собственный шаг. С храмом, спрятанным между сосен, было что-то не так, но он не мог понять, в чем дело: сегодняшнее буйство ци накрывало его так же, как и весь дворец, если не весь город. Сосны шумели на ветру, и потоки ци путались между медными стволами, пугая птиц — над храмом кружилась потревоженная сорока. — Тут никого нет, — сказал наместник, поднимаясь по высоким каменным ступеням, — и это крыльцо охраняли львы, но теперь к ним прибавились два мраморных цилиня. — Видите, глава Цзян? Он толкнул дверь, но она оказалась заперта. Наместник отступил на шаг, поворачиваясь к Цзян Чэну, и в этот миг в храме закричали. Крик был как удар мечом. Цзян Чэн не просто сорвался с места — наместника спасло только то, что он упал, словно у него подломились колени. Еще мгновение, и Цзян Чэн просто ударил бы его Цзыдянем, отбрасывая с дороги. Евнухам повезло не всем. Новый вопль ударил волной ярости и страха — ци вскипела, сметая все на своем пути. С потолка посыпалась каменная крошка, пошли трещинами статуи — под ноги Цзян Чэна откатилась мраморная голова. Старуха стояла, сложившись почти пополам, и вопила, не умолкая ни на мгновение. Вокруг нее белесым траурным ореолом сияла ци. Слабая, будто испорченная — на Цзян Чэна дохнуло гнилью. Сюй Циан лежала на полу, мертво распластав руки. В голове стало темно, хотя Цзян Чэн все видел и осознавал. И решения принимал мгновенно — Цзыдянь взметнулся, изгибаясь молнией, и старуха упала. Крик не замолк, стал тише и безумнее, отражаясь от каменного свода гудящим эхом. — Что… Наместник все же был храбрецом. Не убежал, зашел в храм. Или он все же?.. Цзян Чэн оглянулся — и тот схватился за каменный столб, с ужасом переводя взгляд со старухи на Цзян Чэна и обратно. Цзыдянь снова ударил. И еще. К алтарю отлетела неровно оторванная кисть, брызгая кровью. Стены исчертили красные полосы, даже с потолка капало… Крик смолк только когда Цзян Чэн вонзил Саньду в костлявую, окровавленную грудь. Но все это было совершенно неважно. Лицо Сюй Циан было безнадежно мертвым, и Цзян Чэн сам не понял, как упал на колени перед ее телом. Прямо в кровавую лужу. На ее щеках были брызги — кровь стекала в приоткрытый рот. Цзян Чэн положил руку на замершую без дыхания грудь и закрыл глаза. Очнулась Сюй Циан не сразу — сначала вернулся звук, как будто шел дождь и кто-то шептал, но слова терялись в шуме дождя. Потом пришла боль — тусклая, разлившаяся по всему телу. Сюй Циан с трудом разлепила веки — ресницы слиплись, словно она долго плакала, а слабость мешала шевелиться. — Госпожа, — сказал склонившийся над ней заклинатель, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Госпожа меня видит? — Да, — беззвучно выдохнула она, но заклинатель понял. Кивнул с облегчением. Это был не глава Цзян. Она его не знала. Сюй Циан хотела спросить, где он, но губы не слушались. — Госпожа должна отдыхать, пока основные меридианы не восстановятся, будет больно. Тело не будет слушаться, — пояснил он, явно прочитав в ее глазах удивление. Но Сюй Циан всего лишь не понимала, почему он называет ее «госпожой». И меридианы… какие меридианы? Она попыталась пошевелиться, но ноги словно пронзили острые спицы — насквозь. Стон сдержать не удалось. — Вам нужно просто лежать. — Заклинатель втолковывал ей это, как маленькой, но Сюй Циан вдруг настигла волна почти панического ужаса: показалось, что тело не ее и дышать тяжело из-за того, что в груди слишком много… чего-то. — Тише-тише. Ее голову приподняли, губ коснулось что-то холодное и Сюй Циан с усилием глотнула горького отвара — в нем точно были водосбор и корни лисьей травки, она успокаивает боль… Держать глаза открытыми стало совсем невозможно, и Сюй Циан зажмурилась, но паника отступила. Ей даже хватило сил спросить: — Глава?.. — Глава Цзян сейчас у