Замена.

      Едкое утро небрежно переступает через наши тела. Как бы нечаянно споткнётся, ломая нервы, раздрабливая кости. Больно.       В какой-то момент Дазай понимает – ему больно. Больно сколько не физически, сколько морально. Прошло буквально пару месяцев с того происшествия, которое разделило жизнь шатена на «до» и «после». Он ушёл из мафии, решая ни коим образом теперь не пересекаться с ней. Оборвать все связи, сжечь все предметы, указывающие на членство в этой организации, искоренить из головы мысль об убийствах, переродиться. И у него был шанс уехать из города, сменить имя и фамилию, начать буквально всё с чистого листа, но он предпочёл родной портовый город, заведомо зная, что рано или поздно споткнётся о те же грабли. Которые сейчас посапывали мирно рядом в постели. Дазай нервно усмехается, взглядом скользя по огненно-рыжим волосам Накахары, завороженно наблюдая как монотонно вздымается грудь. Шатен облизывает сухие губы, переводя взгляд куда-то в стену, вновь погружаясь в омут мыслей.       Прошло пару недель с глупого, якобы ничего незначащего «Чуя, кажется, ты мне нравишься», но запоздалое осознание решило явиться на бал только сейчас, маяча ужасной мыслью в голове, сметая порядок, вселяя хаос и иррациональность. Чуя прекрасен и самодостаточен, за ним хочется тянуться, как за чёртовым солнцем, чтобы после обжечься и сгореть к чертям в этой жаркой патоке. Таким напарник оказался и в постели.       В тот вечер, когда Дазай уже потерял счёт дням своего запоя, Накахара решил объявиться в том же баре, в котором отсиживался и горе-самоубийца, проглатывая с алкоголем литры ужаса от осознания мысли, что его горячо любимого Одасаку больше нет. И не будет.       Пальцы Накахары, облачённые в чёрную ткань перчаток, дрожали. Это было отчётливо видно, когда он в очередной раз подносил к сухим устам граненный бокал, в коем плескалась сорокаградусная жидкость. Нынче они по разные стороны, и всё же не враги. В голове эта мысль не укладывалась у обоих, а добивали воспоминания о проведённых вместе ночах после тяжёлых миссий, где Дазай снимал свою маску паяца и молчаливо обрабатывал раны рыжеволосого, а последний в свою очередь лишь шипел, терпя физическую боль. В те редкостные моменты ненависть к друг другу магическим образом улетучивалась, порождая ненасытную тягу к друг другу. И Накахара тогда отметил про себя, что Дазай единственный, кому он действительно может открыться. Дико. И когда наступали самые тяжёлые моменты, когда ему было тяжело, невыносимо, даже не жизнеспособно, он приходил именно в кабинет кареглазого с уже подготовленной бутылкой дорого виски. Он не искал утешения в словах Дазая, ему вполне хватало того молчаливого понимания и составления компании.       И сейчас, спустя пару месяцев, он вновь приходит якобы по случайности в тот же бар, где ошивается не первые сутки Осаму. Но приходит не с чувством поражения, отнюдь, он чувствует себя победителем. Правда, что-то болезненно колет под рёбрами, стоит поймать на себе вымученный взгляд Дазая.       — Как давно ты нормально спал? — вполголоса спрашивает Накахара, краем глаза наблюдая за собеседником.       Выражение лица сменяется одно за другим, но останавливается на чуть сдвинутых бровях, а короткие густые ресницы подрагивают, собственно, как и губы. Весь его вид говорит, что он не верит услышанному, но всё же собирается с мыслями и произносит:       — Это то, о чём я думаю?       Накахара победно усмехается, чем вызывает недовольство на лице экс-мафиози. Не каждому удавалось обескуражить Осаму Дазая, который обычно сам всех оставлял в дураках.       — Это то, о чём ты думаешь. Или ты не хочешь этого? — вскидывает рыжую бровь, бросая хмельной взгляд на шатена.       