Тоска

      Он приходит каждое воскресенье. Далеко за закатом, чтобы никто не видел, в непривычном траурном хаори с маленькими гербами. И говорит, что ненавидит до глубины души. И клянётся в вечной любви. Говорит, что не желает больше видеть, и что отдал бы всё и немного больше, чтобы вернуть назад. И что безумно одинок, но всегда найдёт себе место и лишнего человека, ведь незаменимых нет. Но что бы ни говорил, каждый, чьих глаз он так хотел бы избежать, знает: он вернётся. В следующее воскресенье, далеко за закатом. И точно в непривычном траурном хаори с маленькими гербами. И лишь единственным гадким цветком.       Темнеет. На нос опускаются крохотные снежинки, подобные уголькам, подсвеченные старыми фонарями у дороги перед монастырём, искрятся и чуть обжигают. Покуда день наконец облачился ранними, но долгожданными сумерками, демон сходит с пресловутого автобуса, проездом в сущие копейки, только бы не встретить тех, кто мог бы его узнать. Оглядывается, полной грудью вдыхая свежий мороз, подбивающийся под широкие рукава хаори. Улица, кажется, нисколько не преобразилась: даже лица прохожих, на его же страх, кажутся такими знакомыми, хоть и прошёл уже почти год. Но бледные руки всё так же, как в первый раз, пробирает на колкую дрожь.       Мефистофель поднимает взор на пылающие тёплым светом окна, присматривается украдкой и тяжело вздыхает, замечая вечернее мельтешение по ту сторону: святые отцы готовятся к ужину. Просто так не пройдёшь. Из-под рукава чёрт выуживает пёстрый цветок прощального ликориса, вертит недолго в руках, печально рассматривая причудливый бутон, задерживаясь в собственных мыслях. На листья падают первые снежинки, и Мефисто слегка морщит лоб, припомнив, для чего так берёг цветок. Мягко сжав его в зубах, на выдохе в момент сменяет облик, оборачиваясь небольшим лохматым псом с причудливым цветком в зубах, и с ним же аккуратно протискивается меж перил громоздких чёрных ворот. Демон бережёт бутон с особым трепетом, отчего наклоняет чуть голову — чтобы не волочился, и прихрамывая оттого, плетётся к кустам, в самую гущу. Оглядывается на момент на окно, поджимает уши — волнуется. А там, за стеной, тот же грохот и краткий смех, сверкает радость на потрёпанных лицах, изредка поглядывающих в окно, но, кажется, всё ж ничего не видевших. Пёс прячется поглубже в заросли, поджимает хвост и неспешно волочится через сад, под окнами. В лапах покалывает от холода, даже шея — и та не прикрыта, как он привык.       Кустарники скрываются позади, оставшись у подножия монастыря. Далее — промёрзлая дорога, недлинная, но окружённая десятками могил, мрачных надгробий и бесконечных дат на стальных табличках. Всё покрыто инеем, промерзло, оледенело, не видно даже травы, хоть снег пошёл всего лишь несколько долгих суток тому назад. Пёс юрко минует подмёрзшие лужи, вышагивает, чуть дрожа, по гнетущей аллее, всё ещё голову наклонив и так и не расправив уши. И наконец доходит.       Над крестовидным надгробьем святого возвышается величественное адское создание, вернувшее себе обратно человеческий облик. Правда, куда более скромный и скудный, нежели ему привычно. И на лице демона отчего-то сияет неяркая, но искренняя, тёплая улыбка. Он укладывает цветок к подножию постамента и осторожно усаживается на колени, совершенно забыв о погоде и об упавшем снеге, и даже не вздрагивает, будто озноба и не было. Ветер слегка раскидывает сиреневые пряди, даже чуть заслоняя глаза, но чёрту будто и дела нет — он складывает руки на колени, смотрит ввысь на одно мгновение, проникаясь холодным вечером, опускает голову обратно, почтительно склоняя пред могилой.       И смеётся.       Хихикает поначалу, заливается смехом после. Смеётся звонко и заливисто, безрассудно, нездорово, ладонью волосы зализывает назад, вплетая и едва ли не царапая когтями собственную голову, что-то бессвязно нашёптывая, скалясь.       И плачет.       Сквозь смех, согнувшись пополам, придерживая живот. Сжимает собственных волос клок в кулак, но держится, чтобы не вырвать, и переводит ладони ближе к лицу, закрывая его предплечьем. Запястьями старается стереть мокрые дорожки, всё ещё смеясь, но почему-то так и не глядит на саму плиту. Не перечитывает с вдохновением, не вспоминает с грустью, даже не поднимает глаз, будто боится удостовериться в том, что всё взаправду. И не шутка. И не чья-то глупая сплетня, только бы его позлить да попугать. А в самом деле дешёвый и явно недостойно обычный небольшой монумент с, похоже, единственным именем, которое после всего достойно принадлежать святому. Но навечно заковано в светлом тёсаном камне.       