наместника. — Заклинатель говорил успокаивающе ровно, словно убаюкивая. — Госпожа была без сознания два дня, но теперь ее жизни ничего не угрожает. Наоборот… Заклинатель замолчал, но спросить — что наоборот? — Сюй Циан не сумела. Снова упала в темноту. В следующий раз в комнате горели свечи. Сюй Циан открыла глаза и первое, о чем подумала — она была в покоях главы. Знакомая ширма отгораживала спальню от просторной комнаты, где они пили чай и разговаривали. На такой широкой постели она никогда не лежала. Боль почти ушла. Пить хотелось невыносимо. — Проснулась? — спросил глава Цзян, и Сюй Циан только тогда его увидела. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и его лицо показалось ей очень бледным. Усталым. — Я хочу пить, — сказала она, словно имела право на пожелания и приказы в покоях главы. И он выпрямился, шагнул за ширму и принес кувшин и чашку — будто ее желания имели значение. И дальше он все делал, словно так и надо: помог приподняться и придержал затылок горячей, широкой ладонью, от которой мурашки побежали по спине и рукам. Тело все еще ныло, иногда простреливало болью в животе и бедрах, но Сюй Циан уже не казалось, что она покидает мир живых. Его ладонь делала ее очень живой. — Ты помнишь, что случилось? — спросил глава Цзян, когда она наконец напилась. Аккуратно не получилось, вода попала даже на одеяло, но он и не заметил. Сюй Циан видела, что с ним что-то не так. Ранен? Что произошло?.. Он заставил ее вспоминать, и Сюй Циан поморщилась, чувствуя, как наливаются тяжестью виски. — Благородная супруга наместника… стала старой. И… Это же была не она? — Нет, — сказал глава Цзян, отводя взгляд. Кувшин он все еще держал в руках, беспокойно постукивая пальцами по фарфоровому боку — нарисованные зяблики прятались в нарисованных камышах. — Это была тварь, которой нужна была ци. Мы оказались правы. — Она завладела телом благородной супруги? — Не думаю. Они были… — глава криво улыбнулся, — партнерами. Спутниками на стезе злодеяний. Вряд ли теперь получится узнать, как они нашли друг друга и почему тварь ее не убила… скорее всего, была слаба. Возможно, ранена на ночной охоте, но кто-то не довел дело до конца. — И ей нужна была ци? — спросила Сюй Циан, чувствуя себя так, будто ей рассказывают сказку. Словно она сама не валялась на каменном полу с впившимися в запястья веревками, а безумная старуха не пыталась ее убить. — Да. И тут ее слабость ей помогла. — Глава не отрываясь смотрел на ее руки, сложенные поверх одеяла, и Сюй Циан невольно сжала пальцы. — С настоящими заклинателями она бы не справилась, она искала тех, кто не совершенствовался, но в ком была ци — от природы, из-за унаследованной крови… А госпожа Сай всем устраивала. Она была очень талантлива. В голосе главы Цзян была насмешка, но не презрение. — Зачем ей?.. — Сюй Циан снова начинала уставать. — Молодость. Она хотела сохранить красоту, которая позволила ей стать любимой и всевластной супругой. Хотя, думаю, союз с тварью они заключили раньше этого брака, иначе она смогла бы родить. Госпожа Сай получила все, что хотела, но твари нужно было все больше и больше. Чем она сильнее, тем больше нужно. А трупы тоже нашлись, — добавил глава, явно думая о чем-то другом. — В колодце, где хоронят дворцовых служанок. Он говорил о смертях и демонах, будто это было совсем неважно. Сюй Циан позволила себе посмотреть на него — на бледном лице застыло странное, нечитаемое выражение. Морщина между бровей стала глубже. — Ты ничего не чувствуешь? — спросил глава, встретившись с ней глазами. — Вот здесь? Он положил руку почти туда же, куда тварь в обличьи старухи — и Сюй Циан сглотнула. — Тепло, — сказала она почти правду. Большего она бы не смогла — ей не хватало слов. — Просто тепло? — Глава Цзян так и не убрал руку, а Сюй