И последний ничего не отвечает, тупя взгляд на виски перед собой. Явно задумался.       — Решайся, дважды не предлагаю, — торопит его Чуя, спрыгивая с барного стула и направляясь к выходу.       И вот так они оказались в одной постели, естественно переспав. Первый их секс был отвратителен, поскольку оба эгоистично думали только о собственном удовольствии, то и дело ругаясь и решая, кто будет сверху. Скажи Осаму Дазаю пару дней назад, что его будет трахать его бывший напарник, он бы сиганул с крыши, лишь бы не дожить до этого момента. Но как оказалось после, когда они вновь стали работать складно, прислушиваясь к желаниям друг друга, секс между ними может быть весьма крышесносным.       А после Дазаю наскучило и ему взбрело в голову добавить перчинки в их «отношения». Бросил Накахаре на завтрак недвусмысленное «ты мне нравишься», а после ушёл и не объявлялся в течении недели. Манипулятор? Определённо. Как и ожидалось, Чуя весьма легко поддался уловке и добровольно посадил себя на цепь, открывая себя с неизвестной для Дазая стороны и отдавая всего себя на растерзание любимых перебинтованных рук.       От воспоминаний о прошлом его отрывает протяжный стон. Шатен с полуулыбкой наблюдает, как Накахара потягивается в постели, а после скидывается с себя одеяло, недовольно выдавая:       — Жарко.       Осаму пожирающим взглядом скользит по обнажённым изгибам любовника, мысленно пересчитывая оставленные им же засосы. Ровно тринадцать, специально старался в сие прекрасное число. Довольно улыбается, вновь прикрывая глаза и лишь прислушиваясь к вновь мерному дыханию Чуи. И он почти проваливается вновь в объятия сна, утопая в сладкой неге утренних лучей и физического удовлетворения, как чувствует тяжесть чужой головы на своей груди. Дышать становиться заметно сложнее, но Осаму почему-то решает об этом умолчать, ловя момент и запуская костлявые пальцы в копну рыжих волос.       — Ты любишь меня? — сиплым голосом спрашивает Накахара, слегка приподнимая голову, чтобы заглянуть в чужие глаза, а после падает обратно, осознавая, что его собственным очам ещё долго придётся привыкать к ярким лучам утреннего солнца.       Дазая вопрос вводит в ступор. Он об этом никогда не думал. Ляпнул однажды ради интриги, но не думал о мафиози в таком ключе. Да, они делили постель. Да, они вместе стали проводить больше времени, чем прежде. Да, шуток со стороны Осаму стало в разы меньше, а на их месте появились горы комплиментов. Но Дазай не умеет любить. Так было всегда и будет, но сейчас сердце, что темнее ночи, неустанно пытается доказать обратное, набатом стуча в груди.       Дазай больше не умеет любить. Его сердце было навсегда похоронено под тремя метрами земли и осталось в могиле единственного человека, которого Осаму действительно л ю б и л. А Чуя стал лишь слепой заменой. Как ни погляди, а ярко рыжие волосы и небесно-голубые глаза извечно напоминали об Одасаку. Всего лишь замена для его разбитого к чертям сердца. Пластырь, который Дазай лепит себе на душу, а под ним только образуется ещё больший гной. Но что если перестать жить прошлым и отдаться тому, что сейчас имеешь?       Этакий полушаг от принятия любви. От признания самому себе. Но мозг прекрасно знает, что это всё гиблое дело, даже начинать не следует. А сердце буйное не слушает, бьётся в агонии, доказывая, что всё ещё живо. Всего лишь полушаг, рушащий всю уверенность. Всего полушаг и он проиграл.       — По крайней мере я к тебе привязан титановой цепью, — даёт неоднозначный ответ Дазай и дарит лёгкий поцелуй в макушку.       А Чуя лишь сдерживается, чтобы не захлебнуться комом в горле, прекрасно зная Дазая, его чувства к похороненному другу, в памяти держа, как Осаму целовал хладные губы мертвеца. Он всего лишь замена. И большего просить не в силах.