Едва хохот чуть утихает, его сменяют жалкие всхлипы, украшенные той же бессмысленной широкой улыбкой. Мефисто теряет во взгляде всю жизнь и любой азарт, словно бы на момент пропадая из собственного же тела, и болезненно смотрит в землю. А может, и сквозь неё. — Какой же ты идиот, Широ… — сиплый голос мешается с шёпотом, и чёрт хватается за собственное горло, противясь ужасному, мерзкому и даже чуть писклявому шуму. Выдыхает с дрожью, сжимает подол такого же чёрного, траурного кимоно, потирая постыдно покрасневшие глаза. — Каким всегда и был… Дурак. — И демон заходится вновь паническим обречённым смехом. Только тише, с комом посреди горла, с болью в висках и груди.       Всесильное тело продрогло до самых костей, Мефистофель прячет руки, беспомощно содрогаясь, не в силах выпрямиться. Уткнув свой взор в одинокий цветок, символичный и оттого болезненно-печальный, почти не замечает, как на спину ложится удивительно лёгкая рука, непривычно слабая и холодная, будто соткана из чарующих снежинок и мук осиротевшего разума.       Широ небрежно падает на колени и тут же безмолвно тянется к демону, осторожно, но надёжно обнимая. Стремится выпрямить его, напомнить о себе, и тот вскоре поддаётся. Не понимая толком, что происходит, и не давая себе отчёта Самаэль тянется сходу к знакомым рукам, бездумно, жалобно, с огромной жаждой, хватается за рясу, ткань которой почти не ощущает, и тянет на себя, как можно ближе и как можно крепче. Будто если отпустит — больше никогда не увидит вновь, хоть это чувство и посещает его каждый раз, каждое воскресенье. Фудзимото молчит и почти не дышит, слушая чужие всхлипы в районе груди, и прижимает к себе всё крепче, будто бы может согреть. Приглаживает назад причудливую прядь, как множество раз до этого, и столь знакомый жест, как в самый первый раз, при жизни, вызывает дрожь. А дух беспечно, по-свойски, накручивает на пальцы сизые пряди, хладными губами касаясь чужой макушки. И становится тепло. Невозможно, абсурдно, неправильно и вопреки — тепло. Глубоко внутри и почему-то даже снаружи, будто объятия покойника заново обрели свою жизнь с появлением его неповторимой и такой родной улыбки — беззаботно-искренней, обнадёживающей и безбожно лёгкой. Словно ада на земле никогда и не было, словно всё до ужаса обычно и нет никаких чудовищ, скрытых в глубокой чаще леса и человеческих душ, обращая всё сущее какими-то несуразными сказками. — Дурак. Зато твой, и никуда уже не уйду. — С улыбкой шепчет шепчет на ухо знакомым тёплым баритоном, и демон наконец позволяет себе опустить уголки рта, поднятые никак не в лёгкости. Улыбка исчезает, давая место глупой слабости, которую он так редко может себе позволить, и лишь сейчас, в объятьях и в доверии, даёт эмоциям волю, но уже не чувствует беспомощность. Только мягкие руки, родной запах, рассеянный в воздухе и помешанный с неощутимым морозом, и защиту, от которой бы в любой момент отказался, только предложи — но Широ не предлагает.       Мефистофель бессмертен и самостоятельно силён, и даже свыше, чем можно себе приставить. Ему не нужна чужая поддержка и помощь, нет — толку всё равно совершенно никакого, да и просьба о помощи — самая высшая слабость. И никто, кроме одного особенно яркого подчинённого, особенно острого на словцо, не решился, да и не захотел — от кого спасать и чего ради, если уж иной раз и самому, бывает, хочется статься угрозой такому надоедливому чудаку? Ведь боль, точно как и демоны, рождаются в людских сердцах и душах. А у него и души-то нет. Да и сердце, вероятно, чёрствое.       Спасать кого-то от него же самого — как гоняться за собственным хвостом, только годами беспрерывно. И экзорцист гонялся. Бессмысленно, неблагодарно и не весть зачем, если дьявольская натура заботы никогда не требовала, да и отрицала долгие, долгие годы. И смеялась в лицо, обнажая аккуратные клыки, будто с особой, мягкой угрозой, так, на всякий случай. И лишь сейчас, опустив глаза на тщедушное, замёрзшее тело, Фудзимото встретится взглядом с изумрудом любимых глаз, и увидит там неподдельный страх. Щенячье, детское отрицание, застрявшие в горле хныки, и множество, огромное множество так и не сказанных слов. Которые он, похоже, уже не скажет.       Видение растворилось, стоило ему задержаться взглядом в зеркалах чужой души. И он исчез, забрав с собой тепло, любимый запах, тёплый баритон. И демон вновь остался беззащитен.       И он сбежит, поджав белёсый хвост. А в воскресенье — возвратится снова. И непременно с тем уродливым цветком.