Циан все так же не протестовала против такого откровенного прикосновения. Пусть и через одеяло. — Не просто. — Сюй Циан не была дурой, она всего лишь не могла поверить. — Это… ци? — Да. — Он наконец убрал руку и отвел взгляд. Бледное лицо слегка порозовело. — Это золотое ядро. Сюй Циан положила обе руки себе на живот, словно пыталась ощутить его через плоть и слои толстой ткани. В голове снова стало пусто и гулко, как перед обмороком, мир отдалился — отступил на шаг или два, звуки стали тише, цвета тусклее, собственное дыхание — оглушительным. — Ты сама его запечатала. Сюй Циан зажмурилась и крепче, до боли, надавила на живот. — Я боялся, что столько ци тебя убьет — слишком долго твои меридианы были пусты. Поэтому сейчас больно. Ци снова формирует пути. Тело вспоминает. — Я ничего не помню! — почти крикнула Сюй Циан, и глава Цзян вдруг хрипло рассмеялся. — У тебя на голове шрамы. Я видел такие… Неважно. Кто-то очень не хотел, чтобы ты помнила, Вэнь Цин. Он замолчал, словно последние слова истощили его силы. А Сюй Циан даже не удивилась. Слишком много всего произошло, чтобы ее хватило и на это. Ей бы удержаться на плаву с этим новым теплом в теле, с беспамятством, которое зияло сейчас, неприкрытое то ли ложью, то ли ее собственными выдумками. — Вэнь Цин, — сказала она, когда от осознания стало совсем дурно. Это отвлекло. Глава Цзян убрал руку и сел прямо — было видно, как крепко он сжал зубы, как бы не сломал… Он любил Вэнь Цин и дал ее казнить. Наверное, хорошо, что она этого не помнит. Ей иногда снился кошмар — бесформенный и бессвязный, но полный отчаяния перед близкой смертью. В тех снах было много темноты и мучительного ожидания, она просыпалась, когда доходила до паники — и казалось, что все, ее время кончилось. Сюй Циан не знала, что ей теперь делать. Почему о кошмарах ей думается охотнее, чем о болезненной радости в глазах главы Цзян или ее новом положении. — Я могу вспомнить… Вспомнить правду? Не ложь, о которой твердил ей муж, пеняя на ее дырявую башку. Наверное, правда будет куда страшнее. — Нет. Не знаю. Пока такого не было. — Глава помрачнел еще больше прежнего. — Люди с такими ранами, как у тебя, долго не жили. Не считая ломящей тело боли — как в ознобе, но без обычной для него слабости — Сюй Циан чувствовала себя вполне здоровой. — Значит, если вы говорите, что я — это Вэнь Цин… Она чуть не сказала «эта ваша Вэнь Цин», удержавшись в последний момент, и удушающее осознание — любил! Не спас! — снова заставило сердце сжаться. Глава истолковал ее оборванные слова по-своему. Он это умел, Сюй Циан уже знала. — Тут нет сомнений. — Хорошо. — Она нетерпеливо кивнула. — Но почему я жива? Вы же сами рассказывали о казни. Глава Цзян стал белее мела, но больше ничего не выдавало его чувств. Разве что почти невозможное спокойствие. — Мои люди ищут твоего мужа. Думаю, у него есть объяснение. И у главы Цзян определенно хватит умений и желания вырвать его из несчастного во всех подробностях. Но Сюй Циан не думала, что для этого понадобится нечто большее, чем пара угроз и злой взгляд. Ну, может, хороший удар в челюсть. Ее муж был трусом и лжецом. Глава Цзян, наверное, был ее… был в ее жизни кем-то еще более худшим, но Сюй Циан не могла найти в себе ни ненависти, ни презрения — чего он там ждал? А мужа ее он точно найдет. Из-под земли достанет. — Надеюсь, вы правы, — сказала Сюй Циан, вздыхая. — Неприятно быть непонятно кем. — Вэнь Цин — это более, чем понятно, — ответил глава Цзян, тоже вздохнув. — Я сильна? Как заклинательница? Как была? — И будешь, — пожал плечами глава Цзян. — Ядро никуда не пропало, нужно просто подождать, пока все восстановится. И ты снова станешь величайшей целительницей. Он вдруг скривился и потер грудь, словно под одеждой у него зудело. Потом опомнился, снова сел прямо. — Тварь не ждала, что ты будешь так сильна. Это тебя спасло — пока она пыталась справиться с твоей ци, мы успели добежать до храма. Мы… я и наместник были совсем рядом. Во дворце тебя искали. Я даже думал, что это он сам… — Наместник?! — У меня были основания. — Глава Цзян дернул уголком рта. — И еще я был уверен, что он был против охоты в его городе. Он не любит заклинателей. А оказалось, это он меня позвал. Глава Цзян говорил, но мысли его блуждали где-то далеко, поэтому получалось не очень связно, но Сюй Циан не могла его в этом винить. В ее собственной голове все было не лучше. — Они… Госпожа Сай и верные ей евнухи устроили в городе похищение. Будто бы снова исчез человек, новая жертва. Собирались отвлечь. — Почему они не подождали, пока?.. Пока заклинатели не уберутся из города, выпровоженные недовольным наместником. Сюй Циан не стала так говорить, но глава понял. — Тварь была слишком голодна. Чем она становилась сильнее, тем больше нужно было ци, тем чаще. И госпожа Сай, пожалуй, стала чересчур самоуверенна, а таких тянет на риск. Кажется, она даже попыталась меня отравить. Глава Цзян усмехнулся, будто пошутил, но Сюй Циан все равно вздрогнула. Недавно ей казалось, что во дворце она в безопасности. — Ты устала, — сказал глава, вставая. — Тебе нужно спать. Твоего мужа найдут, не беспокойся. Беспокоил Сюй Циан не муж. Не только он. Но она действительно устала. Ей нужно было подумать — и чтобы глава Цзян не смотрел на нее взглядом, от которого одновременно стыла кровь в жилах и сердце колотилось чаще. Цзян Чэн жалел о своем обещании не убивать человека, называвшего себя мужем «Сюй Циан», особенно, когда тот поднялся с колен и попятился к дверям на полусогнутых ногах. Надо было хотя бы избить — до полусмерти, чтобы хорошо запомнил милость Вэнь Цин. Но решал не он. Вэнь Цин все еще не привыкла откликаться на прежнее имя, терялась, когда перед ней склонялись слуги, не знала, как теперь держаться с ним — с главой, с заклинателем, с тем, кто признался, что любил ее. И виновен в ее смерти. Цзян Чэн чувствовал нелепую, стыдную радость от того, что рассказал ей все это, когда она была «Сюй Циан». Сейчас было бы тяжелее. — Вы считаете, он не лгал? — спросила Вэнь Цин, когда они остались одни — Цы Сяй вышел следом за трясущимся от страха «мужем». Он проследит, чтобы этот червь их больше не беспокоил. — В том, что он говорил, достаточно точных деталей, — сказал Цзян Чэн, откидываясь на спинку кресла. Вэнь Цин сидела на таком же — ей было не слишком удобно, наверное, отвыкла. — Я как слепая. — Вэнь Цин повторила его движение, только руки все еще крепко цеплялись за резные ручки. — Я ничего не помню и не знаю. На мгновение Цзян Чэн даже позавидовал — он бы тоже хотел не помнить. Это была малодушная и недостойная зависть. — Возможно, память еще… — Он оборвал себя, не желая говорить утешения, сложенные наполовину из лжи, наполовину из очевидной глупости. Вэнь Цин чуть приподняла бровь — как делала это годы назад, и узнавание снова вышибло из Цзян Чэна дух. Ци, вернувшись, возвращала и ту Вэнь Цин, которую он знал. Ушла тень прожитых лет, хотя она до сих пор казалась старше, в движениях появились сила и легкость, которой не было у не совершенствующихся. — Не вернется, — отрезала Вэнь Цин, и даже интонации ее голоса поменялись. На мгновение показалось, что сейчас она пустит иглу ему в лоб. — Ты можешь поговорить со своим братом, — сказал Цзян Чэн мрачно. — Он не жив, но память у него отличная. Он даже готов лично отвести ее к проклятому мертвецу и даже выслушать что-то вроде того, что ему не сравниться с Вэй Усянем. Что он предал ее и виновен в ее смерти. — Призрачный генерал. — Вэнь Цин покачала головой, нахмурившись. — Мне кажется, я вот-вот проснусь и все это будет сном. — Мне тоже, — сказал Цзян Чэн прежде, чем успел себя остановить, и Вэнь Цин бросила на него колкий, недоверчивый взгляд. Проклятье. — Я поговорю с ним. Но даже он считает меня мертвой, так ведь? Если нас вместе держали в тюрьме Башни Кои… Цзинь Гуаншань не разбрасывался золотом, подумал Цзян Чэн почти с восхищением. Тогда он был слишком молод и зол, чтобы это понять. А глава Цзинь был опытным игроком, смотревшим на остальных свысока, и в широких рукавах Ланьлин Цзинь он припрятал и Призрачного генерала, и его многоумную сестру, и хрен знает, что еще — вроде того убийцы из города И. Давнее прошлое то и дело оказывалось настоящим. — Вряд ли вместе. И он тогда мог быть… не совсем в сознании. — Цзян Чэн помнил лютого мертвеца в пещере — россыпь талисманов сдерживала существо без разума и проблеска человечности. — Но он все знает о вашей жизни до этого. — До моей предполагаемой казни. — Да, — сказал Цзян Чэн, едва удержавшись, чтобы не вздрогнуть. Чей бы прах не развеивали над руинами Безночного города, это была не Вэнь Цин. И дважды она была обязана жизнью не ему, обещавшему ей защиту и почти сказавшему о любви. Первый раз — амбициям Цзинь Гуаншаня, второй — амбициям тюремного охранника. Один хотел, чтобы на него работала великая целительница, второй хотел красивую жену. — О чем вы думаете? — Вэнь Цин встала и скрестила руки на груди, глядя на него сверху вниз. Теперь ее одевали в дорогой шелк — темно-алый, она сама выбрала, еще не зная, кто она есть. — Об этом… твоем муже, — сказал Цзян Чэн, потерев пальцами переносицу. — Стоило ли сохранять ему жизнь. — Я ему обязана своей. Если бы тогда он выполнил приказ, мой труп давно сгнил бы в какой-нибудь неприметной могиле. Заклинатель бы и не ослушался, но этот был из простых наемников — некоторые дела Цзинь Гуаншань не доверял и своим во всех смыслах людям. Такие, как избавиться от ставшей ненужной пленницы, и без того давно числившейся среди мертвых. Вэнь Цин почти сразу запечатала свои силы, с ней мог справиться и простой воин. — А он бы гнил в соседней. — Цзян Чэн поморщился. — Хорошо, что ему хватило ума не вернуться к Цзиням за наградой. — Он далеко не глуп, — сказала Вэнь Цин, вздохнув. — Ему просто надо было избавиться от меня раньше, чем вы явились в город. Он и так долго меня терпел. Наемник захотел в жены красавицу больше, чем хотел денег. А может, знал, что после выполнения приказа живым ему быть недолго и решил рискнуть — получить пусть не деньги, зато жизнь и красивую жену. Цзян Чэн представил, как он тащил полумертвое, беспамятное тело по подвалам Башни Кои, и едва не застонал. Вэнь Цин, должно быть, долго принуждали к покорности. И то, что ее лишили памяти… Цзинь Гуаншань использовал все возможности. Цзян Чэн был в тех подвалах, уже когда Цзинь Лин стал главой, и подземелье Башни было из тех, в котором каждый камень пропитан страданиями. — Далеко же он тебя увез. — Туда, где заклинателей видят раз в десять лет. — Вэнь Цин вдруг улыбнулась. — А то и в двадцать. Увез на край света, и все равно все пошло прахом. И жена не любила, болела, да еще и растеряла красоту, и заклинатель явился, и убить негодную не удалось. — Ты что, его жалеешь? — спросил Цзян Чэн, подняв бровь почти так же, как делала она. — Не особенно. Вэнь Цин прошлась по комнате, и Цзян Чэн снова удивился тому, что у него были сомнения. Она снова шагнула в этот день и это место из прошлого — белых павильонов Облачных глубин или шумных улиц Цайи. — Я изменилась? — спросила вдруг Вэнь Цин, повернувшись к нему. Теперь она стояла прямо перед его креслом, сложив руки за спиной, как делала когда-то. — В сравнении с чем? — Цзян Чэн мог ответить и да, и нет. — После того, как золотое ядро снова… — Она махнула рукой, подбирая слово. — Снова горит. Цзян Чэн знал, почему она так сказала. Без ядра в груди был могильный холод, который не унять теплой одеждой или разожженным огнем. — Изменилась, — сказал он и решил, что подходящего времени все равно не будет. — Как будто сама не видишь. — Что? — Вэнь Цин снова спросила, прищурившись. Как быстро она становилась такой, какой и должна была быть. И читала его почти как прежде. Да он и не собирался ничего скрывать. — Ты… — Слова не шли, по крайней мере, правильные. — То ядро, которое у меня… Оно не мое. Ты сделала то, что считается невозможным. Взяла ядро другого заклинателя и отдала мне. Я обязан тебе… И тебе тоже — всем, что у меня есть. Вэнь Цин нахмурилась и скрестила руки на груди, глядя на него так, словно взвешивала его признание — ложь это ли правда. Кто бы стал такое придумывать?! Цзян Чэн вздохнул, чувствуя, как на лбу выступает испарина. И снова заговорил — со словами все не ладилось, плохой из него рассказчик. Может, поэтому история получилась до странного короткой — вся, от их первой встречи до, как он думал, безнадежного конца. Это нормально, наверное, если сухо перечислять события и поступки, свои и чужие, и не пытаться себя оправдать. Теперь она спала не в бедной каморке вместе с сестрицей Му, а в покоях, не уступавших роскошью комнатам главы Цзян. Простыни на широкой кровати были из тонкого, почти как шелк, льна, а одеяло подбито рысьим мехом. Сюй Циан думала, что ей будет неловко в такой роскоши, но вышло наоборот — ей даже не пришлось привыкать. Чужим казалось только имя — Вэнь Цин. О ней Сюй Циан все еще не получалось думать, как о себе. Она была другая. Лежа на почти шелковых простынях, Сюй Циан с почти детским восторгом прислушивалась к силе, растекавшейся по ее телу, — она не смогла бы ее описать тому, кто ею не владел. Это было как получить еще что-то, кроме зрения или слуха, чтобы видеть этот мир; что-то кроме рук, чтобы его чувствовать и изменять. Навыки возвращались быстро — если Сюй Циан не думала специально, тогда она словно утыкалась в стену. Само собой вышло зажечь свечи, направив на них ци, погасить боль в исцарапанной после храма спине. Целительские умения возвращались быстрее всего — Сюй Циан долго не могла уснуть, перебирая в уме вдруг ставшие понятными рецепты и движения, вроде тех, которыми она «лечила» головную боль главы Цзян. Небеса, у нее будто глаза открылись! Ее охватывал восторг человека, который вдруг понял, насколько больше и лучше его мир, и нетерпеливая жажда вернуть его себе. Вечером, перед тем, как она ушла в свои новые комнаты, глава Цзян сказал, что ей нужны меч и ее иглы. В тот момент она почти ощутила в пальцах гладкость железных острий. У нее были иглы — ее иглы. И был глава Цзян, который так отчаянно маялся от собственной вины и неуверенности, что Сюй Циан все время хотелось схватить его за руки и крепко сжать, приводя в чувство. Может, все дело было в том, что она не помнила их прошлого, а он как будто снова был в нем — время для него повернуло вспять, и сам он растерял все высокомерие, снова став мятущимся мальчишкой. Сюй Циан так много думала об этом, что сон ускользал до самого утра, — все три ночи, прошедшие с убийства твари, она почти не спала. Если бы она оставалась прежней, то, наверное, упала бы замертво прямо на натертый до блеска дубовый пол. Четвертая ночь снова была не для сна — после ужина, на котором глава Цзян, хмурясь, сказал, что им пора уходить. Пристань Лотоса ждала хозяина. Сюй Циан почти чувствовала ту мучительную безнадежность, с которой он позвал ее с собой. «Тебе не стоит тут оставаться, — сказал он, глядя на ее руки. — В Пристани будет проще.». Не ему, конечно, это Сюй Циан легко читала по его лицу. А еще он ни разу не напомнил ей о своем признании — как он ее любил. Вэнь Цин. Ту, которая умерла. Если она не захочет в Пристань, добавил он, то в его силах помочь ей уйти туда, куда она пожелает. Пусть только скажет. До первых петухов было еще долго, ночь вошла в самый темный и глухой час, но Сюй Циан решила не ждать. В голове несмотря на недосып было ясно. С такой звенящей, холодной ясностью легко делать выбор. Сюй Циан даже улыбнулась, прикрывая за собой дверь. В галерее горели лампы, кто-то шевельнулся в темной нише, но не стал ее останавливать. Комнаты главы были недалеко — Сюй Циан постучала несколько раз и вошла, не дожидаясь разрешения. Нарочито громко, с главы бы сталось спросонья ударить по незваному гостю Цзыдянем. Глава, конечно, проснулся и сидел на кровати, сжимая в руке не кнут, а меч, но Цзыдянь все равно искрил и темнота не была кромешной, Сюй Циан видела, как блеснула сталь, как опустилась рука. Узнал. — Я должна сказать, пока не передумала. Я пойду с вами. — В Пристань? — спросил он хрипло, совсем не удивившись ее появлению в своих покоях глубокой ночью. — Да. Но вы… ты должен знать, что я — не та Вэнь Цин, которую ты любил. Он тихо и рвано вздохнул, и Сюй Циан показалось, что он сейчас встанет. Но глава Цзян только отложил меч. — Нашла время… — вдруг сказал он, и Сюй Циан решила, что все сделала верно. Облегчение накрыло ее с головой — сразу захотелось спать. — Ты тоже меня не знаешь, — сказал глава, и она даже в темноте почувствовала его взгляд. — Знаешь только то, что я рассказал. Как будто он мог кого-то обмануть — с его-то лицом и жуткими историями о войне, предательстве и казнях. — Ты клеветал на себя? Или наоборот? — Сюй Циан потерла глаза, прогоняя усталость. Напряжение последних дней вдруг ушло, и сонливость сделала тяжелым тело, а прозрачная ясность мыслей обернулась путаницей и пустотой. Хитросплетения слов сейчас было не потянуть. — Я правду сказал. — Глава зашевелился, садясь выше. — Я знаю. — И про твою смерть тоже. — Я не о смерти пришла говорить. Я жива. — Сюй Циан пожала плечами, хотя он вряд ли это видел. — И хорошо, что ничего не помню. Я заслужила свободу, так ведь? Свободу новой жизни. Выбора без груза прошлого. Глава Цзян, кажется, понял. Переспрашивать он не стал, даже улыбнулся — если Сюй Циан не ошиблась в темноте. — У тебя такой свободы нет, — сказала она, а он вдруг встал и фиолетовый отблеск оплел его руку. В комнате снова стало светло: Сюй Циан вглядывалась в вырванные у темноты детали — пурпурный отблеск на простынях и белом ночном одеянии, черные спутанные волосы, острая линия носа и скул. Глава молча подошел к почти невидимому столу и что-то полетело на пол со стуком и шелестом. — Вот. Он вернулся и протянул раскрытую ладонь. Кожаный чехол с ремешками… Сюй Циан положила руку на его ладонь, медленно забирая свои иглы. Кожа у него была сухой и горячей, это было приятно. Иглы и прикосновение. — Это не те, — будто извиняясь, сказал глава, так же медленно убирая руку. — Я знаю. Она помнила и не помнила этого — разум молчал, но сердце радовалось, а пальцы знали, что делать. Иглы были правильные, и по длине, и по толщине. — Это не потому, что ты решила идти в Пристань Лотоса, — снова заговорил глава. — Я собирался их отдать в любом случае. — Я не смогу быть той Вэнь Цин, которую ты знал. Даже с ними. — Не так уж хорошо я ее знал. Я ее любил. Люблю. — Меня теперь зовут по-другому. И я вернусь под этим именем. Как будто он будет возражать, мелькнула разумная мысль. Зачем ему Вэнь, Вэнь — это бремя. — Мне все равно. Я просто рад, что ты вернулась. И меня зовут Цзян Ваньинь. Цзян Чэн. Сюй Циан поцеловала бы его, но он отступил, скрестив руки на груди. — Мы выезжаем завтра после полудня. У тебя нет меча, но это неважно, можно с кем-нибудь… С тобой. Что ж, она поцелует его как-нибудь потом. Возможно, очень скоро. Этой ночью ей так легко решать.